Но вот и Бизерта. Что такое Бизерта? Бизерта – сказка, пятилетний сон, красивый и фантастичный. Бизерта – это море, как беспредельный темно-синий сапфир в оправе золотых берегов, песков пустыни. Волна прозрачная зеленым изумрудом переливается на солнце. Кружево белой пены лобзает золотой песок. Море, порою спокойное – зеркало ясной небесной лазури и ярких бриллиантовых звезд; порою бурное, мрачное, черное, с гневом и ревом разбивает могучие волны о белые скалы своих берегов.
На плоской вершине Джебель-Кебира высоко над морем у ворот мертвой крепости тихо и мерно шагал бронзовый часовой. Красным маком горела на голове его феска, раскачивались голубые шаровары на ходу, и белый плащ, подбитый малиновым сукном, ниспадал с плеч живописными складками. Он был одинок на этой вершине, этот араб колониального войска, и было ему скучно у железных ворот каменного форта. Там, куда устремился его взор, разрезая синюю равнину моря стальными носами, шли военные корабли. За кормой их реяли белые флаги с голубыми крестами, а на мачтах развевались французские флаги. Линейные корабли, крейсера, миноносцы, подводные лодки, транспорта шли с моря в Бизерту, направляясь в канал. Что за суда, какой нации? – подумал солдат, знавший только флаг французский да тунисского бея.
Шаги за ним, он оглянулся; взял ружье к ноге, встал смирно. Пришла смена часовых с разводящим. Вышел из крепости француз-сержант, позвенел ключами от боевых погребов и, указывая на идущие с моря корабли, сказал разводящему по-французски: «Вот идут русские, у них была революция, и они пришли искать убежище у нас, у французов». (Сержант читал газеты и увлекался политикой.) Сменный часовой еще раз посмотрел на корабли, и губы его повторили по-своему слова сержанта: «Русса, Русса, Алла малекум, Русса!» – и он побрел в караулку обедать и спать, бормоча на ходу свой идеал жизни: «Боку манжю, боку кушю, пе травайе».
А корабли тем временем входили уже в канал Бизерты и расстанавливались на якоря и бочки французским капитаном – над портом. Гремели якорные канаты, убегая в воду. Ярко-желтые флаги взвились на мачтах. Французский карантин покрыл русские суда. Никто не смел съехать на берег, никто не смел приехать к нам. Что за болезнь была на эскадре? Оспа, тиф или чума? Нет! Не того опасались французы: от тифа, чумы есть прививка. Мы шли из страны ужасной болезни: красной духовной проказы, и вот этой заразы пуще другой боялись французы. И вот «карантин» над судами… вот желтые флаги…
Около месяца простояли мы в Бизерте под желтым флагом, наконец нас узнали, оценили, поняли, сделали отбор на опустевший к тому времени пароход «Константин» и отправили его обратно в Россию. Дошел ли, не знаю, и куда пришел, не ведаю. Только желтый флаг слетел с мачты и земля… земля стала нам доступной. Комиссии из офицеров эскадры, из офицеров корпуса и представителей французских властей начали усердно объезжать лагеря, крепости и поселки, изыскивая место, где бы крепче, лучше и удобнее свить себе новое гнездо на чужом дереве.
Звучали имена «Надор», «Аин-Драхам», Сфаят-Кебир, Сен-Жак и многие другие. Для Морского корпуса был выбран Сфаят и Джебель-Кебир, та самая «высокая гора», с которой в день прихода эскадры смотрел удивленный солдат. Позвякивая ключами, прошел французский сержант, и тяжелые железные ворота крепости гостеприимно открылись навстречу первым русским переселенцам: капитану 1-го ранга Китицыну, его мичманам и гардемаринам. Они вошли в крепость, заняли форт и начали все приготовления к принятию Морского корпуса в недра французской крепости. Во дворе стояли фургоны с соломой для тюфяков, арабы-солдаты вытаскивали топчаны, сержанты выдавали чехлы и одеяла. Работа кипела в молодых энергичных руках. Быстро сколотилась и создалась 1-я рота гардемарин корпуса (Владивостокская).
Наступила моя очередь съезжать с «Генерала Алексеева». Спешно укладывали кадеты свое обмундирование и личные вещи в походные мешки и кисы. Получались довольно грузные кули. Возник вопрос: с ружьями пойдем, с ротным флагом или как нестроевая команда?
Узнали: французы берут оружие наше «на хранение», точно мы сами не умеем его хранить! Со скрежетом и чуть ли не со слезами укладывают кадеты жирно смазанные винтовки в парусину и зашивают тюками, чтобы не заржавели… ведь пригодятся когда-нибудь.
Раннее утро. Сыровато. Прохладно. В последний раз, пройдясь по палубе линейного корабля «Генерал Алексеев», который заменял нам родную землю – Россию, который вывел нас из красного плена, окинув его могучие обводы и священный флаг, простились мы со своим спасителем и сошли на палубу французского буксира. Помахали фуражками, прокричали «Ура!» и отошли по каналу. Прощай, родная земля! – теперь уж мы в Африке по-настоящему. Но где же негры? А вот и они! Подходим к пристани. На берегу взвод высоких солдат. Черные, живые, настоящие негры.
– Что это? зачем этот взвод? разве мы военнопленные?
– Нет, пожалуйста, не беспокойтесь, – предупредительно говорит любезный французский лейтенант, провожающий нас… в лагеря?.. Нет, в… баню! – Как можно? Сперва отмыться, продезинфицировать все вещи, а уж потом в чистые лагеря; а на негров не обращайте внимания: это не конвой, нет. Вы свободны здесь, как в любой стране, эти негры – проводники и ваша охрана от туземцев.
Перевожу кадетам своей роты речь французского офицера. Сдваиваем ряды, равняем фронт, и марш в дорогу. За спиной на плече не ружье, а сума, и сума претяжелая. Только ротный флаг впереди, да и тот в чехле. Ноги вязнут в песке, танки тяжелые, засиделись на корабле, отвыкли от походов; но гордость и ротная честь: идут красиво, стройно, сдвоенными рядами, держа равнение: вот-вот грянет песнь, русская, залихватская. Не ударят в грязь перед французом, да и перед неграми: солдаты ведь, хоть и черные, значит, знают толк в маршировке.
Солнце поднялось выше, стало припекать. Песок глубже, дорога тяжелей, становится жарко. Французский лейтенант бодро шагает рядом со мною и занимает разговорами о том, какую богатую культуру внесли французы в эту дикую пустыню и как расцвела Бизерта за 30 лет. Площадь озера, где стоят ваши корабли, говорит он дальше, равна Парижу и может скрыть весь наш флот; а гора Джебель-Кебир, где вы будете жить, по высоте равна Эйфелевой башне.
Но как ни интересны рассказы лейтенанта, идти все труднее и жарче, нестерпимо режут плечо два походных моих чемодана. Офицер их заметил, подзывает высокого негра и приказывает взять мои чемоданы.
– Ничего, донесу до места, – говорю я жертвенно; но сильная черная рука уже схватила мои чемоданы и, как перышко, перебросила их на могучее плечо.
– Тебе не тяжело? – спрашивает француз негра.
Он отвечает широкой улыбкой белых крепких зубов: ххыы! – и качает отрицательно черной головою. Какое облегчение плечу, жаль, что нет с нами фургона, он облегчил бы плечи всей роты.
Идем, идем; пески, да кактусы, да изредка стройные пальмы; а «бани» все нет да нет. Так прошли мы более часа, пока, наконец, на пригорке жидкого лесочка не увидали белого здания с черепичной крышей. Гигантские котлы, возле которых копошились негры-санитары и французский врач.
– Рота, стой! – скомандовал я. – Чемоданы долой! Сложить за фронтом!
Наконец-то! Какое облегчение. Кадеты стоят красные, разогретые – не по паркету шагать – по пескам Африки.
– Первый взвод! Вещи в дезинфекцию, люди в баню.
