После длинного и утомительного перехода, чередующегося с тяжелыми боями, полк разместился на ночь вдоль канавы, с левой стороны пыльной дороги, уходящей от Орехова на север к Александровску. Усталые люди как сошли с дороги, так и повалились на сырую землю. Мокрые от пота рубашки прилипли к телу и в наступившем ночном холоду жгут его раскаленными угольками. Прикрыться нечем – ни одеял, ни шинелей. Полковой обоз остался далеко позади. Зубы стучат мелкой дробью, тело дрожит в лихорадке, но безумная усталость сильнее, и тяжелый сон сковывает веки.
Сон перелистывает страницы только что начинающейся жизни вспять. Снится, что спишь не на твердой, холодной и грязной земле, а на белоснежной простыне, покрывающей теплую и удобную койку в ротной спальне Морского корпуса в Петербурге. Горнист играет побудку. Продираешь глаза, и рука тянется к аккуратно сложенному чистому белью на табурете в ногах у постели. Аетишь в умывалку. Окатываешься холодной водой до пояса. Накидываешь морскую форму, на которую еще не перестал смотреть влюбленными глазами. Расправляешь складки и перетягиваешь стройный мальчишеский стан поясом.
Становимся в строй. Утренная молитва. Каптенармус раздает свежие платки. Звучный голос фельдфебеля, сына морского министра – адмирала Вердеревского, направляет роту по длинным коридорам мимо стен, увешенных огромными портретами в тяжелых рамах. Наши знаменитые предшественники, пронесшие славу Андреевского флага по всем морям и океанам земного шара за двухсотлетнюю историю Российского Императорского Флота, строго смотрят на нас, желторотых юнцов, из этих рам. Отдельные роты почти одновременно вступают в Столовый зал, появляясь из разных дверей.
Этот зал – самый большой в Петербурге. Да и наверно, во всей России. Потолок подвешен на тяжелых якорных канатах. Когда батальон гардемарин и кадет выстраивается в нем, то занимает только ползала, а другая половина остается свободной для прохождения батальона по-взводно и по-ротно церемониальным маршем. Высокие белые стены сплошь покрыты белыми мраморными досками с вписанными золотыми буквами именами питомцев корпуса – георгиевских кавалеров. У передней стены, посредине зала, высится высокая медная статуя основателя первого светского учебного заведения в России – Петра Великого, принадлежащая резцу скульптора Антокольского. В глубине зала с распущенными белыми парусами стоит модель славного брига «Меркурий», в половину натуральной величины. По блестящему паркету проходят стройные ряды темно-синих галанок и выпущенных голубых воротников форменок. Команда:
– Смирно! На молитву!
Из тысячи молодых глоток несутся ввысь бархатные тона торжественной молитвы:
– Очи всех на Тя, Господи, уповают…
Всматриваюсь в своих однокашников. Какие знакомые и симпатичные лица. Среди них мне бросается в глаза нежное, зардевшееся от румянца, как у красной девицы, лицо всеобщего любимца нашей роты и всего корпуса – Жоржа Терехова. Он перешел в Морской корпус из Киевского Владимирского корпуса. Прошло три года Гражданской войны. И вдруг из какого-то провала памяти встает, как живое, перед моими глазами это милое, чистое лицо.
Открываю глаза… На востоке небо начинает светлеть. Стоит предрассветный туман. Вместо размеренной поступи стройных рот по паркету Столового зала Морского корпуса раздается нестройный, путаный топот конских подков. По дороге в клубах пыли проходит на север конница генерала Барбовича. В голове стоит передо мною лицо Жоржа Терехова, которое каким-то таинственным роком выплыло передо мною во сне после трехлетней разлуки, выделенное из длинной галереи лиц, которые пришлось повстречать за три года скитаний в Гражданской войне.
Кавалерия проходит по три всадника в ряд. Ряд за рядом, взвод за взводом, эскадрон за эскадроном, полк за полком. Всматриваюсь невидящими глазами в лица всадников. Взгляд проскальзывает по заспанным лицам, не оставляя отпечатка в памяти. И вдруг взор остановился, сначала не реагируя, на молодом лице всадника в серой солдатской шинели, затем точно блеск молнии промелькнул в голове. Да ведь же… это – Жорж Терехов! Никогда бы его не узнал, если бы его лицо не приснилось только что во сне.
