Немного придя в себя после Новороссийского разгрома и подлечив ноги в госпитале в Феодосии, я нагнал свою батарею в конце апреля двадцатого года на Перекопе. Здесь мы сменили слащевские части.

На Перекопском валу расположилась марковская пехота, вынеся перед валом заграждения из колючей проволоки. Большевики занимали Перво-Константиновку и ряд возвышенностей на западе. Свои позиции они также опутали проволокой, очевидно готовясь взять нас измором. Большой активности не проявляли. Несколько раз щупали позиции небольшими силами, а обычно ограничивались вялым артиллерийским обстрелом. Наши легкие гаубицы стояли на закрытых позициях за валом. Постреливали редко. Тут же, недалеко от орудий, была устроена коновязь и вырыты землянки, в которых помещалась прислуга орудий. Дроздовская пехота находилась в тылу, и после десанта под Хорлами ей дали отдохнуть и пополниться. При отходе на Кавказ, под Новороссийском, в районе станицы Неберджайской, особенно тяжелые потери понес 3-й Дроздовский полк, с которым мы обычно действовали. Первый полк понес потери во время десанта под Хорлами.

Наступило сравнительное затишье. Что было мучительно – это недостаток еды. Особенно надоела всем камса – маленькая рыбешка, которую привозили бочками. На поверхности рассола, в котором она находилась, плавали жирные круги, очень напоминавшие пятна нефти на воде, не только по виду, но и по вкусу. Вкус этой камсы был отвратительный. Камсу выдавали к завтраку – к чаю, в обед из нее готовили тошнотворный, соленый суп, а вечером ее же выдавали на ужин. Отсутствие витаминов – овощей – сказывалось на зубах. Зубы начинали шататься, из десен шла кровь – очевидно, начиналась цинга.

Стыдно признаться, но праздником для батарей было, когда большевистским снарядом убило у нас лошадь. Куски конины поджаривались на костре, варился мясной суп. И если бы разрывом того же снаряда не был убит и ездовой Максим Бессонов, то можно было подумать, что на батарее какое-то торжество. Максим, или, как его все звали, Моська, – молодой славный парень из хутора Екатеринославской губернии. Убит он был осколком наповал.

Помню пасмурный день, когда мы стояли перед его гробом, сколоченным из ящиков и поставленным на два стула. Каждый, смотря на его спокойное, заострившееся лицо, задавал себе вопрос: не счастливее ли он теперь всех нас оставшихся?

Служил панихиду священник Марковского полка. Во время отпевания начал накрапывать мелкий дождик. Откуда-то взялась маленькая белая собачонка. Прикармливал ли ее Бессонов при жизни или просто пряталась от дождя, но она все время подлезала под гроб, а солдат с кадилом, певший за дьячка, никак не мог изгнать ее оттуда. Собачку выгоняли, она забегала с другой стороны. Батарея стояла смирно, и, чтобы не нарушать торжественности отпевания, пса оставили в покое, и до конца службы он так и сидел под гробом.

Мне пришлось вести взвод с гробом, поставленным на лафет, на кладбище около Армянска. В памяти осталась кладбищенская ограда из белого камня, комки красной липкой глины, падавшей на крышку гроба. Отдали прощальный залп. Когда выходили из ограды, шла какая-то рота пехоты с занятий. Молодые голоса стройно пели добровольческую песню:

Вернулись на батарею, и опять потянулась та же привычная жизнь, нарушаемая редкими тревогами.

Аошадь была съедена. Через неделю низким разрывом красной шрапнели был убит мул. Мулов мы получили от англичан и называли их «единственными верными союзниками». Действительно, таковыми мулы и были. Даже смертельно раненный мул везет еще орудие или двуколку и потом уже падает мертвым. Но достоинства мула, как упряжного животного, совершенно не относятся к качеству его мяса. Мясо оказалось чем-то вроде подошвы, и с шатающимися зубами его нельзя было жевать.

