Вечером 4 ноября 1920 года «Генерал Алексеев» встал на якорь на рейде Мода, при входе в Мраморное море. Кругом стояло 141 судно самого разнообразного типа, начиная от боевых кораблей и кончая землесосами, плавучими маяками и катерами, которые, имея расшатанные машины и текущие котлы, лишь с помощью Николая Угодника смогли пересечь Черное море. На них, не считая команд, находилось 130 тысяч русских людей, не пожелавших остаться у красных. Скученность на судах была невероятная; было много случаев, что солдаты по тем или иным причинам падали за борт и течение уносило их в сторону моря. Со стоявшего среди транспортов «Алмаза» моментально высылался вельбот с гардемаринами, которым удалось спасти нескольких таких неудачников.
Через несколько дней по приходе в Константинополь вице-адмирал Герасимов вступил в исполнение обязанностей директора корпуса. Контр-адмирал Ворожейкин, генерал-майор Завалишин, капитан 2-го ранга Подашевский и некоторые другие офицеры и преподаватели покинули корпус.
На «Алексееве», как и на прочих судах, ввиду большого числа пассажиров, было очень трудно наладить питание. Хлеба не было, ели консервы и получали по несколько картофелин раз в день. Было голодно. В этой обстановке прошло 6 ноября, отмеченное торжественным молебном на юте. Хозяйственная часть хотела полакомить воспитанников хорошим обедом, но, к сожалению, отведенные для нужд корпуса и стоявшие на палубе походные кухни не были рассчитаны на такое количество ртов, и многие, удовлетворившись лишь запахом баранины, ели противную камсу в рассоле и самодельные лепешки. Жизнь на незнакомом корабле с темными коридорами и бесчисленными горловинами не обошлась без инцидентов. В угольную яму провалился капитан 1-го ранга Берг, к счастью безболезненно, но в Константинополе кадеты Е. Варнек[547] и Кулябко-Корецкий[548] спросонья упали в люки и сильно расшиблись.
Вместе с тем эскадра готовилась к дальнейшему походу в Бизерту. Войска и беженцы покидали корабли и переселялись в лагеря. 26 ноября по новому стилю бывшие с капитаном 1-го ранга Кольнером на «Алмазе» гардемарины были переведены на «Алексеев». Дальше крейсер должен был идти на буксире.
В Константинополе эскадра перешла на новый стиль. Далее все даты даны по новому стилю. В Золотом Роге стояло учебное судно Мариупольского мореходного училища «Свобода», бывшая «Великая кн. Ксения Александровна», построенная в 1904 году Сормовским заводом 697-тонная баркантина, с вспомогательной паровой машиной и, для практики учеников, с двумя различными котлами. Большая жилая палуба давала возможность поместить до ста человек экипажа. Всю войну судно простояло в Пирее и было в запущенном состоянии, но паруса были налицо и такелаж в относительном порядке. Желая дать корпусу учебное судно, «Свобода» была зачислена в эскадру. Ее официальное название до прихода в Бизерту оставалось «Свобода», но в частном обиходе ее обыкновенно называли «Ксения». Командиром учебного судна был назначен хороший штурман, старший лейтенант А.Г. Рыбин, старшим офицером – пылкий и кипящий энергией Г.А. Мейрер (выпуск 1917 года), произведенный в лейтенанты на Сибирском фронте за боевые отличия на Волге; вахтенным начальником мичман Е.С. Скупенский. Эти три офицера, совместно с лейтенантом Е.И. Нифонтовым[549] и корабельными гардемаринами В.С. Скупенским и П.К. Одишариа[550], списались в Порт-Саиде с «Якута» и на пароходе в августе 1920 года прибыли в Крым.
Офицерский состав пополнился старшим штурманом лейтенантом Ромушкевичем[551], принадлежавшем к Черноморскому флоту, и двумя мичманами, Сперанским[552] и Морошкиным[553].
7 декабря вторая рота была переведена на учебное судно. Капитан 1-го ранга Кольнер сопровождал роту, но управление судном и судовая жизнь не входили в его ведение. При нем находились лейтенанты Запольский и Жук[554]. Корабельный гардемарин Чайко[555], настоящий «марсофлот», был назначен боцманом, 9 корабельных гардемарин и 11 младших гардемарин с «Якута» дополнили экипаж.