Вытаскиваем все кожаное: сгорит в дезинфекции; все остальное – черные санитары вилами в котлы, сотни градусов наконец убьют нашу мучительницу вшу. «Попила ты нашей кровушки, бледная, жирная, будет с тебя! Полезай в котел!» – острят голые кадеты, с удовольствием сбрасывая с себя одежду и белье и весело подставляя спину под теплый дождь.
Вхожу и я под душ. Испуганно срывается негр и шепчет на ухо: «Командир, пур офисье аппар, бян аппар, па савек ле матло!»
– Да это не матросы, – успокаиваю я моего заступника, – это мои кадеты, мне ли их стесняться идти вместе в воду. В огонь и в воду пойду со своей ротой!
Негр удивленно уступает. Другой подходит с сосудом пахучего масла и предлагает кисточкой смазать все волосы: все от той же «бледной и жирной». Принимаем медицинскую помощь.
Счастливые, освобожденные, чисто отмытые и одетые в чистое белье, точно новорожденные выходим мы из бани. Укладываем в чемоданы продезинфицированное платье, закусываем на дорогу консервами и хлебом. В лесочке собрались туземцы и с любопытством рассматривают руссов. Ко мне подходит седой французский доктор, любезно справляется о нашем здоровье, о бане и будущем житье в Бизерте. Благодарю за все. С ротой, нагрузившись снова мешками, двинулись мы в обратный путь вдвое длиннее и мучительнее первого, ибо шел он в гору и под проливным дождем.
Первый душ мы приняли голыми, второй в одежде и в полной амуниции. Щедро поливала природа Африки и наши походные чемоданы, вещи намокли – хоть выжми. Впереди всех шел высокий негр и вел вороного коня под желтым седлом. Это была лошадь французского лейтенанта. За ней шел я с этим офицером. За мной моя рота с субалтерн-офицерами. Мы подошли к берегу канала, переплыли на пароме на другой берег и вступили в Бизерту. Из-за дождя на улицах было мало народу, но те, кто был, долго провожали нас по улицам города, таково было общее любопытство в первые дни.
Пройдя весь город, вступили на шоссе и стали подыматься все выше и выше, через оливковые рощи, мимо полей и пальм, отдыхая в пути не более пяти минут, чтобы успеть засветло дойти до Сфаята. Еще последнее усилие, борьба с несущимися навстречу ручьями и потоками рыжей воды с сучьями и щебнем, в которой скользят усталые ноги в танках, и ноют плечи от набухших водою тюков…
Ура! Поднялись на дорогу, вот уже и белые домики Сфаята. Я остановил роту, дал ей оправиться и подтянуться. Мокрые до последней нитки, забрызганные грязью и глиной, мы вошли фронтом в лагерь Сфаят. На дорожке у белого барака стоял фронт старших гардемарин во главе с капитаном 1-го ранга Китицыным.
Подходя к фронту Владивостокского училища, я скомандовал своим севастопольцам:
– Смирно! Равнение направо! Господа офицеры!
Роты отдали честь друг другу и слились в одну жизнь. Молодые мичмана энергично и быстро указали приготовленные помещения для моих кадет, выдали постели, и кадеты, обсушившись, развесив мокрое обмундирование на деревьях и закусив, стали набивать соломою свои тюфяки и вскоре заснули на них мертвым сном; теперь уже никакое насекомое не беспокоило их до самого утра. Нового утра. Новой жизни.
Вскоре в Сфаят прибыла II-я гардемаринская рота капитана 1-го ранга Кольнера – севастопольская. III-я гардемаринская, которой командовал лейтенант Мейрер, образовалась частью в Севастополе путем приемных экзаменов, частью зачислением в Константинополе и в Бизерте. Весь личный состав преподавателей, их семейств и семьи офицеров приехали несколько позже, так как должны были пройти медицинский осмотр, бани и дезинфекцию во французском госпитале Сиди-Абдала.
Еще позже из детей офицеров эскадры, корпуса, семей беженцев, рассыпанных по лагерям Бизерты, и сирот составились еще две малолетние роты – 6-я и 7-я. Когда все собрались на высоком Кебире и в долине Сфаята, их было 320 гардемарин и кадет, 60 офицеров и преподавателей, 40 человек команды, 50 членов семей.
Все эти 470 человек составили маленькое самостоятельное русское княжество, управляемое главой его вице-адмиралом Герасимовым, который держал в руках своих всю полноту власти. Карать и миловать, принимать и изгонять из княжества было всецело в его власти. И он, как старый князь древнерусского княжества, мудро и властно правил им, чиня суд и расправу, рассыпая милости и благоволения.
Приехав с линейного корабля «Генерал Алексеев», директор корпуса в сопровождении контр-адмирала Машукова, желавшего посмотреть, как устроился в крепости открытый им корпус, поднялся на Кебир, и, осмотрев все казематы и помещения крепости, адмирал Герасимов выбрал себе скромную комнату, где стал устанавливать и застилать две койки.
– Вот здесь я буду жить, – сказал А.М. Герасимов.
– А для кого же вторая койка? – спросил Н.Н. Машуков.
– А для жены моей, для Глафиры Яковлевны, – ответил Александр Михайлович.
– Как – для жены? – воскликнул Николай Николаевич. – Ведь мы же порешили, что женщин не будет в крепости!
– Она не женщина, – спокойно ответил директор.
– Кто же она? – спросил Машуков.
– Она – Ангел, – ответил А.М. Герасимов, и добрая, светлая улыбка озарила все его лицо.
Ангел – Глафира Яковлевна – села княгинею во Сфаяте и стала истинным ангелом-хранителем и мужа своего, и сына, и всего княжества русского Кебирского.
Она хранила его правителя и сама участвовала в правлении. Из жен воспитателей и преподавателей создала она «Дамский Комитет» и мастерскую, которая обшивала весь корпус. Она заботилась, как родная мать, о детях и кадетах, организовала прием и справедливую раздачу молока, шоколада, американских подарков и распределение работ по шитью; устройство угощений кончающим гардемаринам; ласковой, доброй русской душою мудро подходила ко всем жизненным вопросам княжества и сглаживала умело и быстро все шероховатости человеческих отношений.
Какое бы маленькое Царство, какое бы княжество, городок или даже лагерь ни сложился бы из людей, всегда будет в нем общая тяга к солнцу, к правителю, к главе и к месту в тепле и свете главного светила, главного лица.
Так и в этом крошечном княжестве боролись между собою отдельные личности, партии и соединения единомыслящих людей. Ангел-хранитель Глафира Яковлевна Герасимова в постоянных беседах, ласковых уговорах, мудрых решениях отводила грозы, громы и молнии от маленького княжества, которое с таким трудом сложилось, таким трудом держалось и так легко и так быстро могло развалиться.
В сфаятской избе нагружали склады одежды, белья и обуви расторопные цейхгаузники. Молодые елочки окружали деревню, как цепь часовых, и скрывали ее от глаз постороннего, хотя иноземные гости знали дорогу и иногда заезжали в это русское княжество.
У обрыва холма под тенью винной ягоды стояла самая малая избушка – в ней была казенная лавочка для всего населения. Ниже библиотека и литография. Дровосеки кололи дрова на заднем дворе. Водовозы возили питьевую воду на муле. Под горой у ключа, на каменном лотке, под зеленой крышей шелковичного дерева прачки мыли и сушили белье. Еще изба, в ней слышен стук машин, треск нитки, лязг ножниц, прорезающих сукно, полотна, парусину, бязь, здесь портнихи шьют белье и одежду для воинов Кебира. «Боже, сколько «прислуги» привезли с собою эти северные переселенцы! – скажет читатель. – Кашевары, хлебодары, дровосеки, водовозы, прачки, грузчики, дворники и приборщики!» Ошибся, друг мой!
Кроме Джигита-татарина, вестового да Махина, не было у русского барина нынче прислуг! Все сами делали: офицеры, гардемарины, кадеты – кадеты! – дружок.
Это сказка? Нет, то быль.