– Жорж! – кричу я.
– Жорж! – раздается в ответ (мы были тезки), и всадник с юным лицом подлетает ко мне. – Какими судьбами? Ты – дроздовец?
– Да, – отвечаю я. – А ты?
– Вольноопределяющийся девятого уланского Бугского полка, которым командует мой дядя. Ну, ты прости меня, мне нельзя отстать от полка. Теперь мы знаем, где друг друга искать, и при первой возможности встретимся и поговорим обо всем подробно… – прервал он разговор и поскакал догонять свою часть.
Опять всадники идут за всадниками. Серый предрассветный свет. Серые шинели, серые пыльные лица, облако пыли стоит над дорогой, а всадники все идут и идут…
После тяжелого боевого дня очутился на площади большого села Камышуваха. На площади расположилась конница. Солдаты кормят лошадей, любовно похлопывая их по крепкому заду. Подхожу к ним и спрашиваю:
– Какого полка?
– Девятого уланского Бугского, господин подпоручик.
– А вольноопределяющегося Терехова знаете?
– А вы ему кем будете?
– Я – его товарищ по школе.
Солдаты замялись, лица потемнели, потупили глаза…
– Нету уже больше Терехова. Утром его послали вместе с четырьмя другими в разведку. Дозор сняли красные. Командир полка повел полк в атаку, чтобы их отбить. Во время атаки командир был убит, но дозор не отбили…
«Боже мой – какая ужасная судьба. Вот и не встретились! Бедный Жорж, что сделают с ним большевики?» – мысль за мыслью проносятся в моей голове. Благодарю солдат за печальные новости и отхожу. Наполненный душевной болью за своего жизнерадостного, так неожиданно встреченного и так быстро потерянного товарища, приближаюсь к школе, где разместился штаб генерала Барбовича. На веранде происходит допрос пленных. Рассказывают о захваченных утром пяти белых кавалеристах. Красные их расстреляли…
«Упокой, Господи, душу новопреставленного воина Георгия», – молюсь я, вытирая навернувшуюся на глаза слезу. Стыжусь за проявление этой душевной слабости, но, слава богу, темно и никто моих слез не видит.
«Так и не удалось еще раз встретиться на этом свете, – мысли текут дальше. – Но какая странная судьба. Видно, ей было угодно, чтобы я увидел Терехова во сне и встретился, когда ему оставалось жить на этом свете всего несколько часов, и чтобы весть о его безвременной кончине дошла до его друзей».
Утром наш полк покидает деревню и отходит назад по направлению к нашему фронту. Очевидно, хождение Третьего Дроздовского полка вместе с нашей конницей по красным тылам приходит к концу. Однако мы не отошли далеко и остановились на холмах, возвышающихся над деревней. Роты лежат в цепи. Снизу на нас, от деревни, идут красные цепи. Но под нашим огнем залегают, а потом откатываются назад. Несколько раз за день ходила красная пехота в атаку, но безрезультатно. Наконец залегла, наполовину поднявшись на наши бугры. «Малоприятное соседство будет на ночь», – думается нам.
Солнце склоняется к горизонту. День подходит к концу. Вдруг откуда-то со стороны появляется эскадрилья аэропланов. Чьи они, наши или чужие? Над нашей головой они начинают снижаться. Затем летят от нас в сторону красных бреющим полетом. «Ура, это – наши!» От аэропланов отделяются бомбы и начинают рваться в расположении красных цепей. Среди коммунистов – паника. Их цепи поднимаются и бегут вниз, к деревне. С воодушевленными криками «Ура!» наш полк бросается в атаку на красных, вышибает их из села и отбрасывает далеко, по другую сторону от села. Выставив ночные дозоры, полк поздним вечером получает пищу и проводит в селе вторую ночь.