Три гардемарина второй роты и три корабельных гардемарина были посланы для связи на сопровождавшие эскадру французские суда. «Сводная рота» была собрана на «Якут». Семьи чинов корпуса и несколько преподавателей перешли на пассажирский пароход «Великий князь Константин», который первым русским кораблем пришел в Бизерту 21 декабря. На «Алексееве» остался директор корпуса с прочими офицерами, кадетская рота, лазарет, часть персонала и все имущество.
Вшивые, изголодавшиеся, в грязных и порванных при различных погрузках френчах, но гордые сознанием исполненного до конца долга, явились на «Ксению» севастопольские гардемарины. Они радовались, что удалось вырваться из вавилонского столпотворения «Алексеева» и получить свое собственное судно. Но с первых же шагов по новой палубе настроение испортилось. Замечания за плохую выправку и наказания посыпались как из рога изобилия. Парусами заведывали корабельные гардемарины. Трое из них и несколько гардемарин составили машинную команду.
Два дня с лихорадочной поспешностью приводили судно в порядок, сгружали какое-то старое железо, мыли и скоблили грязь. 10 декабря в 8 часов утра, «подняв» ручным брашпилем якорь, подали буксир на канонерскую лодку «Страж» и совместно с «Якутом» и канонерской лодкой «Грозный» (начальник дивизиона), составлявших 2-й дивизион 2-й группы судов, вышли в море. Вторая группа (флагман контр-адмирал Остелецкий на «Алмазе»), составленная из малых судов, должна была следовать Коринфским каналом в бухту Аргостоли на остров Кефалония. «Генерал Алексеев» и другие суда направились кругом мыса Матапана в Наварин и оттуда в Бизерту.
На переходе «Ксения» продолжала вытягивать такелаж и по очереди, для проверки и учений, ставила паруса. 13 декабря, когда дивизион подошел к проливу Доро, задул сильный ветер, ставший противным после поворота в Коломаки. «Страж» едва выгребал и просил «Ксению» помогать машиной, но она сделать это не могла из-за какой-то неисправности. В полночь французский конвоир, авизо «Бар ле Дюк» наскочил на камень у острова Доро и затонул. 1 декабря дивизион проходил Коринфский канал и, выдержав шторм в Ионическом море, утром следующего дня пришел в Аргостоли. Здесь суда, насколько могли, чинились и грузили с транспорта «Форос» уголь. При помощи шлюпок брали воду в реке, но по пути к судну заходившая на рейд волна захлестывала наполненные шлюпки и вода поступала полусоленая, отвратительная для питья. «Ксения» производила на якоре парусные учения и 21 декабря вышла на внешний рейд совершать эволюции. Повороты оверштаг не выходили, и, чтобы перейти линию ветра, командир давал машиной «малый вперед». Приказания в общем исполнялись быстро, но были и промахи. Никто не был знаком с особенностями этого судна, известного в Черном море как плохого парусника, к тому же не имевшего своего добавочного свинцового балласта, выгруженного во время войны. На обратном пути паруса были убраны и на место дошли машиной. Несмотря на такой неважный опыт, в штабе было испрошено разрешение «Ксении» идти дальше самостоятельно под парусами.
23 декабря, после обеда, неожиданно на катер пришел контр-адмирал Машуков и, быстро осмотрев судно, приказал сниматься с якоря. Быстро взбежали по вантам марсовые, и «Ксения», распустив свои белые крылья и накренившись, вышла в открытое море по направлению к острову Занте. Брошенный лаг показал скорость 9 узлов. «Поворот оверштаг», – приказал адмирал; заполоскали кливера, бизань-шкот выбран в тугую – судно дошло до линии ветра и остановилось. Командир незаметно нажимает на ручку машинного телеграфа, но с крыла мостика раздается: «Командир, оставьте машину в покое». Четыре раза поворот не удавался. Наконец, забрав ходу, судно быстро перешло на другой галс. Удачно повторив маневр, адмирал приказал возвращаться, и в 21 час «Ксения» встала на якорь.
Разрешение на самостоятельный переход все же не было дано. На следующий день, встреченный всеми воинскими почестями, на «Ксению» прибыл Командующий флотом. После осмотра судна был прочитан приказ Главнокомандующего о производстве 49 корабельных гардемарин в мичманы. Поздравив бывших на судне с производством, вице-адмирал Кедров произнес речь о роли офицера как воспитателя, говоря, что создавшиеся на судне взаимоотношения неправильны, что гардемарины не должны рассматриваться лишь как рабочая сила и их надо учить. «Вы сделайте так, чтобы гардемарины вспоминали это плавание с удовольствием и относились к судну с любовью», – закончил адмирал.
