Этот потоп будто вымыл у нас всё хорошее, что ещё оставалось. Не смыл – соскрёб словно краску с машины весь глянец, обнажив старые шрамы и вмятины, понаделав новых. Никто всерьёз не думал, что это произойдёт, даже баба Галя, которую мой отец называет не иначе как «мадам Паника», не предполагала, что будет так. Таких вещей не ждёшь, даже если думаешь о плохом. Они просто врываются, и ты с опозданием понимаешь, что всё может быть ещё хуже.
Дорога превратилась в широкий мутный ручей, она бежала под ноги, радостно омывая наши грязнющие сапоги. Мои когда-то были синими, а Катькины – оранжевыми, как гусиные лапки. Она старалась шагать шире, чтобы поспевать за мной, от этого в ручье-дороге поднимались маленькие волны. Одна плеснула особенно удачно, и мне залилось в сапог.
– Кать!
Катька молча глянула на меня из-под капюшона.
– Кать, я понимаю, что дождь и что я размечтался, но я хотел бы дойти до дому с сухими ногами.
Она вытерла кулачком мокрую физиономию и пожала плечами:
– Да, Рома, ты размечтался. Но я не нарочно, правда.
Дождь стучал по голове (вообще-то по капюшону дождевика, но шёл этот дождь уже не первый день и натурально капал на мозги). Канавки у домов переполнились мутной жижей, она выходила из берегов и впадала в ручей-дорогу. Ещё не поздно, а уже почти темно из-за тяжёлых туч в небе, которые и не думали расходиться. Вода просачивалась мне за шиворот через порванный утром дождевик. Мы с Катькой брели, разгоняя воду сапогами.
– Вас в садике хоть гулять выпускали?
Катька покачала головой:
– Линванна говорит, что вместо двора теперь бассейн, а у нас для бассейна справок нет… Весь день вырезали из бумаги глупых зайчиков. В школу хочу!
– Бойся своих желаний…
Этой осенью Катька должна пойти в первый класс, и мы с дедом Артёмом коротаем вечера, по сотому разу пересказывая Катьке свои школьные истории. Так, всякую ерунду: кто кому компот за шиворот вылил, кто опоздал на школьный автобус и приехал на попутном ассенизаторе… Катька слушает открыв рот и просит пересказывать снова и снова, потому что таких историй у нас немного даже на двоих. По-моему, она считает школу вечным праздником непослушания, где не гонят спать, не заставляют есть, да ещё и позволяют развлекаться.
– Там не так весело, как ты думаешь. Я вот совсем туда не хочу.
– Потому что ты нытик, Ромка!
Лёхе я бы врезал за такие слова, но его сестре можно всё. Быстро, чтобы не успеть подумать о грустном, я подхватил Катьку поперёк живота и закружил:
– Вот сейчас нытик кого-то плавать научит!
Катька завопила и расхохоталась, перекрикивая ливень:
– Молчу-молчу, пусти…
Я поставил её на дорогу-ручей, и Катька сразу посерьёзнела:
– Вообще-то мне и правда надо учиться плавать. Баба Галя говорит, что скоро нас совсем затопит.
– Ерунду говорит. Ты ж её знаешь: у неё каждый год – конец света.
Катька мотнула головой:
– И дед говорит, что таких ливней давно не было. А тот, что был, когда дед был ещё маленьким, устроил такой потоп… – она помолчала, наверное, представляя себе этот самый потоп. – Ром, а если мы спрячемся на чердаке, мы не утонем?
– Если дом не смоет, то нет…
Катька ошалело посмотрела на меня: похоже, такой жуткий сценарий в её головке не прокручивался. Спасибо, Рома, за новую фобию.
– Так! Никто не утонет, нет никакого потопа. Река не разлилась, я утром проверял.
– Правда?
Ещё какая правда!
Из-за этого дождя все будто сошли с ума: вчера по местному телевидению вместо кино крутили наводнение, которое было у нас лет пятьдесят назад. Разрушенные дома, вымытые огороды, тяжёлая машина болтается на воде, как поплавок… Это называлось у них «Документальный фильм», как будто от этого легче.
Баба Галя, не к ночи будь помянута, на днях поймала меня у магазина и попросила помочь. Я думал, только с сумками, – не-а. Когда я втащил её пакеты в дом, она прошагала на кухню, торжественно стянула вязаную салфетку с маленького телевизора и велела тащить его на чердак: «А то затопит нас, как я «Новости» смотреть буду!»…Я мог бы сказать ей многое, пока затаскивал этот сундук со сказками по древней откидной лестнице без перил; пока пропихивал в люк и пока держал, ожидая, когда баба Галя вскарабкается сама и решит, куда его там ставить. Конечно, промолчал, как всегда.
