Поля и степи Северной Таврии, простиравшиеся между Приазовской возвышенностью и Днепровскими плавнями, были местом упорных боев и глубокого маневра летом 1920 года.

После разгрома красного конного корпуса Жлобы 3-й Дроздовский полк стоял в Большом Токмаке или в Старом Мунтале и оттуда выступал обыкновенно ночью на подводах на Нижний Куркулак. Полк двигался в полной темноте в глубокой лощине, образованной речками Молочная и Куркулак, пересыхавшими на лето.

Дойдя до назначенного места, полк выгружался с подвод, поднимался влево на плато с расположенными на нем многочисленными немецкими колониями. Здесь полк шел в атаку на скопления красных войск, находясь под перекрестным огнем красных батарей. Наши бесподобные артиллеристы, в том числе 7-й гаубичной батареи, выезжали на открытую позицию между цепями и своим метким огнем заставляли красные орудия замолчать. После этого они поворачивали свои орудия на клубы пыли, которые поднимали красные войска, и шли вперед вместе с пехотными цепями. К полудню обыкновенно сопротивление красных бывало сломлено, захвачены пленные, а разбитый противник спешно отступал. Эта операция повторялась несколько раз.

Кооперация между артиллеристами и Дроздовскими стрелками была замечательной. Когда стрелки видели на поле невысокого, коренастого полковника, всегда ходившего без головного убора, то один его вид вселял в стрелках уверенность в верной поддержке со стороны артиллеристов. Этим полковником был командир 7-й гаубичной батареи – Соловьев.

Иногда красным удавалось обмануть стрелковые дозоры и наблюдательные посты наших артиллеристов и, пользуясь складкой местности, неожиданно атаковать кавалерией наши пехотные цепи. Если цепи не успевали вовремя сомкнуться, то солдаты, в прошлом взятые в плен красноармейцы, поддавались панике и несколько раз сдавались, ставив тем полк в критическое положение. Из опасного положения выручала быстрая способность ориентироваться в боевой обстановке и решимость командира полка – безрукого генерал-майора Владимира Владимировича Манштейна, бросавшего в атаку для спасения положения своих пеших и конных разведчиков и, как последний резерв, – офицерскую роту. Иногда критическое положение возникало из-за отсутствия снарядов к нашим английским орудиям, так как в это время Англия перекинулась в стан соглашателей и скрытых покровителей крайних революционных элементов, захвативших насилием власть над Россией.

Южное солнце немилосердно палило. Солнечные удары и припадки временного помешательства были рядовым явлением. Воду было трудно достать. В Нижнем Каркулаке имелся всего лишь один колодец, из которого черпали мутную желтую воду. Для получения этой отвратной на вид и запах воды всегда стояла длинная очередь людей и лошадей.

– Что, Коля, – говорю я своему другу, такому же молодому морскому офицеру и состоявшему рядовым офицерской роты 3-го Дроздовского полка, как и я, – когда ты был боцманом на «Живом» (легендарный «белый» миноносец, который бесстрашно врывался в крымские порты летом 1919 года и освобождал их от коммунистической власти), то ты вряд ли бы согласился этой водой окатить палубу миноносца.

Коля, сын доблестного морского офицера, зверски убитого матросами осенью 1917 года, был на один год старше меня по классам в Морском корпусе. Летом 1917 года за участие в минных постановках с легких катеров перед Босфором он был награжден двумя Георгиевскими крестами. Он отличался исключительной выдержкой и спокойствием, не покидавшими его при всех обстоятельствах. В силу этих своих качеств, он пользовался чрезвычайной популярностью среди своих товарищей. Более авторитетного лица для занятия боцманской должности на первом настоящем военном, надводном корабле Добровольческой армии, укомплектованном офицерами, гардемаринами, кадетами и учащимися крымских средних учебных заведений, трудно было найти.

– Ты прав, Жорж, этой водой только размывать грязь, да ее еще – как кот наплакал. Ее вряд ли бы хватило не только для миноносца «Живого», но и для глистоподобной «Утки», где ты был боцманом (подводная лодка «Утка» имела большее водоизмещение, чем «Живой», но ее главный корпус находился всегда под водой, а над водой выступала только длинная и узкая надстройка).

Мы оба оставались почти единственными дроздовцами, которые не соблазнились напиться этой мутной воды.

– Эх вы, самотопы, – корили нас наши товарищи, сухопутные офицеры, – пусть вода и грязная, но зато в ней не утонешь, как у вас на море.