По причине неисправности машины «Стража» следующий переход «Ксения» должна была совершать на буксире «Корнилова», уходившего последним. 25 декабря в 17 часов «Ксения» снялась с якоря и под своей машиной вышла на внешний рейд. Через три часа подошел крейсер и были поданы буксиры. На следующий день, воспользовавшись попутным ветром, на судне поставили все паруса, которые к ночи были убраны. 28 декабря на траверзе Пантелярии при свежем противном ветре лопнули буксиры. Подходя машиной и под парусами с подветренной стороны к крейсеру, судно навалило на «Корнилова», и его стало бить о борт крейсера волной. Корниловский винт ежесекундно угрожал прорезать борт; стойки и шлюп-балки левого борта были моментально смяты. Выбежавший на ют «Корнилова» Командующий флотом схватил рупор и начал кричать указания командиру «Ксении», как надо действовать. Когда суда разошлись, адмирал Кедров приказал «Ксении» застопорить машину и убрать все паруса. Описав циркуляцию, «Корнилов» лихо срезал «Ксении» нос, и два бросательных конца упали ей на бугшприт. За неимением больше стальных тросов, завели пеньковый и дальше пошли 5-узловым ходом, причем «Ксения» помогала своей машиной; вдруг стоявший на кочегарной вахте гардемарин заметил, что стенку старого котла начало пучить, но, не растерявшись, он открыл предохранительный клапан, чем предотвратил взрыв котла. Утром следующего дня суда подошли к Бизерте, и французский буксир ввел «Ксению» во внутреннее озеро, где уже стояли все суда эскадры.
19 декабря в составе 2-го дивизиона из Аргостоли ушел «Якут». Вскоре «Страж» сжег котел, его взял на буксир «Грозный», и «Якут» остался один. Внезапно утром в кочегарку стала быстро прибывать вода. Пущенная водоотливная помпа быстро засорилась кусками угля, и вода начала подходить к топкам. Для предотвращения взрыва котлов командир приказал больше угля не подбрасывать. Были пущены в ход ручная помпа и ведра, но вода быстро прибывала, и судно заметно оседало. За это время подошел французский конвоир «Араб», командир которого, осмотрев состояние «Якута», предложил капитану 1-го ранга Китицыну покинуть судно. Вместе с тем удалось установить, что вода проникала через открывшийся, вероятно от ветхости, кингстон. Гардемарин К.К. Дорошенко[556], исполнявший обязанности машиниста, несколько раз нырял в черную воду, и, наконец, ему удалось устранить аварию. Капитан 1-го ранга Китицын поблагодарил француза за предложение и сказал, что справится с аварией своими силами. Передав на «Якут» свою ручную помпу, миноносец ушел. После десяти часов напряженной работы гардемарин и подпоручиков Сводной роты, воду удалось откачать, и старенький «Якут», прошедший без ремонта 16 000 миль, благополучно пришел в Бизерту.
Проход «Алексеева» прошел спокойно. Воспользовавшись стоянкой в Наварине, директор корпуса, офицеры, воспитатели и кадеты посетили могилы павших в Наваринском бою русских моряков, и отец Георгий Спасский, только что назначенный корпусным священником, отслужил по ним панихиду.
По приходе в Бизерту на всех судах, по приказанию французов, был поднят карантинный флаг и сообщение с берегом было строго запрещено. Кругом эскадры ходили французские сторожевые катера, и на берегу стояли чернокожие часовые. Создалось впечатление, будто эскадра оказалась в плену. Это положение сильно действовало на настроение всех.
Вскоре Командующий флотом отбыл на французском крейсере во Францию для переговоров о дальнейшей судьбе эскадры. Оставшийся еще некоторое время в Бизерте контр-адмирал Машуков, при посредстве офицера для связи капитана 2-го ранга В.В. Соллогуба[557], вступил в переговоры с морским префектом адмиралом Варрнеем, имевшими целью снятие карантина, разгрузки эскадры от пассажиров и перевода корпуса на берег. Адмирал Варрней пошел навстречу этим просьбам и, не дожидаясь распоряжений из Парижа, предоставил корпусу на выбор один из находившихся в районе Бизерты лагерей или форт Джебель-Кебир. Для осмотра лагерей была назначена комиссия под председательством капитана 1-го ранга Александрова, остановившая свой выбор на форту – для размещения воспитанников и на лежавшем в одном километре от него лагере Сфаят – для персонала и складов.
