1920 год. Весна. А весной добровольцам всегда везет. Это все знают. Готовятся к наступлению. Вся огромная страна залита красным наводнением. На юге остался маленький полуостров, и на нем остатки разбитых частей армии генерала Деникина.
Генерал Врангель сумел внушить армии, что она жива. Мужественный генерал Витковский со своими дроздами показал в Хорлах, на что еще способны оставшиеся в живых. Вся Дроздовская дивизия отведена в тыл после Хорловского десанта. Гаубичный Дроздовский дивизион в Хорлах не был, поэтому мы стережем Перекоп с марковцами. Началась пристрелка позиций красных. Начальник артиллерии генерал Фок сам летал на аэроплане и отмечал попадания. Как только какой-нибудь снаряд попадал в расположение неприятельской артиллерии или укрепленных позиций, огонь сразу прекращался, а цель записывалась. За несколько дней до наступления становились на позиции впереди Перекопского вала, выкопали рвы около орудий, чтобы наполнить их снарядами. Ящики и запряжки должны быть отведены подальше от батареи. На некотором расстоянии впереди – памятник, небольшой обелиск. Повесили на нем фонарь так, чтобы зажечь его ночью – точка отметки для наводчиков, невидимая со стороны противника даже в темноте.
Кто-то ездил в Юшунь и рассказывал, что пришло много войск и вся наша пополненная дивизия. Наступать на нашем участке будут марковцы, левее нас корниловцы и казачья кавалерия Морозова. Пришли и танки. Дело будет жаркое. Солдаты и добровольцы надевают чистые рубахи, как полагается, если придется престать пред престолом Всевышнего. Шуток не слышно. Все серьезны и сосредоточенны. Только Болотов не утерпел.
– Одно из двух, – говорит, – или убьют меня, или больше уж не буду есть камсы (маленькая крымская рыбешка).
Ночью, соблюдая все предосторожности, не шумя, не куря, не разговаривая, крадучись выехали на позиции. Так же бесшумно стали. Запряжки отъехали. Встал наводчиком. Получил от командира ряд прицелов и угломеров для разных целей. Записано и количество снарядов. Высота 9.3 – 10 патронов, беглый огонь; цель № 5–5 патронов и т. д. Такого количества снарядов мы давно уже не видали. Снарядов по 200 на орудие. Точку отметки – фонарь – зажгли. Видно отчетливо, но и на панораму (прицельное приспособление) кто-нибудь должен светить карманным фонариком сбоку так, чтобы свет не был виден издалека.
Порядок целей тоже дан. Поставили установку – угломер, прицел. Номера расположились цепью. Один во рву со снарядами и потом до самого орудия, чтобы не было суеты, беготни и бестолочи в темноте, а снаряды, как по конвейеру, подавались бы из рва к орудию по мере стрельбы. Теперь все готово. Сели кто на землю, кто на лафет. Кругом тихо. Не слышно ни пехоты, ни танков. Танки должны идти первыми – впереди пехоты. Сигнал для открытия огня – это одиночный выстрел восьмидюймовой пушки, стоящей где-то сзади нас. Ночь теплая – не шелохнется ничто.
Со стороны неприятеля началась было перестрелка, но сейчас не слышно никакого движения. Все молчат. Чувствуется напряжение. «Хоть бы уже началось!» – думает каждый.
Вдруг тишина оборвалась. Сзади что-то тяжело ухнуло. С шипением и свистом, через головы, пошел к красным тяжелый снаряд. Несколько секунд еще продолжалась пауза – молчание, и потом весь перешеек опоясался огнем. Теперь все внимание сосредоточено на угломере и прицеле. Проверяю установку после каждого выстрела. Чтобы не ошибиться числом снарядов, загибаю пальцы на левой руке. Выстрел следует за выстрелом. Впереди батареи четыре или пять огненных взрывов – их снаряды. Через несколько минут за нами опять полоса разрывов – перелет. Но нет времени наблюдать за их разрывами.
Старший офицер наклоняется ко мне и что-то говорит. Оглушенный стрельбой, абсолютно ничего не слышу. Он протягивает записку и светит на нее ручным фонариком. Читаю: «Высота 9.3 еще 10 патронов, беглый огонь на том же прицеле, потом перенести на цель № 5 – 10 патронов также».
Ушные перепонки болят, хотя все время, когда дергаю за шнур, приоткрываю рот при выстреле. Уже в одном рву нет снарядов. Достают и начинают подавать из другого. Тело орудия (ствол) раскалилось – так и пышет жаром, нельзя дотронуться.
Снаряды красных со свистом идут через головы и рвутся где-то сзади в расположении наших легких полевых орудий. Явно нас они не нащупали, да и считают невозможным такое близкое местонахождение от себя полевых гаубиц. В этом наше счастье. У легкачей (как мы потом узнали) были потери.
Канонада идет не прекращаясь и сливается в сплошной гул, где нельзя уже разобрать выстрелов с нашей стороны и разрывов их снарядов. Кажется, стонет земля.