Однако в селе находится только наш полк. Наша конница куда-то ушла. Первый Дроздовский полк вел тяжелые бои с бригадой красных курсантов справа от нас, под Ореховом. Генерал Туркул в книге «Дроздовцы в огне» пишет: «Конные лавы генерала Барбовича появились из Камышувахи. Наша кавалерия напала там на бригаду, за день до того разбитую под Ореховом…» Очевидно, наша конница была брошена на подмогу первому полку, сдерживавшему наступление красных на нашем правом фланге. Прикрывать левый фланг остался только наш полк. А к красным, по-видимому, подошли подкрепления и с левого фланга, со стороны Синельникова.
Наутро мы снова покинули Камышуваху и снова заняли наши позиции на буграх южнее села. Красные цепи занимают село, обходят его и снова идут в атаку на нас. Не дойдя до нас, залегают. Несколько раз снова бросаются в атаку, но безрезультатно.
К вечеру снова появляются наши аэропланы. Приветствуем их веселыми криками, но вряд ли летчики из-за шума моторов слышали наши крики. Радостно сознавать, что мы не забыты, что где-то там в штабе армии о нас думают и посылают посильную подмогу. Вот это она – современная война. Летчики бесстрашно снижаются, и между красными цепями снова рвутся метко сброшенные бомбы. С криками «Ура!» снова идем в атаку, снова опрокидываем красных, загоняем их далеко за село, получаем наш поздний обед и в третий раз проводим ночь в этом злополучном селе.
На утро третьего дня опять возвращаемся на наши насиженные бугры. Но на этот раз слева от нас наблюдается на горизонте большое скопление красных войск. Опасность не впереди, а со стороны. Роты лежат в цепи, обращенной на все четыре стороны. В интервалах между ротами притаились жерла орудий. На горизонте поднимаются к небу клубы пыли. Доносятся звуки отдаленной канонады. У нас – полное молчание.
Вдруг скопление людских масс на горизонте стало принимать более отчетливые формы и увеличиваться в размерах. Очевидно, красные подтянули резервы и выделили дополнительные силы – покончить с нами. Отдан приказ – ротам сомкнуться и приготовиться к отражению кавалерийской атаки.
Бесформенная волнующаяся масса удлиняется и уже занимает всю линию горизонта. Из общей массы начинают выделяться отдельные фигуры. Эти фигуры превращаются во всадников. Можно различить лошадей и сидящих на них людей. На всадниках, скачущих в первом ряду, вырисовываются лица. Размеры всадников быстро растут, и уже видны движения их рук. У нас по-прежнему – гробовое молчание.
Очевидно, что Димитрий Федорович Пронин был участником того же самого сражения и, наверно, его четвертое орудие Седьмой гаубичной батареи стояло где-то бок о бок с нами, так как это был командир офицерской роты, капитан Переслени, который в этот момент скомандовал, как вспоминает Димитрий Федорович, лежа много позднее в польском госпитале и находясь в бреду:
– По кавалерии… рота…
Как машина, словно движением одного человека, одновременно поднимаются винтовки.
– Отставить! – подает опять команду командир роты.
Ружья опускаются к ноге. С каждой секундой расстояние между нами и кавалерией уменьшается…
«Да что же они, с ума сошли? – мелькает мысль у Пронина. – Ведь еще несколько минут, и мы все будем сметены этой несущейся, неудержимой лавиной».
Это была лихая бравота, но бравота намеренная и имевшая большое психологическое действие на стрелков. Мы, стоявшие в сомкнутом строю, представляли собою маленький остров, стоявший на пути бушующего моря огромной конной массы, быстро приближавшейся к нам и готовой нас затопить своим численным перевесом. Красная лава подобно огромному удаву, способному загипнотизировать крохотного кролика, своей подавляющей массой действовала и на нас. Отставленное приказание Переслени как бы разбудило и вывело нас из этого оцепенения, навеянного динамичной подвижностью и размерами готового на нас обрушиться конного удара. Мы как-то внутренне подтянулись, вспомнили, кто мы, и напрягли все наши душевные силы и нервы, чтобы встретить хладнокровно приближающуюся смертельную опасность.
