Домой я пришёл уже поздним вечером. Спать не лёг, да и не смог бы. Всё-таки мне передалась эта общая тревожность, и хотелось быть начеку. Валялся одетый на собранном диване и смотрел в окно. Ничего там не было видно, кроме поблёскивающей в свете фонарей водяной пелены. Только темнота и глухая плёнка воды. Только дождь стучит по жестяному подоконнику который день подряд. Последние ночи я уже слышу во сне этот долбящий по голове надоевший звук… А ведь ещё несколько дней назад я считал его уютным! Особенно осенью, когда после длинного дня и надоевшей школы падаешь на диван, прихватив на пузо ноутбук. По жестяному подоконнику барабанит дождь, а ты в тепле, и глаза сами закрываются, хоть ты и хотел поиграть ещё часик. Но когда все вокруг сходят с ума от дождя… Тогда уютный звук превращается в бой барабанов наступающей армии, а ты лежишь как дурак и думаешь: далеко ли она ещё?
Я включил телик и стал листать каналы: надо чем-то себя занять. На местном в это время обычно уже ничего не показывают, но сейчас было. Студия непривычно светлая: лампы едва не бьют в глаза, как в операционной. От этого света всё изображение казалось огромным белым пятном с одинокой тёмной фигурой посредине – ведущей. Светлая рубаха сливалась с белым светом, как будто в белизне парит одна голова, обрезанная линией ворота. Только лямки зелёного сарафана с какой-то этнической вышивкой обозначали границы плеч. Светлые волосы – и всё. Ведущая сидела странно: низко-низко опустив голову, словно плохо видит или сама засыпает. Лица не было видно. Низко опущенная голова и кусок сарафана, парящие в бездне, как если бы крупным планом показывали висельника.
Наверное, там внизу всё-таки был стол, за которым она сидела, и планшет на нём, по которому она читала текст. Но то ли стол был белым, то ли так играл свет – я видел только опущенную, как у висельника, голову без лица и лямки сарафана… И бубнила она что-то неразборчивое. Не говорила, как положено диктору, а бубнила, как беззубая старуха, которая к тому же ещё и устала.
Я сделал погромче, пытаясь расслышать это странное сочетание звуков.
– Смоет вас ко всем чертям! – чётко послышалось сквозь неразборчивый бубнёж. Ведущая так же, не поднимая головы, мелко закивала, словно подтверждая свои слова, или это и правда больная старуха. – Смоет в канализацию, где вам и место!..
Я, кажется, подпрыгнул на кровати и стал протирать очки. Голова в телевизоре поплыла пятнами, но я всё равно видел, как она мелко кивает, почти касаясь волосами невидимого стола. Её голос постепенно становился ниже и протяжнее, как на медленной перемотке:
– Собаку ранили. Плачет собака. По хозяину плачет. Сильный, сильный дождь…
Я нацепил очки и схватил телефон: позвоню деду Артёму! Надеюсь, сегодня его бессонница не подвела: пусть глянет, что идёт по местному каналу, пусть скажет, что я не один это вижу! Нажал на «вызов» и ждал гудка, не отрывая глаз от сумасшедшего телика. Ведущая так же бубнила своё неразборчивое заклинание – казалось, сейчас послышится заунывная музыка бурятских шаманов. Гудка не было, и я на секунду отвлёкся на телефон – посмотреть, идёт ли вызов или я с перепугу нажал не туда.
– Ты всё-таки бросил их! – ведущая подняла голову и улыбнулась, обнажив мелкие редкие зубы, каких не бывает у людей.
Я открыл глаза и уставился в немой выключенный телик. Приснилось? Телевизионный пульт чернел на подоконнике, с дивана я бы не дотянулся. Телефон валялся на полу, я схватил: 2:15. Первым делом я полез в журнал вызовов, хотя уже и так ясно, что никому я во сне не звонил… Чисто.