В связи с переходом корпуса на берег была произведена окончательная организация гардемаринских рот. Владивостокская рота, поступившая в Морское училище в мае 1918 года, имела большую морскую практику, полученную ею за океанский переход на «Орле», но севастопольская рота могла этому с успехом противопоставить свои всесторонние знания, полученные на военных кораблях, в боевых операциях. По теоретической подготовке обе роты были примерно равны. По настоянию капитана 1-го ранга Китицына, указавшего на блестящую дисциплину владивостокской роты, последняя была зачислена 1-й ротой корпуса в составе 36 гардемарин и из ее состава были назначены фельдфебели и унтер-офицеры в другие роты. Ее ротным командиром был назначен старший лейтенант Брискорн, одновременно совмещавший должность помощника начальника строевой части.
Севастопольская рота осталась 2-й, но в ее состав были окончательно зачислены 11 владивостокских младших гардемарин, доведших ее численность до 110 человек. Но, отстав на год по учению, им было очень трудно нагнать своих новых товарищей.
Сводная рота была расформирована. Старшее отделение в составе бывших гардемарин О. Г. К. и Морского училища, часть которых оставалась гардемаринами, а другая часть являлась подпоручиками или же мичманами, произведенными в Добровольческой армии, было назначено на «Якут», составляя его экипаж и одновременно продолжая начатые в Севастополе занятия. В командование «Якутом» вступил капитан 1-го ранга Гильдебранд[558], а потом капитан 2-го ранга Ульянин[559]. Следует особенно отметить труды мичмана Н.Н. Андреева[560], отдавшего много времени для занятий по мореходной астрономии и лоции. Остальные предметы изучались с офицерами эскадры или с приезжавшими преподавателями Морского корпуса.
Остальная часть «Сводной роты», пополненная из находившихся на эскадре кадет сухопутных корпусов и вольноопределяющихся и доведенная до 90 человек, образовала, под командой старшего лейтенанта Н.А. Окрашевского, потом капитана 2-го ранга А.А. Остолопова, новую 3-ю роту.
13 января начался съезд воспитанников на берег. В этот день ушла 1-я рота, на следующие дни – остальные. Бывшие «замарашками» на «Алексееве» кадеты совсем преобразились и стройными рядами, под звуки барабана, ушли по шоссе. Все прошли через дезинфекцию, где были оставлены непрошеные гости и паром ошпарены ремни вещевых мешков. После утомительного, почти все время в гору, перехода, с непривычки показавшегося очень тяжелым, прибыли на новое местожительство. 4 февраля последней в Сфаят пришла 3-я рота, которая, прожив там месяц, была отправлена в плавание на переименованную к тому времени в «Моряк» – «Свободу» (старший лейтенант Рыбин, которого летом сменил старший лейтенант Максимович), где по экзамену воспитанники были произведены в младшие гардемарины. Остальные роты поселились на форту Джебель-Кебир. По окончании переселения в корпусе числилось: 17 офицеров-экстернов, около 235 гардемарин, 110 кадет, 60 офицеров и преподавателей, 40 человек команды и 50 членов семейств.
Гора Кебир, доминирующая высота района (274 м), отстояла по прямой линии в 3 километрах от Бизерты, но по извилистому шоссе надо было пройти шесть километров. С ее вершины с двух сторон виднелось море, впереди открывался чудный вид на город и огромное озеро. На ее вершине находился прямоугольный форт постройки конца прошлого века. Его передний фас, длиной около ста метров, состоял из ряда больших и малых каменных сводчатых казематов и двух капониров. В пяти метрах от казематов тянулся высокий вал, образуя вдоль всего форта ров. Четыре больших каземата, в которых поселились 2-я и 6-я роты, имели железные нары в два яруса и были рассчитаны на 64 человека каждый. Через орудийную амбразуру и две бойницы проникал свет, но после 16 часов в половине помещения нельзя уже было читать. 1-я рота поселилась в одном из капониров, в другом была устроена своими силами церковь. Во внутреннем дворе форта находился лазарет и комната дежурного офицера; под навесом стояли походные кухни и находились кое-какие склады. Кроме того, отдельный барак, в котором в декабре поселилась 5-я рота. На форту не имелось электричества, но вскоре была установлена вывезенная из Севастополя дизель-электрическая станция. Перед главным входом в форт находился большой плац, на котором обычно устраивались парады.