– По кавалерии рота…
На лицах дроздовцев написаны плохо скрываемое нервное ожидание и большое внутреннее напряжение. Винтовки подняты. Затворы взведены и приготовлены к выстрелу. Глаза пулеметчиков прилипли к мушке, а руки судорожно сжимают ручки, направляющие пулеметные стволы.
Всадники быстро приближаются. Видно, как они пригнулись к седлам и яростно погоняют лошадей. Конная масса закрыла все поле перед нами и, как снежная лавина, готова обрушиться на нас.
– Пли!
Залп следует за залпом с невероятной быстротой. Орудия рядом оглушительно бьют картечью. Пулеметы как бешеные строчат и посылают на красных дождь стальных пуль.
Неприятельская лава все еще стремительно движется вперед, но меткий огонь дроздовцев вырывает из ее движущейся массы большие клочья. Красные ряды заметно редеют. Винтовки накалены до крайности. Руки все в ожогах. Боли не замечаешь. Лишь бы скорее зарядить винтовку и выстрелить в противника.
Красные всадники уже в нескольких десятках шагов. Но вот они не выдержали. Останавливаются. Поворачивают и несутся назад. Все поле перед нами усеяно трупами людей и лошадей. Потерявшие всадников кони носятся по полю. Красная лава откатывается назад.
Как признают советские историки, две кавалерийские дивизии (16-я и 2-я) были брошены на помощь 23-й пехотной дивизии для захвата Камышувахи, которую защищал только один полк белых. Весь день красная конница ходила в атаку на нас, то с одной стороны, то с другой, то с нескольких сторон одновременно. Однако ни одна из этих атак не достигла порыва и не приблизилась так близко, как их первая атака. Каждый раз их атаки разбивались об огневую мощь 3-го Дроздовского полка.
В этот день уже больше не прилетели наши аэропланы. Мы также не пытались вернуться в Камышуваху. С наступившей темнотой полк был собран в тесное каре. Внутри каре наши батареи и повозки с амуницией и ранеными. Отдан приказ – двигаться на юг.
С обеих сторон и сзади доносятся крики «Ура!». Наш полк молчит и настойчиво продвигается в неизвестную для нас темноту. Когда крики «Ура!» приближаются вплотную, то полк останавливается и бросает залпы в сторону, откуда доносятся крики или ведется по нас стрельба.
Какая жуткая феерия – ночной бой. Страшная, но захватывающая своей фантастичностью картина. Огромные огненные шары разрывающейся картечи… Бенгальские огни непрерывно строчащих пулеметов… И, как свечи, вспыхивают и тухнут выстрелы из винтовок… Фейерверк, который не способны воспроизвести никакие искусные пиротехники, но который смастерила сама безыскусная жизнь.
Красная атака отбита, стрельба по нас прекратилась, крики «Ура!» замолкли. Полк немедленно возобновляет свой прерванный марш вперед. Сохраняем гробовое молчание. Следим, чтобы никто не закурил папиросу. Прислушиваемся к отданным в полголоса приказаниям. Крики «Ура!» снова возобновились, но к нам не приближаются. Сохраняем все то же гробовое молчание и упорно продвигаемся вперед.
Очевидно, вперед были посланы разведчики. Неожиданно для нас подходим к залегшим и изготовленным к стрельбе цепям, которые, однако, не открыли огня по нас. Ими были марковцы. Пропустили нас молча, приветствуя только руками. Из нашей груди вырвался вздох облегчения. Красное кольцо не успело сомкнуться, и мы вырвались из окружения.
Крики «Ура!» не прекращаются и растут за нами в темноте. Вот эти крики уже доносятся из ближайшей темноты, но марковцы зловеще молчат. Затем по команде вся линия марковской обороны опоясывается огненными вспышками орудий, пулеметов и винтовок. Крики «Ура!» обрываются на полуслове. Стрельба так же резко прекращается, как она началась. Тишина восстановилась. Изредка ветер доносит стоны раненых красных. Ночь, наконец, вступила в свои права.