Крепость, в которой устроился Морской корпус, находилась на вершине высокой горы. Вершина эта кончалась плоским холмом, поросшим жесткой травой и колючим кустарником. В этой толще французские военные инженеры и саперные войска искусно врезали крепкий форт, окруженный глубоким рвом и высоким валом. Вал широкой каменной стеной кольцом обнимал всю крепость и замыкался высокими каменными воротами, с толстой железной решеткой.
На воротах в камне была выбита надпись: «Джебель-Кебир». Начиная с этих ворот вся крепость и внутренние здания были выстроены из крепкого камня, как бы вросшего в окружающие его дикие, острые, грубо изломанные каменные холмы. В широкие окна крепостных стен, кроме стеклянных рам, были вделаны толстые чугунные решетки. В эту мертвую, мрачную, серую крепость широкой волной влилась молодая, веселая, бодрая русская жизнь в лице 320 жизнерадостных гардемарин и кадет.
Из нижнего лагеря Сфаята, извиваясь белой змеей, шла по краю горы на Кебир шоссейная дорога, с внутренней стороны ее обрамляли дикие камни, колючие кусты шиповника и густые заросли серебристой полыни, с внешней стороны тянулись ели и сосны и кружил обрыв горы, убегавший полого в широкую долину с полями и рощами кудрявых маслин. Шоссе кончалось на плоской широкой площадке у самой крепости, ворота которой, глубоко спрятанные в вырезах горы, неожиданно открывались вам навстречу.
Эта площадка служила Морскому корпусу как бы «Шканцами» – священным местом корабля; на ней служились молебны, выносился знаменный флаг (39-го флотского Черноморского экипажа). Проходил «церемониальным» маршем весь батальон корпуса, читались приказы и речи начальствующих лиц, устраивались парады в храмовой праздник корпуса 6 ноября, в приезды французского адмирала барона Эксельманса, генерала Дюжонши и маршала Петэна, вице-адмирала Кедрова, контр-адмирала Беренса, Военно-морского агента во Франции капитана 1-го ранга Владимира Ивановича Дмитриева, коим Морской корпус был всецело обязан всем своим существованием в этой французской колонии. Повернувшись налево кругом, спиной к городу и морю, вы входите в железные ворота Кебира. На этом месте встречает рапортом дежурный по корпусу офицер всех старших офицеров, кому по уставу положена такая встреча. Проходите ширину рва, перед вами вырастают серые стены форта и глубокий проход во внутренний двор под могучими сводами. Дежурный гардемарин с палашом и дудкой отдает честь.
Входите под гулкие своды. Справа и слева серые деревянные двери. Первая слева – динамомашина с русского судна освещает весь форт электрическим освещением. Вторая – в карцеры; третья – караульное помещение арабского караула крепости. Направо длинный коридор с казематами, превращенными в классы Морского корпуса, и два из них гордость и слава инспектора классов капитана 1-го ранга Александрова. Первый – физико-электро-технический, второй – естественный кабинет.
Как венец просветительного творчества, показываются эти кабинеты всем русским и иностранным гостям, и преподносятся на последнее, после осмотра рот, кухонь, помещений, как редкий десерт. Ах, этот естественный кабинет Александра Захаровича Имшенецкого! Чего только в нем нет! Вместо стен – во весь рост человеческие скелеты, люди в коже и без кожи, листья, травы, цветы и плоды. Картины флоры и фауны Африки. Зеленые лягушки служат барометром, террариум, где живут ядовитые змеи, тарантулы, сколопендры, смертоносные скорпионы. Коллекции дивных бабочек, крошечных и громадных, пестрых, ярких жуков, минералы; заспиртованные рептилии на столе, где стоит микроскоп, ползает по руке гардемарина ручной уж; белая крыса мирно греется на груди кадета – помощника строгого профессора, у которого на плече сидит хамелеон и ловкой стрельбой липкого языка ловит мух.
Все, что мы видим в нем, создано, собрано, найдено, поймано руками гардемарин и кадет на прогулках и экскурсиях под просвещенным руководством преподавателя естественной истории и географии. Обойдя все казематы-классы со скамьями, железными столами и досками из линолеума, на которых вы увидите меловые бином Ньютона, дифференциальное исчисление, чертежи корпуса корабля с бимсами, шпангоутами и пиллерсами, и длинные формулы по девиации, вы выходите опять под своды ворот и проникаете в левую половину форта.
Там коридор и в нем казематы – ротные спальни. Похоже на кубрик дредноута: двухэтажные железные рамы – на них толстые дубовые доски-стеллажи. На досках тюфяки, набитые соломой, две простыни из бязи и серое солдатское одеяло; на нем у каменной стены подушка, над ней на шелковой ленточке маленький образок – последнее благословение оставшейся в России матери.
На крюках у рам висит белье и одежда, под нижней койкой тяжелые танки, подбитые гвоздями. В черных пирамидах русские ружья, возвращенные корпусу французами. «Мы должны вас считать беженцами, но мы видим в вас образцовую воинскую часть», – говорил маршал Петэн. Под единственным окном в конце каземата ротный образ в венке живых цветов, перед ним лампада, а под ним наш ротный флаг и расписание ротного дежурства. Походная сумка с учебными книгами и личными вещами в ногах под тюфяком. И все имущество гардемарина и кадета от номера ружья до носка и платка носового находится в описи у отделенного начальника и в книге ротного командира. И часто проверяется наличие на форту. Вы проходите спальни в глубь коридора. Там на картонном барабане тянут нитку через жбан горячего воска – делают собственные свечи для церкви. (Изобретение ктитора капитана 1-го ранга Александрова.) Сладко пахнет медом и ладаном – дверь в церковь открыта.
Вы выходите в полутемный каземат. Там, в стране магометанских мечетей и католического костела, поставил отец Георгий свою Русскую православную церковь в пещерном каземате высокого Кебира. С низкого, сводчатого потолка спускаются зеленые гирлянды пушистого воска и туи, в них вплетены живые цветы. Гирлянды темной рамой окружают белый иконостас с Царскими вратами. На иконостасе образа Христа Спасителя и святого Павла Исповедника. Справа и слева две белые хоругви и знаменный флаг. Белые покрывала на аналоях сшиты из бязи и золотых позументов, паникадило из жести. Через узкую бойницу падает луч солнца на Тайную вечерю над Царскими вратами. В этой церкви, бедной и скромной, уютно-ласковой, свершал все службы и требы церковные для Морского корпуса и семей заместитель епископа Северной Африки, митрофорный протоиерей отец Георгий Спасский – настоятель церкви Святого Павла Исповедника, духовник Морского корпуса и его законоучитель, лектор, оратор и писатель.
Но вот вы вышли из церкви, опять мимо рот идете и выходите на длинный узкий двор, окруженный бастионами и валами со всех сторон. Во дворе три жилых барака вытянулись в одну линию фронтом. В самом дальнем – сперва жили владивостокские мичмана, затем гардемаринская, а после их окончания кадетские роты; уютный уголок был отделен под «кают-компанию». Во втором была мастерская – столярно-слесарная и походная кухня; а в третьем, дверью выходящей прямо на выход из форта, в небольшой скромной комнате с голыми стенами, в углу висел золотой образок, под ним простая кровать, под ней чемодан; другой у стены – заменял платяной шкаф Стол, два, три стула, лампа над столом.
В этой скромной келье жил сам владыка Кебира – помощник директора корпуса, начальник строевой части, комендант крепости капитан 1-го ранга Михаил Александрович Китицын.
За два дня до 6 ноября, с восходом солнца, на самой утренней заре все жители Сфаята были разбужены страшным криком гусей. В пижамах, полуодетые, выскакивали обитатели кабинок на двор, и удивленные сонные лица с тревогой смотрели в сторону отчаянных криков. Не враг ли воинственный ночью обложил полчищами мирный лагерь Сфаят и вместе с солнцем бросился в атаку на спящих русских. И вот гуси по примеру знаменитых предков, спасших Рим, криком и воплем спасают лагерь. Так спрашивали друг друга испуганно-удивленные лица.