Дождь настойчиво стучал в окно, долбил как кулаками, и стекло странно поскрипывало. Я вскочил и прислонился к стеклу, заслоняясь от света ладонями. За дождевой плёнкой двора было не видать, как там всё залило. Наверное, я ещё толком не проснулся, потому что не думая распахнул окно, высунулся – и завопил. За шиворот хлынула ледяная вода, ухватила за шею и держала как живая. Холодно.
Дождь с силой долбил меня по затылку и шее, внизу во дворе фонари отражались в озере. Гордо проплыл отцовский шлёпанец, ткнулся в забор, крутанулся и завальсировал обратно. Не убранная ещё неделю назад садовая тачка наполовину скрылась под водой и сама была полна воды, которая стекала по краям радостным водопадом.
…Только дерево торчало на своём месте как ни в чём не бывало. Жирная берёза, больше чем в обхват толщиной, почти растерявшая белый цвет. Я мелким её побаивался: в книжках берёзка тонкая и в лесу, а эта прямо чудовище растительного мира.
Где-то рядом с чёрной берёзой, уже под водой, была клумба с Катькиными маргаритками. Они невысокие, и уже ни лепестка не видно.
Сверху и со всех сторон сразу взвыл, рявкнул в уши пронзительный визг. Я отпрянул от окна, с мокрых волос сразу закапало на пол («Смоет вас ко всем чертям!»). Звук снаружи не замолкал, он выл, выл… Где-то за окном кто-то крикнул, что-то шумно плеснулось, а звук выл и визжал, пронзительный, бросающий в дрожь, я успел закрыть окно, прежде чем понял, что это сирена. В Новых домах воет сирена. Надо бежать.
Я рванул в отцовскую комнату (где-то у него там были штаны для болот и рыбалки), а пока искал, набрал номер деда Артёма и слушал гудки. Надеюсь, он не оставил телефон в Катькиной комнате? Ещё гудок. Оставил. Сейчас вскочит Катька… Ещё и ещё. Ледяной женский голос сообщил, что абонент не отвечает. Попробуем ещё разок… «Абонент не отвечает. Вы можете оставить голосовое сообщение…» Ничего, вскочит сейчас дед Артём, сирена кого хочешь разбудит! Руки тряслись, пока я натягивал здоровенные отцовские штаны поверх своих, пока перекладывал туда-сюда телефон… Телефон обязательно надо взять. Я сунул его в карман джинсов, передумал, затолкал в карман рубашки – нет, и там намокнет… С телефоном в руке я сбежал на первый этаж. Сапоги, дождевик, всё-таки надо убрать телефон в карман рубашки… А сирена всё выла.
Вода поднялась. У крыльца осталось три ступеньки, остальные залило. Я спускался. Раз ступенька, два ступенька, три ступенька – оп! И воды уже по колено! Я чуть не поскользнулся на последней ступеньке, но удержался за перила. Стою. Если у меня во дворе по колено, то деда Артёма с Катькой уже затопило.
Шагать по колено в воде не очень-то удобно. Хорошо хоть течения толком не было. Я вцепился в дерево, шагнул раз, шагнул два – можно без него. Главное, не споткнуться о невидимую теперь клумбу, не нырнуть в затопленную канавку… Да тут идти-то всего ничего!
Я отпер калитку, и с улицы на меня бросилась вода. В первую секунду я подумал, что меня сейчас унесёт – так быстро и неожиданно это произошло. Но у страха глаза велики: низкий поток-плевок брызнул и отошёл назад. Теперь надо нашарить ногой порожек калитки, чтобы не споткнуться… Нащупал сапогом, перешагнул: раз-два – вот я и снаружи.
Никто не спал. В домах горел свет, где-то вдалеке перекрикивались люди. Грязная вода внизу отражала свет фонарей: светло как на праздник. Дождь с его шумом и блеском только добавлял праздничной атмосферы. Казалось, сейчас начнут взрывать петарды и поздравлять с Новым годом. И холодно очень, наверное, поэтому я так подумал. Ничего, сейчас быстро добегу до деда Артёма…
Навстречу мне плыла резиновая лодка с пассажирами. Неужели мои выбрались?! Я рванул к этой лодке, вздымая брызги, завопил: «Дед Артём!» Я ещё не видел, кто там, но очень хотел, чтобы это был он. Лодка шла быстро, а мне казалось, что это я бегу, хотя какой там! Ещё несколько метров я был спокоен, пока лодка не вошла в свет очередного фонаря.