Даже мой отец, спокойный как танк, нервничает. Утром он ушёл на дежурство. Обычно он не будит меня, каникулы всё-таки, а тут растолкал, только чтобы сказать: «На рыбалку без меня не ходи». Как будто я собирался! Я что-то проворчал, не посыпаясь толком, а позже, когда встал, сперва решил, что приснилось. Но потом посмотрел в окно и побежал к реке.
Мне показалось тогда, что в деревне и не рассветало. Бесконечная серая туча словно накрывала дома старым прабабкиным платком. Когда я сам был как Катька и болел, прабабка заставляла меня дышать горячей картошкой, а сверху на голову накидывала свой серый платок. Пар был горячущий и обжигал, но я боялся не его, а платка. Тяжёлый, серый, перекрывающий нормальный воздух и свет… Мне каждый раз казалось, что это навсегда, что я уже не подниму головы, этот жуткий платок поглотит меня как вода. Вода.
На улице никого – оно и понятно: все на работе или прячутся по домам, а мне тогда казалось, что я остался один. В этой бесконечной воде, под этим серым платком, закрывающим солнце. Я, вода – и больше никого.
Я не заметил, как Юрич оказался рядом. Сперва услышал запах кислятины, знакомое шуршание куртки, а уж потом узнал этот наглый голос:
– Двенадцать часов, все порядочные люди на работе уже!
Я привык это слышать за последние месяцы, и ответ вышел сам собой:
– А что ж вы-то туда не идёте?
– Я серьёзно! Долги надо отрабатывать! – Юрич сцапал меня за шиворот дождевика и развернул к себе. Дождь заливал его красное худющее лицо, похожее на макет мышечной системы в кабинете биологии. Ко лбу прилипла прядь волос, и с неё стекло вниз, повиснув под самым кончиком носа противной каплей, будто у Юрича ещё и насморк. Фу!
Это безкожее существо достаёт меня с самой весны. Оно считает, что Лёха не доработал у него положенный срок и какой-то там аванс остался должен. Это чушь, мы оба это знаем. Просто ему нужен работник в магазине, а я меньше всего на свете хочу работать на Юрича.
– Ничего он вам не должен. А я тем более.
– Ты что такое несёшь?! – он притворился, что злится. – Да я, если хочешь знать…
– Не хочу. – Мне понравилось, как это прозвучало. Он даже на секунду опешил. Я дёрнулся вперёд и услышал, как хрустнули швы дождевика. Держит. Под плащ тут же полилась вода, омыв позвоночник длинной струйкой, это было последнее, что оставалось на мне сухого: спина! По коже тут же побежал холодок, аж до пальцев ног, и меня передёрнуло. Вот привязался! За что я, почему я?! «Потому что Лёхи больше нет», – мелькнуло в голове.
В нос толкнулась непрошеная слезина, и Юрич это как-то заметил. Отпустил мой порванный дождевик и даже отступил на шаг:
– Иди, нюня, никто тебя не трогает!
Я пошёл к реке. Слезина застряла на выходе, превращая и без того мутный пейзаж в кучу серых пятен. Юрич ещё орал мне в спину:
– Если ты к реке, то она не разлилась! Можешь идти домой, к папке!
Вот откуда он знает?!
К реке я, конечно, сходил, не верю я этому Юричу. Вода здорово поднялась, но отвесный берег пока удерживал реку. Я долго возился с прутиком, замеряя, сколько ещё берега осталось до воды, как будто что-то в этом понимаю. Когда пытаешься успокоиться, начинаешь измерять, рассматривать то, в чём ни черта не смыслишь. То, что тебя пугает. Хотя меня скорее пугал не потоп, а то, что все его боятся. Это как зараза.
…Я даже сделал ногтем насечку на своём прутике и припрятал его, как будто завтра собираюсь вернуться и сравнить, как поднялась вода. А может, и правда собираюсь. Нет уж, завтра – ну, может, послезавтра – этот дождь кончится. Ну должен же он кончиться когда-нибудь, так почему не завра?
– Правда. Я замерял уровень воды, Кать. Там ещё вот столько до берега. – Я развёл руки, будто показываю, какую рыбу поймал. Выходила не очень большая.
Катька недоверчиво посмотрела на мою воображаемую рыбу:
– А это много или мало? А если дождь не перестанет, то за сколько он зальёт это вот?.. Ой, ты же с утра ходил, может быть, сейчас уже!..
– Так! – Я не знал, много это или мало. – Давай знаешь что сделаем? Зайдём сейчас ко мне, отыщем у отца в гараже резиновую лодку… И надуем у вас на веранде!