Директор, все офицеры и преподаватели, их семейства и хозяйственная часть поселились в барачном лагере Сфаят. Под солнцем Африки образовалась маленькая русская колония, сама себя обслуживавшая и делавшая большое дело воспитания молодого поколения.
Вице-адмирал Герасимов, оставив за собою общее управление корпусом, поручил начальнику строевой части капитану 1-го ранга Китицыну непосредственное наблюдение за воспитанниками и организацию жизни в Кебире. Будучи холостым, Китицын, единственный из всех офицеров, поселился на форту и разделял всю жизнь воспитанников, вставая по горну и питаясь из той же кухни. Внутренние распорядки форта решались им единолично.
Вскоре после образования 5-й роты, 6-я – при отделенном начальнике лейтенанте А.А. Сокольникове[561] – была отправлена на «Моряк», где она сменила гардемарин 3-й роты. Капитану 1-го ранга Бергу было предложено сформировать из находившихся в лагерях малышей 7-ю роту. Во рву форта произошло трогательное прощание кадет со своим любимым ротным командиром. 6-ю роту принял старший лейтенант Е.Г. Круглик-Ощевский[562] с «Корнилова». Новый ротный командир, при необходимой строгости, оказался хорошим воспитателем и быстро поднял дисциплину в роте. Он понимал кадет, заботился об их нуждах, не забывая и развлечений. Под его руководством был составлен хороший хор, театральная группа и ротный оркестр, и он скоро получил большой авторитет среди кадет своей роты.
Кроме того, в 6-ю роту были назначены отделенными начальниками мичманы Макухин[563] и Арбузов[564], а в 7-ю роту лейтенант Б.А. Калинович[565]; лейтенанты Д.В. Запольский, Куфтин, Богданов и Жук перешли на нестроевые должности. Вместо капитана 2-го ранга Остолопова командиром 3-й роты был назначен лейтенант Мейрер…
22 марта 1-я рота, при участии корпусного ослика Яшки, устроила празднование точки «Овна», бывшее очень эффектным в африканском пейзаже. С конца апреля отношения между двумя старшими ротами стали более мирными и постепенно, по мере того как гардемарины знакомились друг с другом, перешли почти к нормальным. В мае несколько гардемарин 2-й роты удостоились производства в вице-унтер-офицеры.
Находившаяся до лета в плавании 3-я рота не участвовала в общей жизни корпуса. Руководящее ядро этой роты составляли бывшие кадеты Петроградского Морского училища, пользовавшиеся известным уважением со стороны старших гардемарин.
С первого дня пребывания на африканской земле хозяйственная часть под начальством старшего лейтенанта Помаскина, потом прекрасного организатора лейтенанта И.Д. Богданова делала большие усилия, чтобы обеспечить корпус всем необходимым. Не имея ни средств, ни материалов, это было очень трудное дело. Главной заботой был вопрос о питании пятиста человек. Французское правительство, на иждивении которого находился корпус, уменьшило первоначальное ассигнование с 2 франков 12 сантимов в день на человека до 80 сантимов. Воспитанники стали получать голодный паек, заключавшийся в 150 г хлеба и два раза в день супа из чечевицы, в котором можно было обнаружить следы консервированного мяса. Заведующий кухней, полковник А.Ф. Калецкий, изощрялся всеми способами, чтобы из провизии не пропала ни одна кроха, и, забыв свой чин, лично мешал котлы и строго следил, чтобы порции у всех были бы равны. Но благодаря хлопотам вице-адмирала Кедрова и морского агента в Париже, капитана 1-го ранга В.И. Дмитриева[566], к лету паек был увеличен и дошел до достаточного.
В Сфаяте, при участии дам, были оборудованы швейные и сапожные мастерские. Из присланной с «Кронштадта» бязи дамы сшили всем летнюю одежду, шляпы на манер головного убора американских матросов и сделали парусиновые туфли. Сшитое по приказу генерала Врангеля обмундирование гардемарины получили лишь в Кебире! Французы дали бушлаты. Таким образом, наконец, все воспитанники смогли прилично одеться. В Сфаяте было организовано производство тетрадей и переплетная мастерская, бумагу для которых и кое-какие другие принадлежности прислал из Парижа М.М. Федоров, выхлопотав последние из Союза Земств и Городов.