Но люди крайней кабинки уже улыбались, поняв, в чем дело: Ванька Махин – этот русый богатырь Сфаята – кухонный мужик, вооруженный острым топором, носился по птичьему двору и ловил трепетавших гусей, убегавших во все стороны в паническом страхе. Ловкие, сильные руки ловили их на лету, склоняли белые, длинные шеи на дубовый сруб, сверкал топор, и алая кровь фонтаном обагряла белоснежные крылья; обезглавленная птица долго еще кувыркалась по двору; а Ванька ловил уже другого гуся. Перепуганные петухи и куры горланили во все горло, хотя побоище касалось только гусей. В своих клетушках пестрые кролики задумчиво вращали свои красные глазки и быстро шевелили ноздрями и усами, точно шептали: «Что такое творится в нашем мирном Сфаяте?»
На краю у обрыва в небольшом хлеву толстая жирная свинья беспокойным хрюком призывала поросят под свою защиту. Поняв, в чем дело, радостно успокоенные, ушли в свои кабинки жители лагеря. Солнце уже ярко блистало над горами. Кадет-горнист играл «Побудку», и эхо повторяло его медный призывный аккорд.
Напившись кофе с маисовым хлебом, освеженные мытьем, в платочках, скрывавших бумажные и железные папильотки – будущие локоны 6 ноября, жены Сфаята расселись в кружок и, положив себе на колени по жирному гусю, ловко и быстро щипали его перья. Мелкие пушинки носились вокруг их голов, как снежинки, лица раскрасились от быстрой работы, глаза блестели улыбкой от приятной, веселой беседы. Готовились к празднику все эти милые добровольные кухарки, прачки, швеи, обдумывали варенья, печенья, пироги, которые надо было замесить, испечь, сварить, жарить на 600 человек своих и гостей.
Обдумывали еще более сложное, во что одеть, принарядить свое тело, какой лентой обвить лоб и локоны свои, какой пудрой побелить лицо и помадкой освежить свои губы, чтобы «в прежней красе» былых счастливых годов украсить «прелестною дамою» Морской бал 6 ноября и, проплясав ночь под военную музыку, закружить голову в пьянящем тумане вальса или бешеной мазурки, наутро 7-го снова погрузиться в серые будни, мечтать об ушедшем «миге восторга» за швейной машинкой, за пеной мыла, за утюгом горячим, за мясорубкой и похлебкой бобовой. Вот о чем болтали милые дамы Сфаята, пока проворные руки общипывали гусей. Прошел час-другой, белым снегом вокруг их ног лежали пух и перья. На камбузе разводили огонь, приготовляли яблоки для начинки «Традиционного гуся». В дежурной комнате кадеты писали меню: «Суп Сен Жермен. Волованы. Гусь с яблоками. Мороженое. Фрукты. Кофе».
На Кебире капитан 1-го ранга Китицын производил репетиции парада белому батальону. А днем до глубокой ночи гардемарины и кадеты расписывали стены рва видами морских сражений, и силуэт памятника Петра Великого украсил стену французской крепости.
Казематы – классы и часть ротных помещений – превращались в уютные, интимные гостиные. Плоскогорье с гимнастической площадкой подметалось и чистилось, расставлялись параллельные брусья, турник, аппараты для прыжков, тюфяки, маты, флажки и жерди для праздника гимнастики. (Гимнастические приборы были закуплены во Франции адмиралом Машуковым, как и многие учебные книги и письменные принадлежности; так и вдали от нас Николай Николаевич продолжал заботится о любимом им корпусе.)
К празднику корпуса подоспело и новое обмундирование, изготовленное нашими дамами, которые для воспитанников корпуса несли свое драгоценное миро, подобно Евангельским женам, мироносицам, принесшим его Христу, они, во имя Христа, принесли свое знание, труд и материнскую заботу оторванным от родных и Родины детям.
В своих «письмах из Африки» в газету «Новое время» настоятель церкви Морского корпуса отец Георгий Спасский так описывает праздник.
«6 ноября – день святителя Павла Исповедника – традиционный морской праздник. Сколько с ним связано воспоминаний, воспоминаний самых дорогих. Детство… Юность. Чистые, полные огня грезы… мечты и надежды. Корпус пригласил на праздник с эскадры и из лагерей всех бывших питомцев одной школы. Явились все. Сердце – не камень. А здесь, на чужбине, особенно дорог этот день. Радостно собраться вместе и грустно вспомнить прошлое.
Какой блеск раньше – горящее огнями огромное здание. Залы, залитые электричеством. Первый в сезоне бал всей столицы. А теперь форт, вместо столовой – ров и сверху моросит дождик. Но, несмотря на это, настроение приподнятое. Как сказал Апостол: «Внешний человек тлеет, зато внутренний обновляется». Гостей очень много во главе с и. д. Командующего контр-адмиралом Беренсом и начальником штаба К.А. Тихменевым.
Маленькая полутемная в каземате церковь. В самый торжественный момент над царскими вратами загорелся электрический крест, а посредине церкви паникадило, сделанное из баночек и старой жести.
Облачение из бязи, точно из белого шелка. Все сделано самими: свои художники, свои плотники, свои слесаря, свои портнихи. Делали любящие руки. Нужно отдать честь вдохновителю всего ктитору храма – инспектору классов. О, этот маленький пещерный храм! Как он дорог нам! Сюда несем мы свои скорби, сюда идем со своими надеждами.
«Молитву пролью ко Господу и Тому возвещу печали моя». Стройно и торжественно идет литургия. Служат пять священников и один диакон. Прекрасный бархатный голос его и красивая манера так способствуют благолепию службы. Задушевно поет хор из кадет, гардемарин, дам, офицеров и служащих.
Много труда и много любви вложил этот хор в свое святое дело. Исповедники морской идеи молятся Павлу Исповеднику. Кончается служба. На площадке перед фортом замер фронт. Впереди знамя. На правом фланге оркестр. Выходит директор корпуса, вице-адмирал еще царского производства. Старый моряк, суровый по виду, несколько сутуловатый, он из-за своего пенсне своими добрыми глазами окидывает юный фронт. Несмотря на внешнюю суровость, иногда даже резкость, видно, что он любит свою молодежь. Он хотел бы их побаловать, скрасить суровую обстановку, да бессилен.
– Здравствуйте, гардемарины и кадеты!..
– Здравия желаем, Ваше Превосходительство! – как один отрезали молодые голоса.
Выходит Командующий флотом и принимает парад. Церемониальный марш. Под бодрящие звуки оркестра плывут мимо стройные ряды: ведет их начальник строевой части (капитан 1-го ранга Китицын) – фанатик морской идеи, весь пропитан лучшими традициями флота.
Идет первая рота – высокая, стройная, вышколенная, гордая своим Владивостокским походом; вторая – серьезная, сосредоточенная, жаждущая знаний; третья – пылкая, горячая, отзывчивая; пятая и шестая – выравнивающиеся, заметно духовно и физически поднимающиеся и в конце седьмая – дети, без ружей.
Делают широкие шаги, поднимают плечи и голову, гордые собою. Прощебетали, как птички, на благодарность адмирала: «Рады стараться, Ваше Превосходительство». На фланге роты, прихрамывая (одна нога искусственная), идет их любимый отделенный начальник-воспитатель – Божией милостью (лейтенант Калинович). Публика с особенной нежностью провожает глазами ряды малышей. Гремит оркестр, а к горлу подкатывается какой-то клубок, отворачивают лица друг от друга, чтобы не заметили предательских слез. Обед во рву; обедает около 600 человек. Традиционный гусь. Тосты. Громовое «Ура!» за любимого адмирала Кедрова.
Он да морской агент в Париже, В.И. Дмитриев, – защита и опора корпуса в парижских сферах. Все знают, как это трудно делать им, имея ограниченные средства, не имея под ногами почвы – своего Государства. Благодарно вспоминает корпус и тот Комитет, что среди грохота, шума и дрязг мировой столицы взял на себя святую задачу поддержать питомник морской детворы и молодежи.