Катька расхохоталась:
– Ты что такое говоришь!
– Это чтобы ты улыбалась. А если увидишь, что лодка уже дрейфует, бери деда и плывите в Новые дома. Они высоко, их небось не зальёт. Ну или к нам. У нас второй этаж есть.
…И дом у нас покрепче вашей развалюхи. Но этого я вслух уже не сказал. У нас с отцом двухэтажный кирпичный дом, наверное, самый высокий из старых домов в деревне, чтобы его снести, нужна не вода, а динамит. По совести, надо было уже тогда пригласить Катьку и деда Артёма к себе, а не выдумывать эту чушь с лодкой. Только дед Артём ни за что не пойдёт, пока их с Катькой домик не зальёт по колено.
Лёха мне говорил: «Не бросай моих». Я и не бросаю, но дед Артём яростно отстаивает свою независимость. Когда я захожу к ним по дороге в магазин узнать, не надо ли чего, он говорит: «Я сам сбегаю». Сбегает, конечно, потом, если не забудет. Он мне даже дрова колоть не даёт: «Я сам», «Я мужик», «Из меня ещё песок не сыплется». Дрова для них с Катькой я колю потихоньку, пока дед Артём спит (днём он часто засыпает в своём кресле перед теликом). Тут главное – вовремя остановиться, ведь он может проснуться в любой момент, выйти во двор, да и наорать на меня, не щадя Катькиных ушей.
Самое дурацкое в этой ситуации, что дед Артём всё это делает, чтобы Катьке не было страшно. Чтобы она думала, что дед у неё ещё о-го-го и в обиду не даст. Катька маленькая, она тяжелее всех переживает эту глупую смерть Лёхи. Пока Лёха был жив, старик позволял себе все стариковские слабости: косить от домашней работы, не знать компьютера и даже игровой приставки. Первое, что он сделал, когда Лёхи не стало, это попросил меня научить его играть в «Мортал комбат» («А то как я ребёнка-то укладывать буду?!»). Лёха с Катькой всегда по вечерам долбились в эту игрушку вместо сказки на ночь.
Наш двор тоже порядком залило. Стриженая трава ещё торчала из воды кое-где, но у гаража, где ямы поглубже, уже плавали отцовские шлёпанцы.
– И у вас бассейн! – рассмеялась Катька.
– Знаешь что? Давай ты пойдёшь в дом обсыхать, а я сбегаю к твоему деду и попробую привести его сюда. Наверное, вам сегодня лучше заночевать у нас, мне будет спокойнее.
Катька надула губы:
– Не хочу оставаться одна!
Пришлось быстро хватать лодку, насос и шлёпать обратно по лужам в сторону деда Артёма.
Он уже стоял на крыльце, когда мы подошли. В чёрном дождевике, почти невидимый в сумерках, он был похож на монаха из фильмов про Средневековье.
– И где мы гуляем?!
Катька подбежала к нему, поднимая по дороге фонтаны и маленькие волны:
– Рома нам резиновую лодку принёс, чтобы мы уплыли, если дом затопит! Сейчас как надуем!
– Надуем! – передразнил старик. – Марш переодеваться! – он подтолкнул её к двери, и Катька послушно забежала в дом.
Я поднялся на крыльцо и несколько секунд стоял под навесом, давая воде стечь. С дождевика, сапог и со штанов сбегали по ступенькам весёлые ручейки. Вошёл на веранду вперёд деда, на ходу сковыривая сапоги, полные воды, скинул дождевик – и как будто сразу стало суше. Дед Артём встал у двери, наблюдая, как я стаскиваю мокрую футболку и ею же вытираюсь. Молча сдёрнул с верёвки под потолком полотенце, протянул мне:
– Ты правда, что ли, лодку принёс?
Я не слышал насмешки в его голосе, а всё равно захотелось оправдаться:
– Это чтобы Катька не боялась. Сейчас надую, пусть будет у вас. Вон к той стене оттащим, она небольшая…
Старик молча кивал – значит он правда верит в потоп? Может, попробовать…
– Не хотите у нас заночевать? Отец на дежурстве, я один…
– И что, боишься, что ли?
Я промолчал. Говорил же: старика не переупрямить.
– Ну вот и всё. Я такой потоп видал, когда ещё сам был как Катька, не просплю небось. И её вытащу.
Что ж, он всегда жаловался на бессонницу.
Мы стали надувать лодку. Прибежала Катька, уже в сухом, и радостно путалась под ногами. Её верный Микки всё пытался попробовать лодку на зуб, но у него пасть так сильно не раскрывалась. Дождь за тонкими стёклами веранды стоял стеной, темнело, и ничего не было видно за окном – только пятна-фонарики во дворах, размытые водой.