Капитан 1-го ранга Александров, имея в лице лейтенанта Куфтина, потом капитана корпуса корабельных инженеров Насонова[567] энергичных помощников, быстро и хорошо наладил учебную часть. Специальные кабинеты и классы, столы и скамейки, которые дала эскадра, были устроены в малых казематах. Ушедшие преподаватели были заменены другими, но надо сказать, что профессорский состав всегда стоял на большой высоте. Для преподавания французского языка был приглашен учитель-француз – господин Лафон. Ввиду полного отсутствия учебников, все преподаватели написали каждый свои собственные курсы, которые были отпечатаны в оборудованной в Сфаяте литографии, печатавшей, кроме того, «Морской сборник», выходивший под редакцией капитана 2-го ранга Н.А. Монастырева[568].
С целью подогнать воспитанников к требованиям французских школ, программы были несколько изменены. В гардемаринских ротах, в ущерб артиллерии и минному делу, был сильно развернут курс высшей математики и введен курс «Истории русской культуры». С большим интересом гардемарины слушали курс богословия всеми уважаемого отца Георгия Спасского. В летние жаркие дни, в особенности когда дул сирокко, заниматься было очень трудно, и в такие периоды число учебных часов сокращалось с 8 до 3.
«К сожалению, – пишет капитан 1-го ранга Кольнер, – не только сирокко мешал нормальному течению учебной жизни, несмотря на ее прекрасную организацию. Низший персонал, обслуживавший корпус, был очень невелик; ни о каких дневальных-дядьках, заботившихся о гардемаринах и кадетах Санкт-Петербургского Морского корпуса, не могло быть и речи. Приборка ротных и прочих помещений на форту и классов лежала на самих воспитанниках; они же помогали обслуживать походную кухню, ездили за провизией, чистили овощи и сами стирали свое белье у колодца лагеря. Нередко можно было наблюдать забавную «сцену у фонтана», в которой принимали участие и малыш-кадет, и гардемарин, и почтенный преподаватель-холостяк, и молодой мичман. Все они на равных началах с примерным усердием мыли, терли и полоскали свое белье и летнее обмундирование.
И вот несмотря на эти неслыханные и невиданные ни в одном учебном заведении условия, благодаря налаженной работе и сознательному отношению к науке воспитанников, уровень их познаний при выпуске из корпуса оказался столь высок, что после выпуска многие из них блестяще прошли курс в высших технических учебных заведениях Франции, Бельгии и Чехословакии и стали выдающимися инженерами».
Для приучения к строгой дисциплине и для физических упражнений на строевые занятия было обращено особое внимание и им отводилось до двух часов в день. Через несколько недель роты четко производили все красивые эволюции сомкнутого строя, даже отмененные новым уставом. «Белый батальон» смог бы по выправке соревноваться с любой гвардейской частью. 9 июня и. д. командующего эскадрой контр-адмирал Беренс передал корпусу вывезенные из Севастополя знаменные флаги: «28-го флотского экипажа» (пожалованный за оборону Севастополя 45-му экипажу) и «3-го морского адмирала Корнилова полка» (пожалованный 2-й Черноморской бригаде). Эти знамена были торжественно переданы корпусу во время парада в день годовщины Гангутской победы. Под звуки составленного воспитанниками оркестра выстроенный перед фортом батальон торжественно принял эти боевые святыни и потом продефилировал мимо адмиралов.
Рядом с фортом была оборудована спортивная площадка, все принадлежности для которой были куплены на средства Всероссийского Красного Креста в Париже. Под руководством поручика В.И. Высочина[569] процветала всех видов гимнастика и воспитанники увлекались фут– и баскет-болом. В награду чемпионы получали одну ложку сгущенного молока!
По очереди рота ходили в плавание на учебном судне «Моряк». Несмотря на хлопоты контр-адмирала Беренса, французы не разрешили «Моряку» выходить в открытое море, и он ограничил свои походы Бизертским озером. Плавание на «Моряке» было большим развлечением в монотонной жизни воспитанников. Кроме того, это давало им возможность, не боясь феноменальной величины судовых крыс, уйти от арабских клопов, которые не дохли ни от каких дезинфекций и летом, окончательно завладев казематами, выселили всех в ров.