Примеры из Русско-японской войны, когда наши корабли гибли в бою, исчезая под водой со всем экипажем, произвели в свое время сильное впечатление на жителей континентальной России, никогда не видавших моря. Однако риск пребывания в Дроздовском полку был куда серьезнее опасности, которой подвергались моряки. Потери, которые нес полк, были исключительно большими и, вероятно, являлись одними из самых высоких в военной истории. Смерть ожидала на каждом шагу и в любую минуту. Пребывание большинства офицеров в полку на позициях не превышало срока от двух недель до двух месяцев.

Были, конечно, исключения – вроде «безрукого черта», как прозывали красные нашего командира полка, генерал-майора Манштейна. В предыдущих боях он потерял левую руку вместе с плечом, и генеральский погон свисал у него с левой стороны от шеи отвесно вниз. Ранение – страшное. Однако на полях Северной Таврии ему невероятно везло, и, несмотря на постоянное пребывание в первой линии огня, он, кажется, остался невредим в течение всей кампании 1920 года.

Зато очень невезучим был его помощник, полковник Владимир Степанович Дрон²⁴¹, отличавшийся наравне с бесстрашием также внимательным и заботливым отношением ко всем окружающим. Пуля его умела найти почти немедленно после излечения предыдущего ранения и возвращения его в полк. Помню свою встречу с ним в Севастополе, где мы оба лежали ранеными.

– Обещайте мне, что вы снова вернетесь в полк, – горячо убеждал он меня.

Ему удалось вернуться в полк еще до наступления трагического конца белой борьбы в России, но он вернулся только для того, чтобы стать последним командиром полка и найти свое последнее смертельное ранение и смерть с почти всем офицерским составом полка, защищая вход на последний клочок белой земли – Крым. Мое ранение оказалось более серьезным, и судьбой я был обережен от участия в этом последнем кровавом эпилоге белой борьбы.

Самые большие потери несли пешие и конные разведчики. Это была прислуга на все. Их можно было приравнять к ломовым и притом исключительно верным лошадям. Пешими разведчиками командовал капитан Владимир Иосифович Коваленко. Бравый и спокойный офицер. Мы его называли первым кандидатом на другой свет.

Офицерский состав стрелковых рот был следующей категорией, несшей большие потери. Офицерская рота несла потери главным образом от артиллерийского огня, так как составляла резерв полка и бросалась в бой, только когда нужно было спасать положение. Обычно появление офицерской роты создавало перелом в военном счастье, и атака кончалась полным успехом с минимальными потерями роты от ружейного огня. После каждого боя из ее рядов переводились новые офицеры с рядовых должностей для занятия освободившихся офицерских вакансий в стрелковых ротах взамен убитых или раненых в бою. Таким образом, офицерская рота являлась становым хребтом, опираясь на который держались солдатские роты, укомплектованные бывшими красноармейцами, и кузницей офицерских кадров для этих рот.

Под жгучим солнцепеком, страдая от жажды, поливаемые сверху стальным дождем рвущихся шрапнелей, иногда дружно идущие в штыковую атаку на прорвавшегося противника, со стертыми до открытых ран ногами, мы были в вечном движении, делая иной раз за сутки несколько десятков верст с боем. Таков был лик войны для офицерской роты на полях Северной Таврии.

И вдруг в полку разнеслась весть. Полк идет на отдых в Гальбштадт, в котором он уже один раз останавливался перед выступлением для разгрома корпуса Жлобы. Радость была всеобщей, но, как оказалось потом, – несколько преждевременной.

В Гальбштадте немцы, потомки старых швабов, сохранили язык, на котором говорили их предки 150 лет тому назад и который уже не сохранился в Германии. Они жили исключительно зажиточно. Просторные кирпичные двухэтажные особняки, прекрасные сады, огромные сараи, заваленные всяческими земледельческими машинами и снаряжением; сотни голов скота. Колония в несколько десятков домов имеет собственный кирпичный и черепичный заводы. На несколько колоний – мельница и небольшой пивоваренный завод. Внутри особняков – все удобства, вплоть до центрального отопления с радиаторами в комнатах. Пианино – в гостиных. Кровати с матрасами, в которых человек проваливался, с горой пуховых подушек и перин. Провести несколько дней с такими удобствами, это могло быть действительно настоящим отдыхом, но…

В Гальбштадте имелась просторная площадь, на которой, вероятно, устраивались ярмарки для скота. Теперь на ней с раннего утра до позднего вечера производились строевые учения. В мирное время, когда на военную службу приходили деревенские парни от сохи, такое учение являлось неотъемлемой частью подготовки призванных для выработки в них военной выправки и сноровки. Однако, когда подобный курс обучения проходит офицерская рота в порядке получения отдыха и восстановления своих физических сил после беспрерывных боев и длинных переходов, то цель такого «дриля» нам в то время была малопонятной и вызывала возмущение.