На другой день гимнастический праздник. Очень хорошо поставлена эта сторона (поручик Вл. Ив. Высочин). Праздники такие действительно дают внушительную картину физического развития: ловкости, силы, гармонии и красоты. Точно воскрес перед нами дух древних Эллады или Рима. Тело – как красивый пьедестал души. Большое оживление в жизнь корпуса вносили посещения его адмиралом Кедровым или главными французскими начальствующими лицами. Последним, видимо, импонировала стройная во всех своих частях корпусная организация.
Вечером после Гимнастического праздника в устроенном мною театре во рву крепости я дал жителям Кебира и Сфаята и всем приглашенным гостям с эскадры и лагерей представление своей пьесы «Руфь», артистами которой были красавицы Сфаята Т. Гран, Т. Оглоблинская, А.Н. Куфтина, М.А. Жук и В. Васильева и гардемарины и кадеты от каждой роты корпуса. Музыка была составлена и подобрана Н.Н. Кноррингом, он же играл на скрипке. На пианино играл старший лейтенант Н.П. Солодков[575]. Оркестром дирижировал гардемарин 1-й роты Данюшевский… Ставили в декорациях натуральных – среди живых растений и цветов, и каменных стен форта. Библейские костюмы были сделаны из бязи и одеял. Парики достали в Бизерте.
При волшебном свете прожектора сглаживались все шероховатости и впечатление временами получалось самое сильное. Помню, в одном месте, где на полях Вифлеемских молятся жнецы (мелодекламация) перед отходом ко сну, обращается ко мне сосед и шепчет: «Правда, точно в Художественном театре?» Татьяна Гран дала высокопоэтичный образ моей «Руфи», и все артисты играли прекрасно, как и нежная музыка рояля и скрипки. Хор морского корпуса сыграл как финал «Тоску по Родине», под эти звуки и громкое «Ура!» автора снова высоко качали. Я получил благодарность директора и крепкий поцелуй Владыки Кебира.
В другой русской газете так описали мой спектакль: «Русский театр в Африке».
«В далекой и чужой стране, в мрачном рву заброшенного старинного форта творится красивое дело. Под ярким серебряным блеском снятого с корабля прожектора идет русская пьеса под русскую музыку, с русскими артистами и для русской публики. Темное звездное вечернее небо повисло над суровыми, каменными стенами, между которыми приютилась кучка любителей искусства, изголодавшаяся после семимесячного поста. Библейская история Руфи, принявшей добровольно тернии изгнания ради высшей самоотверженной любви, – оживает для терпящих ту же самую судьбу. Нежно и осторожно играют артисты-любители, тихо и трогательно звучит тонкая и глубокая музыка. Благоговейно слушают зрители древнее сказание, переживая его своим настрадавшимся духом.
В коротком вступительном слове автор пьесы, на черном фоне траурного занавеса, среди многозвездного мрака надвигающейся ночи, тихим и проникновенным голосом говорит о своих переживаниях, приведших его к пьесе. Давным-давно история Руфи становилась перед его духовным взором; но повседневные работы отодвигали этот образ от него. И вот теперь, среди испытания судьбы, потеряв близких… Родину… потеряв «все, кроме чести», он снова и ярко вернулся к этому образу. Поразительная аналогия между судьбой Руфи и загнанной в чужие края Русью властно потребовала воплощения. И образы этого воплощения, в виде чутко написанной пьесы, с тонким музыкальным сопровождением в наиболее выразительных местах автор скромно предлагает вниманию собравшихся. «Надо оживить души», – говорит он, и он не ошибается. Шаг за шагом проходят перед зрителями тяжелые испытания добровольной изгнанницы, пока не начинает чувствоваться рука Возмездия… Чутко и с надеждой внимают зрители святому пророчеству… И в душах этих людей, заброшенных в далекую, чужую страну, зарождается зерно веры в высшую справедливость. Тихо задвигается занавес. Грустные звуки марша – «Тоски по Родине» – тонут в бодром говоре молодых голосов. Это чествуют автора пьесы, сумевшего в символических образах оживить падающую веру в нашу большую Родину… Чествуют задушевно и даже с энтузиазмом. Они теперь знают, что «пока что» им придется жить мечтою; но эта мечта обязательно воплотится в действительность. Ведь обрела же Руфь в конце концов воздаяние за свои самоотверженные страдания.
Первые ряды зрителей просто лежат на земле, покрытой старой палаткой, задние сидят на высоких столах, многие смотрят со стен, переходящих в земляные валы. И наконец, вместо богатой театральной техники и патентованного искусства – просто любовь к Родине. Эта любовь и у автора, и у исполнителей, и у оркестра, и у зрителей. Нужды нет, что тысячи препятствий стоят на путях впечатления, что многие очень привыкли к московским и петроградским театрам с их большими артистами и богатым инвентарем. Любовь к Родине заставляет производить в себе могучую работу: угнетать досадные последствия бедности и уметь глубоко почувствовать самое важное и вечное – Идею. Вспоминаются шекспировские пьесы, шедшие когда-то с громадным подъемом, но где вместо декорации был шест с соответствующей надписью. Она углубляет зрителя, призывает «терпеть до конца» и закаляет колеблющийся дух. Эта исповедь кроткого духом человека, сумевшего путем красоты оживить наши надежды нетленной верой в воплощение нашей высшей мечты – мечты о Родине».
Прямо с моего спектакля двинулись зрители шумной толпой по крепостному рву, свернули налево в ворота Кебира, вошли во двор. Там, освещенный лампами, убранный флагами и дивными цветами, с гардемаринами-распорядителями в голубых и белых аксельбантах, гостеприимно и радушно принял их танцевальный зал. На возвышении в гирляндах и флагах грянул им навстречу оркестр корпуса.
Бодрый, молодой голос прокричал: «Вальс». И нарядные пары прекрасных дам, гардемарин, кадет и офицеров плавно понеслись по цементному полу крепостного барака. Солидные дамы, адмиралы, штаб-офицеры, профессора корпуса в живописных группах расположились вдоль стен, изредка выходя «вспомнить молодость» или «тряхнуть стариной» с какой-нибудь розовой барышней Сфаята, отдаленного лагеря Бизерты или с «Георгия Победоносца» – базы флотской семьи. Вальсы сменялись мазуркой, плясали краковяк, кадриль, миньон, полонез, шаконь и даже польку. Весело, искренно, непринужденно, как всегда у моряков. Для отдыха между танцами дамы и кавалеры, пройдя двор, углублялись под своды крепости и скрывались в интимном полумраке разноцветных гостиных, где их угощали сластями и лимонадом.
Там на мягких диванах, освещенная янтарным, розовым, голубым или зеленым светом ламп, восседала та или иная царица бала, окруженная синим кольцом гардемарин или кадет. В одной гостиной пели русские песни, в другой играли в шарады, в третьей велись беседы и раздавался веселый смех. И снова музыка. Пустеют уголки уюта, песни и остроумной шутки, и снова полон зал, и топот ног в лихой мазурке. Но вот утомлены танцоры, дамы, музыканты. Затих Кебир. Огни потухли. Разъехались все гости по домам. И мирный сон спустился над горою.
По очереди одна из рот уходила в плавание на учебном судне «Моряк», которым командовал (бывший мой воспитанник Петербургского корпуса) старший лейтенант Максимович. Подошла очередь и моей (севастопольской) роте идти в это плавание. По морскому уставу я, капитан 1-го ранга, не мог плавать под началом старшего лейтенанта, а потому директор корпуса назначил к кадетам лейтенанта Калиновича.