В начале лета 1921 года, после сдачи при корпусе экзаменов, 17 офицеров-экстернов бывшей «Сводной роты» получили аттестаты об окончании курса Морского корпуса. Это был, собственно, первый бизертский выпуск. Некоторые из них поступили на организованные для молодых офицеров эскадры на «Алексееве» – артиллерийские классы и на дивизион подводных лодок – классы подводного плавания.
16 июля корпус посетили приехавшие в Бизерту вице-адмирал Кедров и капитан 1-го ранга Дмитриев. Адмирал благодарил воспитанников за прекрасный парад и их бодрый вид.
15 ноября находившуюся на «Моряке» 5-ю роту принял старший лейтенант Брискорн (в 1-й его заменил старший лейтенант Помаскин). Гвардейский офицер, он придавал огромное значение строевым занятиям, и под его командой рота дошла до совершенства в этом искусстве, если не считать, что, делая особый «гвардейский» поворот, она теряла ногу в батальонном строю, что вызывало неудовольствие начальника строевой части. Составленная из более способных кадет, эта рота всегда отличалась своею дисциплинированностью и прилежанием. 10 декабря «Моряк» был введен в сухой док. Плававшая на нем в это время полурота гардемарин 2-й роты и кадеты 5-й без посторонней помощи проделали всю утомительную и грязную работу по очистке днища от многолетних водорослей, отбили ржавчину и выкрасили подводную часть.
На Рождество в бараке 5-й роты была устроена для всех елка; потом шумно и с надеждой на лучшее будущее встречали Новый, 1922 год. На праздник георгиевских кавалеров при участии взвода Корниловско-го полка, имевшего в своих рядах много георгиевских кавалеров, был отслужен молебен и устроен парад, которому, однако, помешал начавшийся ливень. 12 января был объявлен приказ Главнокомандующего Русской Армией о предоставлении права ношения нагрудного знака с надписью «Бизерта» лицам, прибывшим на судах эскадры и в течение года не покинувшим своих кораблей или частей. Почти все воспитанники заслужили этот черный крест.
Материальное и, главным образом, моральное состояние воспитанников продолжало улучшаться; в связи с этим они начали дорожить корпусом и бросили мечтания об уходе на американские «шипы». Об этом втором годе бизертской жизни очень характерно выразился гардемарин 3-й роты Давац в своем письме от 23 мая 1922 года:
«Много нового, ценного, крепкого получил я. Много пришлось увидеть, пережить и перенести тяжелого, но ничто не сломало во мне духа бодрости… Мы страшно заняты и работаем положительно круглые сутки… Лекции 8 часов, рабочий труд самый правильный, масса нарядов по хозяйству, по службе, по роте… По вторникам и четвергам репетиции… Забываешь наше изгнание, вечно идет энергичная, кипучая работа. Сыт, одет, о завтрашнем дне не думаю, а учусь… Мы проходим очень хороший курс учения, подбор преподавателей великолепный, и мне так нравится этот русский кипучий муравейник, с заветами старины, с традициями, с крепким военно-морским духом…»
Но праздники были омрачены распоряжением французских властей о сокращении личного состава эскадры и ликвидации в течение 1922 года гардемаринских рот. Известие произвело, главным образом на кадет, очень тяжелое впечатление, так как можно было ожидать дальнейшей ликвидации корпуса и не имелось уверенности, что они успеют закончить среднее образование.
Согласно установленным срокам по сдаче выпускных экзаменов, приказом командующего эскадрой вице-адмирала Кедрова от 2 марта 34 старших гардемарина 1-й роты были произведены в корабельные гардемарины. 14 марта состоялся отъезд большинства из них, вместе с некоторыми офицерами выпуска 1920 года и окончившими корпус в 1921 году офицерами-экстернами, которые состояли слушателями офицерских классов, в Прагу для продолжения учения в чешских высших учебных заведениях. Эта первая большая отправка молодых офицеров и корабельных гардемарин для получения дальнейшего высшего образования состоялась благодаря средствам, отпущенным на переезд капитаном 1-го ранга Дмитриевым. До Парижа их сопровождал капитан 1-го ранга Китицын, вернувшийся в Пасхальную ночь в Кебир. Весь батальон и вице-адмирал Герасимов провожали отъезжавших до парохода, и его прохождение с музыкой и пением через город произвело большое впечатление на население. Накануне севастопольские гардемарины были произведены в старшие гардемарины. 3-я рота стала 2-й. 15 апреля, на Пасху, после проверочных экзаменов, кадетские роты были продвинуты на номер вперед, но 7-я, по степени успехов кадет, была разделена на новую 6-ю и 7-ю роты.