Тем не менее этот дриль вовсе не был бессмысленным. Состав офицерской роты был очень пестр. Были там офицеры с боевым стажем Первой мировой войны, но несколько позабывших тонкости строевого учения, – восстановление этих тонкостей в их памяти не занимало много времени. Но были также офицеры тыловых служб и военные чиновники, никогда, вероятно, тонкостей строевого учения не проходившие. Им строевое учение давалось очень туго. Были молодые офицеры и юнкера, только что пришедшие из военных училищ и корпусов, как, например, автор этих строк, которым строевое учение давалось легко и просто. В результате эта молодежь лучше выполняла строгие требования командира роты капитана Владимира Переслени, чем уже несколько обрюзгшие офицеры старшего возраста или не обладавшие никакой военной выправкой военные чиновники. На учении они по очереди заменяли начальников отделений и взводов и командовали всеми остальными, готовясь к занятию тех же должностей в солдатских ротах. Результат у многих был плачевный: они производили не те перестроения, какие были нужны, или отдавали неправильную команду. После нескольких замечаний, капитан Переслени потерял терпение и раздраженно приказал:

– Рота, бегом – марш!

И вот на большом плацу офицерская рота начала бегать как какие-нибудь наказанные дети. Но рота состояла уже не из юношей, а в большинстве из людей пожилого возраста (тогда зрелые мужчины в тридцать пять – сорок лет мне казались стариками). Солнце жгло немилосердно. Пыль, поднимаемая бегущими ногами. В горле пересохло от жажды. Тяжелая винтовка давит плечо. Полное военное снаряжение отягчает пояс. Многие из «стариков» уже страдают одышкой или другими физическими пороками, по которым они были освобождены от отправки на фронт и были назначены в тыл. Лица у них красные, обливаются потом, глаза навыкате. Видно, что бегут из последних сил. Вид у них был жалкий и… для физически развитого и спортивно воспитанного 18-летнего юноши, каким был я тогда, – смешной. Невольно на моем лице заиграла улыбка.

– Рота, стой! – неожиданно раздалась команда Переслени.

Еще под свежим впечатлением смешного и жалкого вида, каким представились мне наши «старики» во время бега, я запоздал проглотить свою улыбку, как рота, точно вкопанная, остановилась.

– Подпоручик Александровский, что за смех в строю? – раздался взбешенный голос Переслени. – Два шага вперед – марш!

Отпечатал два шага и замер.

– Капитан (такой-то) и поручик (имярек), возьмите у подпоручика Александровского винтовку и отведите его на гауптвахту!

Сдал винтовку, круто по приказанию повернулся, и, под конвоем двух часовых, перед фронтом всего полка, через всю площадь меня повели на гауптвахту.

Гауптвахтой оказалась какая-то комната на чердаке одного из домов колонии. Поместили меня туда и заперли дверь на ключ. Перед дверью стал часовой. Надо признаться, что настроение у меня в этот момент было кислое. На фронте не любят церемониться. Возиться с арестованным нет ни времени, ни людей для охраны. Виноват – расстрелять, и все тут.

Прошло несколько часов сидения. Жара начала спадать. Время клонилось к вечеру. Ключ в дверях заскрипел. В комнату вошел Переслени. Приготовился получить разнос и головомойку.

– Что же это вы, батенька, задумали смеяться в строю?.. Я вас вполне понимаю: удержаться от смеха при виде бегающих старичков было трудно и мне, но не подал виду. Строй есть строй. Я понимаю, что вы еще молоды и вам было труднее сдержаться, чем мне. Но вперед – вам наука. Отсидели несколько часов, и баста. Возвращайтесь в роту и постарайтесь больше уже не смеяться в строю. Идет? – Хлопнув по плечу, он слегка меня подтолкнул и рассмеялся над счастливым видом человека, совершенно не ожидавшего такого поворота событий.