Утром на крепостном дворе нагрузили кадеты две фуры, запряженные мулами, и чернокожие возницы повезли кадетское имущество на пристань Бизерты, чтобы там перегрузить на парусное судно «Моряк». Я сказал роте наставительное слово, пожелал им счастливого плавания и благословил в поход. Рота покинула крепость и фронтом с песнями ушла в Бизерту. Из рощи оливок еще доносились их звонкие, молодые голоса и стихли на нижнем шоссе. Осиротелый на время, я спустился в Сфаят, где, по совету директора, засел за новую патриотическую пьесу для театра Морского корпуса – «Памятник – Россия». Я написал ее в 3 картинах: 1) Могущество великого Царства. 2) Распад Царства во время революции. 3) Светлое воскресение России. Закончив ее, я прочел свое произведение в «Художественно-литературном кружке» Морского корпуса – председательницей которого была супруга директора. Пьесу одобрили и много о ней потом говорили.
А пока она писалась, кадеты мои плавали и я навещал их на учебном корабле. Командир его хорошо помнил своего воспитателя, принимал меня с почетом и лаской, показывал судно, занятия кадет, устраивал шлюпочные учения под веслами и парусами.
Приезжал ко мне в Сфаят лейтенант Калинович, докладывал о кадетах и высказал мне, что очень доволен кадетами, что они удивительно хорошие мальчишки и, несмотря на мелкие проступки и ошибки (благодаря их молодости), они очень хорошего направления и полны благородных задатков. Одно удовольствие с ними работать. Выслушав такой лестный отзыв такого прекрасного воспитателя, я испытал глубокую радость за свою любимую Севастопольскую роту и с душевным удовлетворением увидел, что мои труды нескольких лет не пропали даром. Вот, думалось мне, они уже кадеты 5-й роты, там 4-я, и вот они – гардемарины; доведу ли их до мичмана? увижу ли их офицерами? И пока я так думал о них, в келье Владыки Кебирского Китицын ловкими и умелыми руками перетасовывал две колоды, «Владивостокскую» и «Севастопольскую», карт. В стройном «пасьянсе» укладывались офицеры – валеты, ротные командиры – короли, отбрасывались дамы и передвигались важные тузы.
В результате этой раскладки большинство «севастопольских» офицеров перешли на разные хозяйственные, классные, канцелярские должности, а воспитателями к севастопольцам пришли «владивостокские» мичманы, фельдфебели и унтер-офицеры. Я сам не избег той же участи. После многих часов убеждений и уговоров темные, бархатные глаза уговорили меня: «Для общего блага корпуса», как говорили мягкие губы, отдать мою роту, расколов ее на две части: старшую, по возрасту, успехам и развитию 4-ю, – старшему лейтенанту Брискорну; а 2-ю – 5-ю роту – новому гостю с эскадры – помощнику старшего офицера крейсера «Генерал Корнилов» старшему лейтенанту Круглик-Ощевскому – офицеру, перешедшему из армии во флот.
– Вы – «человек с сердцем», – говорил мне уговаривающий голос Китицына. – Вы знаете сердце детей, возьмите 6-ю и 7-ю роты и воспитывайте их, как вы прекрасно это умеете. Он – «человек с перцем», возьмет 5-ю роту – это возраст, который нужно держать в ежах. Я и других «королей» переставлю, и тогда у нас получится стройная организация. Каждый будет на своем месте. И корпус отшлифуется как бриллиант!
Вечером того же дня вышел приказ по корпусу, благодаривший меня за все труды, заботы и знания, положенные в роту мою в Севастополе, во время эвакуации, и в Бизерте, и я назначался командиром сводной 6-й и 7-й рот. Всю работу приходилось начинать сначала. Плавание на «Моряке» окончилось, и севастопольцы мои вернулись на «Кебир». Приехал и «гость с эскадры».
В одно печальное утро, о котором и до сих пор вспоминаю с невыразимой грустью, на дне крепостного рва стоял я перед серединою фронта своей дорогой «Севастопольской» роты и читал им приказ по корпусу о нашей разлуке.
Длинный фронт вытянулся вдоль крепостной стены, и двойной линией тянулись передо мной милые головы кадет с глазами, устремленными на меня, давно знакомые, близкие, родные лица, так хорошо изученные мною души, так горячо любимые дети-друзья. Прочтя приказ, я сказал им прощальное слово:
– Мне тяжело и грустно отходить от вас; но я учил вас безропотно подчиняться каждому приказу и сам подаю вам в этом пример.
Сбоку на фланге на фоне крепостного вала стояла высокая фигура Круглика-Ощевского, белая рука разглаживала черные бакенбарды на белом лице, и черные глаза с улыбкой следили за прощанием командира с его ротой. Вдруг он отделился от скалы и громко закричал:
– Господа, по обычаю моряков, качать вашего любимого командира, ура!
Рота бросилась ко мне, подхватила, и высоко взлетал я между двумя каменными стенами на мягкие руки дорогих моих воспитанников и учеников.
– Ура! Ура! – кричали кадеты; но сердце мое сжималось от горя разлуки.
Я переживал чувство матери, отрывающей родное дитя от груди своей и передающей его, против воли своей, чужой и строгой гувернантке. Никогда не забывая своей «Севастопольской» роты, как нельзя забыть даже умершее дитя, я вскоре привязался к своим новым «малышам», воспитывая их, я обучал их морскому делу, французскому языку и затем еще рисованию, ходил с ними в экскурсии, читал им историю Морского корпуса и, так часто и много общаясь с ними, искренно полюбил и эти роты, с которыми пробыл до 1923 года, до своего отъезда в Париж.
В тот год и в той роте я закончил все 20 лет моей учебно-воспитательской деятельности, имея своим старшим воспитанником контр-адмирала Николая Машукова и самым младшим – кадета Владимира Спильниченко.
Дело его личных воспитанников, Владивостокского Морского училища, было теперь окончено в Бизерте, и Михаил Александрович Китицын считал, что долг его по отношению «к своим» закончен; «перевоспитывать» или «довоспитывать» севастопольцев, вероятно, ему больше уже не хотелось, или были у него для того личные причины; только недолго он пробыл с нами после своего возвращения из Парижа, куда ездил он устраивать «своих». Подарив мне «свои погоны» на добрую память о совместной службе, он в один печальный день с грустью простился со своим «Кебиром» и, переодевшись в штатское платье, снова на пароходе и уже окончательно покинул Морской корпус. Уехал он в Америку, куда уже раньше уехал адъютант корпуса барон Соловьев. За начальником строевой части вскоре оставил корпус и ушел на эскадру его помощник старший лейтенант Брискорн…
6 ноября 1922 года окончила 3-я гардемаринская рота и стала корабельными гардемаринами. В июле 1923 года окончила среднее образование и стала гардемаринами 4-я рота кадет. В октябре 1924 года окончила 5-я рота кадет, в мае 1925-го – 6-я рота и в июне того же года 7-я рота. Четыре последние роты все бывшие мои: 4-я и 5-я – Севастопольские; 6-я и 7-я – Бизертские. 4-я перешла к старшему лейтенанту Брискорну и капитану 2-го ранга Якушеву. 5-я – к старшему лейтенанту Круглик-Ощевскому. 6-я и 7-я – к лейтенанту Калиновичу, а впоследствии к самому генералу Завалишину, о последнем я узнал уже в Париже от бывших моих воспитанников.
Где бы, когда бы ни встретил я хоть одного из них, всегда охватывает меня искренняя, теплая радость, как при встрече с родным и близким человеком-другом; и лицо каждого из них ярко оживляет в моей памяти счастливые годы самой светлой моей деятельности – воспитания живой человеческой души – мальчика-кадета, юноши-гардемарина в готового достойно пойти под сенью святого креста Андрея Первозванного. Честного и храброго офицера Российского флота. Да пошлет и им Господь эту честь и радость.