30 июня был последний экзамен – астрономия – в бывшей 2-й роте, в ту же ночь она торжественно похоронила свой «Наутикаль Альманах». 5 июля 65 окончивших эту роту были произведены в корабельные гардемарины и временно три четверти из них были расписаны по судам эскадры.
Вскоре после ухода 2-й роты на Кебире была упразднена кухня и воспитанники два раза в день ходили строем в Сфаят, где обедали в оборудованном под столовый зал бараке, все стены которого были разукрашены картинами из морской жизни.
По плану ликвидации корпуса, курс 3-й роты пришлось немного сократить и 57 гардемарин этой роты были произведены в «корабелы» в день праздника Морского корпуса. Немного позже были произведены еще 6 человек.
Благодаря хлопотам вице-адмирала Кедрова и капитана 1-го ранга Дмитриева, заручившимися полной поддержкой М.М. Федорова в Париже и графини С.В. Паниной в Праге, почти всем окончившим в Бизерте была предоставлена стипендия на продолжение образования в высших учебных заведениях; пять гардемарин были приняты во французское Морское училище в Бресте. Часть не выдержала тяжелой жизни на иногда полуголодной стипендии, но большинство, став инженерами, своими знаниями и порою открытиями прославили русское имя. Несколько корабельных гардемарин было оставлено при корпусе отделенными начальниками.
Постепенно сокращался и офицерский состав и начались частые перемены должностных лиц. По причине семейного характера 1 апреля 1922 года корпус покинул инспектор классов капитан 1-го ранга Александров, и 10 мая 1922 года на его место был назначен капитан 1-го ранга Кольнер. После отъезда последнего в 1923 году в Париж его заменил преподаватель И.В. Дембовский[570]. 18 августа в Америку уехал начальник строевой части капитан 1-го ранга Китицын и немного раньше адъютант старший лейтенант Н.Н. Соловьев[571]. Генерал-майор Завалишин был назначен начальником строевой части и лейтенант В.В. Леммлейн[572] – корпусным адъютантом. 23 ноября на эскадру ушел старший лейтенант Брискорн и командиром 4-й роты был назначен преподаватель навигации капитан 2-го ранга С.А. Якушев[573]. Некоторые мичманы уезжали вместе со своими гардемаринами и поступали в университеты. Сфаят и Кебир постепенно пустели…
К концу года выяснилось, что благодаря ходатайству капитана 1-го ранга Дмитриева французы согласились дать возможность кадетам закончить среднее образование и продолжить существование корпуса. С Нового, 1923 года корпус официально был переименован в «Орфелинат» (Сиротский Дом), но для всех он продолжал оставаться Морским корпусом. Для французов в «Орфелинате» оставались лишь сироты младше 15 лет, что не совсем соответствовало действительности.
17 июня 1923 года окончили среднее образование и были произведены в гардемарины 33 кадета 4-й роты. Большинство из них, начав свое учение и плавания еще в Севастополе, получило неплохую морскую практику, и в свое второе плавание на «Моряке» они прошли краткий курс штурманского дела. По окончании этого плавания ими был разоружен «Моряк», окончивший свою кампанию 27 сентября 1922 года. Это было последнее судно Черноморского флота, плававшее под Андреевским флагом.
В октябре 1924 года окончила учение и была произведена в гардемарины следующая кадетская рота в 58 человек, поступившая в корпус еще в Севастополе. Ввиду малого количества оставшихся кадет, все они были переведены на жительство в Сфаят, и старый форт, с раскрашенными морскими картинами стенами, опустел. Это совпало с грустной церемонией спуска флагов на судах эскадры, произошедшей 6 ноября 1924 года.
В 1925 году корпус закончили последние две кадетские роты, уже набранные в Бизерте. 1 мая был последним учебным днем Морского корпуса, благодаря которому, под мудрым руководством вице-адмирала Герасимова, 300 юношей и мальчиков получили хорошее образование и были подготовлены для дальнейшей жизненной борьбы.
Приказом по Морскому корпусу № 51 от 25 мая 1925 года этот день был назначен днем окончательной ликвидации Морского корпуса.