Раздобыть какой бы то ни было провиант в нашем тылу – Армянске или Юшуни – не было никакой возможности. Везде стояли войска. Все было выедено дочиста. Оставалось пространство впереди наших пехотных линий до линии большевистской проволоки. Там были хутора. Но бои, которые шли зимой и ранней весной, разорили и эту местность.

Однако наши солдаты разузнали, что некоторые хуторяне ушли в землю, соорудили землянки среди развалин и тут, на ничьей земле, имеют даже под землей коров. К деньгам они совершенно безразличны, ни «колокольчики» Добровольческой армии, ни «керенки», которые печатались большевиками, их не интересуют, но за вещи они охотно дадут молока. У меня в вещевом мешке оказалось несколько пачек катушек английских ниток, которые я положил туда на всякий случай в новороссийском порту, подняв их из разбитого ящика, около одного из горевших военных складов. На совещании с приятелями эти катушки были признаны валютой очень большой ценности. Получить разрешение начальства на такого рода экспедицию было дело безнадежное. Нужно было действовать на свой страх и риск. Опасность была как со стороны своей пехоты, которая могла принять меня за перебежчика к красным и пустить пулю или очередь вдогонку, так и со стороны красных. Не исключалась встреча на хуторах и с красными разведчиками.

Обвешавшись флягами, взяв винтовку и две ручные гранаты, на всякий случай, еще на рассвете, в тумане, я прошел наши пехотные линии. Поднял ежа, которым был закрыт проход в заграждениях, и без всяких приключений, очевидно из-за тумана, добрался до землянок, в которых жили хуторяне.

Первым моим вопросом было – нет ли на хуторах красных? Мне сказали, что последние дни их не видно, так как когда они пытались приближаться, то начинался сильный обстрел из пулеметов со стороны вала. Я начал свое коммерческое предприятие. На предложение денег только отмахнулись, но катушками заинтересовались. Пожилая хозяйка оказалась приветливой и заявила:

– Как ты живой до нас добрался, то уж порожняком назад не пойдешь. Ишь что выдумали – одни белые, другие красные, только народ переводят!

На столе появился свежий черный хлеб и молоко. Корку я есть не мог, приходилось жевать больше языком, чем зубами. С наслаждением поел и наполнил фляги молоком. Хозяевам отдал катушки. Удовольствие портила только мысль о том, как меня встретит наша пехота при возвращении. Ждать темноты не хотелось, так как мог понадобиться на батарее. Хозяева точно объяснили, где нужно проскакивать быстрее, где лучше проползти, так как стреляют красные. Принял их указания во внимание.

Итак, увешанный флягами с драгоценным молоком, немного ползком, кой-где перебежками я добрался почти до наших позиций. Оставалось несколько сот метров. И тут началось. С вала раздался выстрел. Я увидел в воздухе мину с крутящимися лопастями хвоста. Стрелял марковский миномет. Чтобы не попасть под осколки, я распластался, приникнув к земле. Несколько вправо от меня последовал оглушительный взрыв. Ударило по спине несколькими комками земли. Снова последовал выстрел, и через меня со свистом и завыванием пошла вторая мина. Что я думал в то время? «Глупо погибать из-за молока». Других, более глубоких мыслей не было. После разрыва второй мины я решился – вскочил, крича и размахивая правой рукой, бросился к проволоке. На валу послышалась команда прекратить огонь, и когда я, запыхавшись, отсовывал ежа, то в проходе, с наганом в руке, стоял удивленный марковский офицер.

– Откуда?

– Артиллерист, седьмой гаубичной, ходил за провиантом.

– Ну и черти, недаром вас, артиллеристов, еще в германскую салоедами звали; ведь мы новый миномет пробуем!

– Виноват, господин поручик!

– Какой там виноват; мы вас чуть не угробили! – сказал, улыбаясь, марковец.

Молоко я принес всем приятелям, но больше за ним уже не ходил.