Вместо лейтенанта Мейрера вступил в командование 3-й ротой гардемарин капитан 2-го ранга Остолопов, вместо старшего лейтенанта Брискорна стал командовать 4-й ротой кадет капитан 2-го ранга Якушев. Так снова судьба переставила фигуры на шахматной доске корпуса. Он продолжал жить раз налаженной жизнью, сохраняя свое лицо и великие заветы своего великого Основателя, и был по духу таким же в Петербурге, как в Севастополе и теперь в Бизерте, так как все основные руководители жизни и воспитания в Морском корпусе были старые, опытные, кадровые офицеры Императорского флота, которым морские законы, уставы и традиции вошли уже в плоть и кровь, а опыт и знания давали возможность легко, хорошо и понятно передавать их молодым поколениям.
После отъезда Мих. Алек. Китицына из Морского корпуса, директор корпуса предложил его место генерал-майору Ал. Евг. Завалишину. Мудрый царедворец, вступив на этот большой и ответственный пост, решил сразу проявить свои силы и таланты и начал с праздника самого адмирала Герасимова, которому в этом году выходил срок службы в офицерских чинах ровно 40 лет. Он выслуживал право ношения Георгиевской ленточки с золотым числом 40 римскими цифрами, наложенными на нее.
Для этого праздника генерал Завалишин поднял на ноги весь Сфаят и весь «Кебир», объездил город и эскадру, задал всем работу, наприглашал гостей, поручил заведующему хозяйством лейтенанту Богданову организовать пир, вина, сластей, плодов и всякой снеди! Для пира был отведен столовый барак. Хлопоты генерала увенчались полным успехом. В торжественный день внутренность арабского барака превратилась во «Дворец Шахерезады».
Гирлянды африканского вереска темной резной зелени со вплетенными в них лиловыми и розовыми астрами обрамляли вход и вились под потолком вдоль белых стен. Красные, синие, желтые, розовые ковры устилали пол и низ стены и покрывали высокий помост с креслом триумфатора. Перед креслом стоял стол, другие столы обступали помост, составляя каре.
Над помостом с потолка спускалась сень в виде тонкого шатра, сшитого из морских сигнальных флагов. Скрытые в розовых, зеленых, желтых и голубых абажурах лампы одевали шатер в перламутровый свет. Живые цветы, вино, фрукты, пироги и печенья украшали столы.
Вечером вошли в шатер все жители Сфаята и офицеры Кебира и эскадры. В торжественной тишине генерал Завалишин пошел приглашать адмирала и адмиральшу. Они вошли в шатер. Ласковая радостная улыбка сияла на их лицах. Громкое, дружное, искреннее «Ура!» встретило их приход, они поднялись на возвышение под сень родных флагов и сели рядом, как на троне. Вокруг них, по старшинству, расселись адмиралы и штаб-офицеры, а по бокам остальные чины, дамы и гости. Начались тосты и речи, стаканы чокались, ораторы сменяли друг друга, переливались крики, смех и говор. Веселое, радостное, праздничное настроение охватывало всех. Прямо против адмирала с потолка спускалась Георгиевская лента и на ней золотые римские цифры – 40 лет. Он сидел, простой и милый, слушал всех с добродушной улыбкой на своем мужественном лице. И, глядя на него, мне вспомнилось: «Пирует с дружиною вещий Олег…» «Они вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе боролись они…»
Среди военных преподавателей был в корпусе генерал-лейтенант К.Н. Оглоблинский – знаменитый девиатор, профессор компасного дела, он встал и, подняв бокал за здоровье адмирала, в прекрасной речи рассказал блестящую службу директора корпуса и закончил речь словами: «Девизом жизни и службы А.М. Герасимова было всегда: «Прямо и верно» – так он и прошел всю свою жизнь». От штатских преподавателей встал профессор истории Ник. Ник. Кнорринг[576] и прочел стихотворение, не то свое, не то его дочери. Это стихотворение вызвало сенсацию: аплодировали, кричали, вызывали автора. Сам виновник торжества был растроган, встал и сказал: «Если автор сам профессор, то жму крепко его руку, если милый поэт – его дочь, то я завтра поцелую поэта». Взрыв дружного смеха покрыл ласковую шутку адмирала.
Звенели стаканы, лилось вино, сладкие пироги исчезали за чаем. Собрание веселилось и сливалось в одну дружную семью. Так сближает людей разнородных праздник, радость, счастье и вино.
Но всему есть конец. Кончился и праздник. Адмирал благодарил гостей и устроителей и ушел в свою кабинку. Генерал ликовал. Гости разъехались по домам, кто не смог – заночевал в корпусе; погасли огни, завяли цветы в табачном дыму, и ночь окружила Сфаят темнотой, тишиной и истомой.
На строевой площадке Кебира шли репетиции парада. Батальон проходил перед новым начальником строевой части генералом Завалишиным, который заменил уехавшего М.А. Китицына и занял свое прежнее достойное и заслуженное место, превратившись из «Сан-Жанского беженца» в помощника директора.
После праздника адмиралу, мудрым действием его было предложение сыну адмирала – офицеру-авиатору и художнику Вл. Ал. Герасимову расписать красками стены барака-столовой картинами из жизни флота от Петра Великого до наших времен. Были куплены краски и кисти, выбраны из гардемарин и кадет художники, и талантливый преподаватель мастер и его подмастерья создали из арабского барака «дворец из русской сказки».
Над выходной дверью был укреплен бриг «Наварин» под всеми парусами под Андреевским флагом (работа гардемарин – модель брига) – по одну сторону двери на стене старинные корабли, 120-пушеч-ные фрегаты под парусами, по другую бригада крейсеров нашего времени. У противоположной двери – по одну сторону Сухарева башня в Москве – 1-я Навигацкая школа, по другой – Морской корпус в С.-Петербурге на берегу реки Невы. На боковой стене противоположный берег с Балтийским судостроительным заводом, линейный корабль XX века и эскадренные миноносцы на полном ходу и, наконец, памятник Императору Петру Великому (работы Антокольского) в окружении его галерного флота под парусами.
Все эти картины в живых и ярких красках талантливой кисти Владимира Александровича были в рамах живых гирлянд из вереска, листьев и вай. Пальмовые ветки скрещивались над овалами картин, образуя и раму и «славу» художников, создавших эти удивительные картины. Длинные столы были покрыты бязевыми скатертями, на них расставлена железная посуда «арабских» войск, в консервных банках цветы Сфаята, бутылки красного и белого «французского» вина и яства «русской кухни». «Кто этих чудес художник? Кто автор этого зала?» – восклицали гости. «Герасимов художник. Сын нашего адмирала», – отвечал им счастливый генерал Завалишин.
О жизни Морского корпуса в Африке можно было бы написать отдельную большую интересную книгу со многими психологическими этюдами, романтическими сценами, веселыми и печальными эпизодами, с глубокими философскими мыслями и весьма остроумными шутками и остротами старых и молодых участников этой оригинальной жизни; но, к сожалению, количество печатных знаков моего произведения ограничено, и я принужден закончить его на этих последних страницах.
Благодарною памятью коснулся я многих офицеров Императорского производства – воспитателей корпуса. Велика благодарность и добрая память Морского корпуса и тем совсем молодым офицерам: мичманам Парфенову[577], Васильеву[578], Аксакову[579], Макухину, Макшееву[580], Майдановичу[581], Дунаеву[582] и следующим за ними корабельным гардемаринам из Владивостокского Морского училища, которым выпала на долю с первых дней своей службы начать столь тяжелую, столь сложную учебно-воспитательную службу, которая в былое время в Петербургском корпусе допускалась только с солидного лейтенантского чина.
Эти молодые мичмана и корабельные гардемарины вложили всю свою молодую энергию и горячее сердце юноши в дело воспитания молодых моряков и, отдавая честно и широко свои свежие силы и знания, много и хорошо способствовали образцовой жизни, службе и работе Морского корпуса в Бизерте. И конечно, ни корпус, ни благодарные их воспитанники их большого и ценного труда не забудут!