Я разглядел шапку с заячьими ушками Ленки Петровой, Катькиной подружки по садику, фигуру дяди Коли, яркую куртку тёти Лизы и кого-то ещё… Глупо, но я готов был разреветься в этот момент.
Мы поравнялись. Дядя Коля заслонился от света фонаря, разглядывая меня (я стоял в тени).
– Ромка?! – он вопил, перекрикивая сирену. – Ты куда пешком?! Там по пояс!
Как будто сам не знает! Я махнул рукой дальше по улице, где домик деда Артёма.
– А лодка-то ваша где?
– Так у них…
– Погоди, подвезу. Сейчас своих в Новые дома закину, там сухо должно быть…
Я посмотрел назад. Там сиял разноцветными огнями небольшой холм, где торчали аккуратненькие, как с картинки, новые дома. Я не люблю там бывать: там полиция, поликлиника и ветеринарша, которую ненавидит Катькин Микки. Если человеку надо в Новые дома – значит случилось что-то плохое. Ледяная вода холодила сквозь отцовские болотники. В лодке я, наверное, смогу хоть капельку согреться. Но «Погоди…». Я быстрее добегу, чем они доедут до этих Новых домов, да сядут там на мель, да выберутся, да ещё…
– Добегу, спасибо!
– Смотри, вода ледяная!
Потому и бегу. Я пошёл быстрее. Дом, ещё дом, ещё…
В воздухе стоял странный запах: реки, канализации и мокрой шерсти. Сильный, как будто Микки только вылез из реки и дрожит от холода у меня на руках. «Собака плачет», – пронеслось в голове. И этот жуткий оскал ведущей…
Я подумал почему-то о Найде, собаке Галины Ивановны, воспиталки из Катькиного садика. Микки-то маленький, не на цепи, а в доме, а Найда… И живёт она ниже меня по улице. Не так низко, как дед Артём, но всё равно там небось уже по пояс. Вытащил телефон и, пряча под капюшоном, нашёл номер Галины Ивановны. Она сразу ответила:
– Вижу, Рома, вижу, не сплю. Никто не спит. Но всё равно спасибо. Завтра, похоже, выходной, справитесь? – это она про Катьку, которая завтра точно не пойдёт в детский сад. Странно люди себя ведут, когда их заливает.
– Собака! – Сирена выла, и дождь оглушительно колотил по моему капюшону. Я орал, не соображая, что меня-то нормально слышно, это мне… – Собака! – Но Галина Ивановна сразу поняла:
– В лодке, со мной. В больнице эвакуационный пункт, знаешь, да? Надеюсь, с ней не прогонят.
– Цела?! – я рявкнул это так, что сам вздрогнул. («Собаку ранили, собака плачет».)
– В полном порядке! – Я, кажется, расслышал, как она улыбнулась.
А мне было странно тревожно: «Собака плачет…» Я чуть не попросил позвать её к телефону, но вовремя прикусил язык:
– Извините. Мне надо бежать. – Надо. Ещё несколько домов.
Я вытер рубашкой уже забрызганный телефон и ещё раз набрал деда Артёма. Ну что там у вас, ну сколько можно спать, когда никто не спит?! «Абонент не отвечает…» – с досады я так впихнул телефон в карман, что нитки треснули. Не утопить бы.
Вода прибывала с каждым моим шагом, я знал, что это я спускаюсь вниз по улице, туда, где глубина, а всё равно казалось, что это дождь-великан наливает воду с такой скоростью, как в кастрюлю. Холод понимался выше по ногам, ступней я уже почти не чувствовал. И ещё странно мёрзли пальцы на руках, как будто сейчас и впрямь Новый год.