Начинает уже немного светлеть, но все еще полутемно. Артиллерийский огонь со стороны красных слабеет, да и наш тоже уменьшается. Слышен металлический шум – идут танки, за ними, без стрельбы, идет наша пехота. Через час артиллерийский огонь уже стих, спереди слышен винтовочный и пулеметный. Командир говорит, что корниловцы удачно продвинулись на левом фланге, а наша кавалерия пошла уже вперед.
Снимаемся и идем за пехотой. Проезжаем проволочные заграждения, сильно поврежденные нашей бомбардировкой, и брошенные окопы. Проезжаем красную батарею. Тоже легкие полевые гаубицы. Четыре орудия. Одно подбито и лежит боком на разбитом колесе. Другое, видно, хотели взять на передки, но вся запряжка лежит побитая, около ездовые. Некоторые люди повыскакивали из землянок в белье и сразу попали под огонь. Вряд ли эта батарея отвечала нам. Навстречу ведут колонну пленных.
Втягиваемся в село Перво-Константиновка. Здесь успеваем даже забежать в хату и напиться молока. Однако стоим недолго. Выезжаем за околицу. Впереди бой разгорается все сильнее. Поддерживаем своим огнем марковцев. Но нажим красных все усиливается. Видим их цепи. Идут в полный рост. Это резервы – латышская дивизия. Марковская пехота начинает отходить. Полковник Соловьев удерживает батарею на линии нашей пехотной цепи. Стреляем прямой наводкой на коротком прицеле, но и снарядов уже немного.
От села мы уже отошли. Из него по дороге к Перекопу появляется несколько пулеметных тачанок и колонна красной пехоты. Высокий, худой марковский капитан, с головой, повязанной окровавленным платком, кричит что-то Соловьеву, указывая на деревню. Поворачиваем орудие почти под прямым углом и стреляем по голове колонны. Случай из ряда вон выходящий – первым же снарядом снимаем головную тачанку, второй попадает в середину колонны. Видно, как разбегаются и ложатся люди, как поворачивают коней тачанки и скрываются в селе. Но цепи красных надвигаются на нас все ближе и ближе, и ружейный огонь дает себя чувствовать.
У нас в запряжках мулы. Интересные животные эти наши «верные союзнички». Пока идет артиллерийский обстрел, они равнодушны, как только начинают свистать пули – выражают беспокойство, поводят ушами, бьют копытом и потом, как только орудие взято в передки, несутся дружно, как сумасшедшие. Очевидно, свист пуль напоминает им свист бича. Снаряды наши совсем на исходе. Пехота продолжает отходить. Начинаем отходить и мы. Так блестяще начатое дело, кажется, грозит превратиться в поражение.
В это время со стороны Перекопского вала по дороге показались клубы желтоватой пыли. Уже можно различить группу верховых и за ними быстро едущие повозки с людьми. Еще через некоторое время около нас уже группа Дроздовских офицеров, между ними Туркул. Пехота, соскакивая с повозок, быстро строится. Трудно передать то чувство радости, которое охватило нас при виде нашей родной пехоты, пришедшей на выручку в этот тяжелый момент. И окровавленный офицер, и другие марковцы, казавшиеся минуту перед тем совершенно подавленными, и мы встретили криком «Ура!» приближающуюся поддержку.
Слышим команды Туркула:
– Первый батальон – направление на мельницу, команда пеших разведчиков… капитан Трофимов…
Быстрым шагом, почти бегом, Дроздовская пехота направляется к Перво-Константиновке, навстречу приближающимся красным цепям.
В дальнейшем нам не пришлось участвовать в бою этого дня. Недостаток амуниции заставил батарею отправиться назад за вал для пополнения запаса снарядов. Как шел бой первого полка с латышами, мне не пришлось видеть. Слышал об очень больших потерях в первом полку и о том, что все же латыши удержали за собой Пер-во-Константиновку. Даже как-то не хотелось верить, чтобы эти свежие Дроздовские части, которые таким бодрым шагом, почти бегом, шли навстречу врагу несколько часов перед этим на наших глазах, так потрепаны и не достигли решающего успеха в этом бою.
Второй Дроздовский полк генерала Харжевского был в этот день в резерве и должен был войти в линию огня только на следующий день, 26 мая. Мы, получив снаряды, были приданы ему и должны были поддерживать наступление 3-го батальона, который представлял собой свернутый, когда-то славный Самурский полк генерала Витковского, теперь начальника всей Дроздовской дивизии. Что это были самурцы, можно было заключить по желто-оранжевым фуражкам.
Еще затемно мы должны были перейти по гатям (узким дорогам – плотинам) через рукав Сиваша, чтобы находиться как можно ближе к своей пехоте. Дальше тянулись другие рукава Сивашей и еще гати, которые пехота должна была захватить, имея задачей овладение селением Владимировка, расположенным на берегу Сивашских озер. Перво-Константиновка, задача занять которую ложилась на другие Дроздовские полки, лежала от нас налево.
Когда ночью мы переправлялись через гать, с тем чтобы стать за гребнем узкой косы, занятой нашей пехотой, не могу сказать, чтобы мы испытывали радостное чувство. Было отчетливое сознание того, что если красные нажмут, легко взяв под обстрел единственную дорогу по гати, то мы окажемся в мышеловке, из которой нет выхода, так как кругом темная, топкая, непролазная грязь и тина сивашского рукава.