Чтоб закончить, кратко пробегу незаписанные «события». Во Франции у кадет хлопотами лейтенанта Цингера образовались «крестные матери» – от них кадеты получали письма, сладости, мелкие вещицы обихода и карманные деньги. Прискакали однажды на горячих арабских конях арабы-всадники и привезли на седлах своих «подарки» корпусу. Это была сладкая каша с фруктами, по-арабски «Кус-Кус». Всадники въехали к крепости, сошли с коней и понесли медные, ярко вычищенные тазы с «Кус-Кусом» гардемаринам и кадетам – большим любителям всего сладкого.
В день равноденствия старшие гардемарины ночью, украдкой, навешивали плакаты с более или менее остроумными надписями по адресу воспитателей и преподавателей на двери их кабинок, вызывая этим наутро веселый смех, лукавую улыбку, иногда ругань и слезы обиды.
Перед экзаменом по астрономии у выпускных гардемарин тяжко заболевал «Нотикаль-Альманах». На деревьях, на бараках появлялись бюллетени о ходе его болезни. А в ночь, по окончании экзамена, «Альманах» скончавшийся хоронили, согласно ритуалу, заповеданному предками через «Золотую книгу» корпуса.
Первый выпуск в Бизерте на похоронах «Альманаха» выставил очень хорошо переодетых и загримированных гардемарин. Вице-адмирала Герасимова – директора правящего и контр-адмирала Ворожейкина – бывшего директора. Капитана 1-го ранга Китицына, генерал-лейтенанта Оглоблинского, меня… «Похороны» прошли по всем правилам с песнями, пляской, анафемой и возлиянием. Затем «Золотая книга» перешла следующей роте, становившейся старшей.
Вновь испеченных корабельных гардемарин чествовали дамы Сфаята. Дамский комитет устроил им «прощальный чай». Жены офицеров и преподавателей угощали их сладкими пирогами, милой речью и светлой улыбкой и, простившись с корпусом, корабельные гардемарины ушли в большую и новую жизнь.
В лагере Сфаят почти каждый гардемарин и кадет имел свою хорошо знакомую семью, в которой он был принят как родной и близкий дому, где проводил свои свободные часы и праздники. Такие гости носили название «сыновей». У кого было два-три, а у других 8 и 10 «сыновей». Такое отношение Сфаята к Кебиру несколько смягчало остроту полного сиротства воспитанников корпуса; а мягкое влияние женщин – матери и сестры – смягчало и облагораживало грубого по природе мужчину-воина.
Были спектакли на Кебире, тогда обратно: дамы и барышни Сфаята становились гостями гардемарин и кадет. Кроме моей «Руфи», ставил старший лейтенант Круглик-Ощевский со своей ротой пьесу. Ставила супруга инспектора г-жа Александрова пьесы А. Чехова; все спектакли проходили очень успешно и приносили большое и долгое удовольствие и участникам, и зрителям.
Каждый год на Рождество сооружали елку. В год правления Кебиром генерала Завалишина елку сооружал я со своими ротами. С любезного разрешения французов, вырубили мы большую елку – до самого потолка. Все украшения, бонбоньерки, бусы, ленты, фонарики, зверюшки создавались у меня руками кадет из купленных в Бизерте материалов. В первый день Рождества громадная елка, сверкая огнями и звездами, горела в столовой корпуса на великую радость детей и взрослых, своих и гостей с эскадры. Под гром рукоплесканий и радостные крики из-под елки на тройке детей выехал в санях сам «елочный дед» и привез детям полные сани подарков. Русская «Баба-яга», «русалки» и «леший» помогали детям раздавать сласти и подарки. Шум, смех, возня, крики и полный рот пряников, совсем как в России. Елку увлекали в угол. Грянула музыка. Начались веселые танцы.
На другой год елку ставил старший лейтенант Круглик-Ощевский со своей ротой. Елка эта была на Кебире. Много на нее ушло и труда и фантазии. Была даже «избушка на курьих ножках». Веселились, резвились, много смеялись, много танцевали. Гуляй, Рассейюшка! Гуляй, матушка. Вот уж воистину, «гулять хорошо и с душою» умеют одни только русские!
Из печальных событий, посетивших Морской корпус, были смерти: умер Хаджи-Мед – джигит – кавказский воин – верный вестовой директора корпуса. Не странно ли, джигит у адмирала? Но там нас ничего не удивляло. Хаджи-Меда хоронили с воинскими почестями, как солдата русской армии с музыкой на Магометанском кладбище. Узнали об этом арабы-единоверцы и радовались, проникаясь уважением к русскому народу, который так уважает каждого своего солдата, хотя бы и нерусской веры. Умерла после долгой, исступленно-мучительной болезни Глафира Яковлевна Герасимова – супруга директора корпуса. У дверей ее кабинки шла панихида. У окна на коленях рыдал адмирал. Аромат цветов и запах ладана наполняли маленькую комнатку. За стеной на столе стоял гроб розоватого дерева. Генерал Завалишин обивал его собственноручно глазетом и кружевами; приготовляя адмиральше ее последнюю постель, мудрый царедворец оказал правящей семье третью и последнюю услугу. Гроб готов, внесен в горницу. Адмирал подошел к дорогой покойнице.
– Господа, помогите мне уложить ее, – сказал он голосом отчаянной скорби.
Я подошел к ее постели, и мы вдвоем уложили тело в приготовленный гроб. Адмирал собрал цветов и обложил ими покойницу и с невыразимой нежностью погладил ее скрещенные, совсем прозрачные восковые руки. Гроб подняли офицеры и понесли на руках на высокий Кебир, в ту церковь, в которой она так любила молиться. Впереди гроба на всем пути маленькие кадеты несли живые цветы и усыпали ими шоссейную дорогу, по которой двигался гроб с той бесконечно доброй женщиной, которая отдавала им истинно материнскую любовь и заботу. Гардемарины стояли шпалерами по всей горе до самой церкви. В церкви гроб стоял, утопая в цветах и в венках. Военные морские и сухопутные офицеры-французы и их дамы, представители русской эскадры, все жители Кебира и Сфаята запрудили церковь, коридоры и дворы крепости, где шла последняя заупокойная литургия. Корпусный хор в последний раз пел дорогой покойнице свои дивные и трогательные напевы, и вот уже «вечная память» и «последнее целование»… И гроб закрыт навсегда… Медленно и торжественно двинулось длинное погребальное шествие на далекое Бизертское кладбище. Там у каменной ограды французского кладбища ждала ее открытая могила. В нее опустили гроб. Отец Георгий Спасский благословил отходящую в недра матери-земли и бросил первый ком, адмирал – второй, и посыпалась земля из рук всех проводивших к месту последнего упокоения. И закрылась могила, и выросла насыпь. Цветами и венцами покрылась сырая земля и черный крест с дорогим ее именем, среди роз и белых лилий легли голубые и белые ленты. На шелку золотыми буквами стояло: «Незабвенной Глафире Яковлевне Герасимовой – Морской корпус».
Медленно, но верно таял Морской корпус в своем личном составе. Кончающие воспитанники уезжали во Францию на заработки, за ними уезжали и воспитавшие их офицеры и преподаватели. Редел штат служащих. Драгоценная чаша с дорогим напитком медленно испаряла живительную влагу, и уже виднелось, просвечивая, ее золотое дно. Наконец последняя капля была испита. И жизни Морского корпуса в Африке приходил конец, сказка, где был «русский дух и Русью пахло», кончалась, наступало пробуждение после пятилетнего сна, в котором грезилась еще Россия.
Умирало маленькое русское княжество «Джебель-Кебир-Сфаятское», и 5 мая 1925 года, по требованию французских властей, была объявлена ликвидация Морского корпуса. И с этого дня с лица высокой Кебирской горы сползал он медленной поступью, пока не сошел весь; и на месте живой и плодотворной жизни остался снова пустой ненаселенный «лагерь Сфаят» с белыми бараками и красной черепичной крышей. Крепко заперлись железные ворота Джебель-Кебирской крепости, и бронзовый воин-араб в голубых шароварах и белой накидке тихо и мерно шагал перед каменным умершим фортом. На солнце ярко горела его красная феска. Синее море билось под горою и омывало белый город Бизерту ко всему равнодушною волною.