В свете фонаря впереди меня дрейфовали чьи-то дрова. Небольшие колотые полешки, вроде не зашибёт, а боязно. Дождь беспорядочно лупил по ним, будто пытаясь утопить, но они держались стайкой. Или плотом, собранным из «Лего», перекрывшим улицу-реку во всю ширину. Одно ткнулось мне в руку, другое попалось под ноги, за ними меня обступили все. Я споткнулся обо что-то невидимое, схватился за воздух – и полетел вперёд. Вода шибанула в нос, и я корнями волос почувствовал, как она смыкается над головой. «Вас всех смоет!» Вынырнул, больно получив по голове, смачно сморкнулся водой и закашлялся. Вода не хотела оставлять меня в покое, она толкалась в носу и щипалась. Я кашлял, чуть не стукаясь носом о дрова, где-то на задворках мысли отметил, как поднялась вода, что они так близко, кашель не давал открыть глаза, а когда я всё-таки прокашлялся и открыл их, стало темно.
Несколько секунд я не мог понять, что произошло и где я. Вроде тот же стук дождя по капюшону, тот же блеск капель на очках – только темень. Ни фонарей, ни окон, я даже не видел световой разницы между небом и землёй… И водой – где там эта земля! Электричество вырубили. Только далеко за моей чёрной улицей на холме горели огоньки Новых домов.
Из дров я выбирался в полной темноте: глаза не желали привыкать, я чувствовал себя как с повязкой на глазах и с барабанами в ушах из-за этого дождя. Впереди меня с шумным плеском тоже кто-то шёл. Я прибавил шагу и даже вытянул руки, чтобы не налететь на него в темноте. Он шёл, кажется, чуть правее, там, где заборы…
– Кто здесь?
– Ау! Ромка, ты? – Мишка-выскочка, мой одноклассник. Этот голос я узнаю в любой темноте. Мишка из тех людей, кого дед Артём зовёт «к каждой бочке затычка». Я даже не удивился, что его сюда принесло, хотя живёт он в Новых домах. Чтобы Мишка да отсиживался дома, да пропустил такое зрелище!
– Я… Чего тебе дома-то не сидится?
– Полегче! – Мишка фыркнул, сделал ещё несколько громких шагов и вцепился мне в плечо. – Я ночью в окно глянул: дай, думаю, спущусь, посмотрю, как внизу дела. У твоих всё затопило. Сейчас метнусь за лодкой…
– А сразу взять не мог? – Кажется, Мишка пожал плечами. – Погоди, есть у них лодка, я с вечера надул. Ты в дом стучался?
– Нет.
– И я дозвониться не могу.
– Так бежим!
Я не успел возразить, Мишка, шумно плескаясь, развернулся в воде и пошёл впереди меня. Он скользил рукой по заборам – наверное, чтобы не потеряться в этой темноте. А мои глаза уже начали привыкать. Я видел крышу нужного дома и старался не гадать, что увижу внутри, когда дойду.
– Ты не зевай, ты рыбу высматривай, – поучал Мишка. – Если река разлилась, а она разлилась, рыба будет в каждом огороде. Так пойдёшь за укропчиком – а принесёшь уху, – он засмеялся, и я ему чуть не врезал: не до смеха мне было. Мишка перекрикивал шум дождя, рассуждая о своей рыбалке, а когда подошли к дому, завопил «Дед Артём!» – как ни в чём не бывало.
Вместо ответа ему досталось распахнутой створкой ворот. За ней распахнулась другая, но я был уже начеку и поймал. Лодка с дедом Артёмом и Катькой важно выплывала на дорогу.
– Ромка, сработало! А я телефон утопила, дед сказал, что ты теперь сойдёшь с ума! – Я не видел Катьку – только тёмный силуэт, маленькую тень в маленьком остроконечном капюшоне. И тень побольше – дед Артём.
– Да он уже сошёл, погляди-ка! – Лодка остановилась, покачиваясь, и в воде блеснул свет фонарика. – Видала: прибежал по воде аки посуху! Да ещё другана с собой притащил. Я же говорил, не просплю – чего прискакали?