Наш старший офицер отправился к пехоте на гребень и, без телефонной проводки, поставил от орудия цепью несколько разведчиков для передачи команд. Пехота просила его заставить умолкнуть пулеметы красных, державших под обстрелом следующую гать и не дававших возможности продвинуться вперед.
Так же, как и накануне, близкое положение – непосредственно за нашей пехотой – оказалось для нас очень удачным. Когда на рассвете начался бой, то снаряды красных со свистом и шипением шли через наши головы в сторону легких батарей, стоявших в полуверсте за нами. Пулеметный и ружейный огонь, который вначале был весьма силен, также шел через нас. Потерь на батарее не было. Прицелы подавались сперва на очень короткой дистанции – обивались пулеметы красных, а потом расстояние приделов начало возрастать. Ослабел и винтовочный обстрел красных.
Самурский батальон пошел в атаку. По цепи разведчиков от наблюдателя было передано радостное: «Красные бегут» – и потом: «Передки на батарею». Карьером мы понеслись вслед за своей пехотой. На гати по сторонам лежали сперва убитые самурцы, потом убитые красные. Отход большевиков, вначале спокойный, превратился в паническое бегство.
Было очевидно, что это не результат нашего лобового удара. Вся операция, по-видимому, принимала для них трагический оборот. Шум боя под Перво-Константиновкой также стих. Прекратился артиллерийский огонь красных из Владимировки. Оказалось, что наша Донская кавалерия Морозова ночевала в Чаплинке в тылу у красных, прорвавшись туда еще вчера. Сейчас она нанесла сокрушительный удар по тылам частей, которые вели с нами бой. После нескольких выстрелов мы опять брались в передки и шли дальше. Навстречу попадались конные, сопровождавшие колонны пленных. По дороге видно много порубленных красных. Тут на них обрушился конный удар Морозова.
Перед Владимировкой мы въехали на бугор, откуда перед нами открылась серебряная гладь Сивашей. Но по всему пространству этих мелких соленых озер видны были идущие люди, которые издалека казались точками. Это была Латышская стрелковая дивизия, прижатая с фронта нашими Дроздовскими частями, а с фланга и тыла донской конницей и опрокинутая в Сиваши. Казалось, для этих людей уже не было иного выхода, кроме сдачи, однако латыши, стоя почти по грудь в воде и повязав на шею патронные сумки, продолжали стрелять в наших пехотинцев, кричавших им с берега, чтобы те сдавались. Железный закон гражданской войны: «Пощады не даем, сами не просим» – диктовал окончание Перекопского боя. Пулеметы и низкие разрывы шрапнелей смели остатки сопротивления.
Во Владимировку мы входили покрытые пылью и пороховой копотью, но полные радостным чувством крупного успеха. 8-я советская армия перестала существовать. Дорога в Северную Таврию была открыта. Прошло около двух месяцев непрекращающихся боев. Все время подходили свежие силы красных. Наши лица и руки стали совершенно черными от загара.
В этот день я был дежурным по батарее. Когда батарея уже готовилась к выходу из села, к нам подъехал командир Дроздовского гаубитного дивизиона полковник А.К. Медведев236, прозванный артиллеристами Муленоад. Полковник Медведев, рыцарь без страха и упрека, был одинаково любим как за свое бесстрашие и спокойствие, так и за доброту и сердечность. За что больше, сказать трудно.
Увидав Медведева, я скомандовал: «Батарея смирно!» – и подошел к нему с рапортом:
– Дежурный по батарее старший фейерверкер Пронин. В 7-й гаубичной генерала Дроздовского батарее во время моего дежурства…
Приложив руку к козырьку, Медведев внимательно выслушал рапорт, потом произнес своим негромким голосом:
– Старший фейерверкер Пронин, приказом Главнокомандующего Русской Армией вы произведены в чин подпоручика за бой 25 и 26 мая на Перекопском перешейке.
Он наклонился вперед в седле и, улыбаясь, крепко пожал мне руку.
– Есть ли у вас погоны?
– Никак нет, господин полковник.
– Мы достанем. Вечером, как придем на стоянку, приходите ко мне.
Приходилось слышать и читать рассказы о производствах в офицеры. До революции производство происходило в торжественной обстановке, иногда сам Государь поздравлял с производством. В провинции это были командующие военными округами. После производства бывали торжественные обеды, балы. Мое производство происходило в несколько иной обстановке.
Погоны нашлись в вещевой сумке одного из наших офицеров. Хуже дело обстояло с кокардой на фуражку. Ее дал одному из моих друзей пехотный офицер 3-го Дроздовского полка с таким сопроводительным наставлением:
– У вас произвели долговязого наводчика в подпоручики. Вот ему кокарда. У нас красная конница зарубила одного из офицеров, и при этом от кокарды отбит кусок. Это поможет ему, как веревка повешенного, если его и убьют, то каким-нибудь другим способом, но во всяком случае не зарубят шашкой.
Эту кокарду я носил все время и с ней попал и в Галлиполи.