Французы, так великодушно оказавшие приют покинувшей родные пределы Русской Армии, с течением времени стали тяготиться своим гостеприимством и омрачили его рядом мер, клонившихся к распылению армии, и поступков, дискредитирующих авторитет ее командного состава. Если постепенно, шаг за шагом, проследить отношения французов к русским, то видно будет, что отношения все ухудшались и ухудшались и наконец перешли в явно враждебные.
Можно ли это объяснить тяжестью производимых ими расходов на содержание армии, влиянием левых парламентских групп, происками ли коммунистов или требованиями международной политики, покажет будущее, так как только вполне объективное историческое исследование может правильно осветить этот вопрос. В задачу же настоящего очерка входит лишь указание некоторых фактов, свидетелями которых были чины Русской Армии, и документов, имеющихся в руках командования.
С другой стороны, некоторые трения и инциденты между русским командованием и отдельными представителями французского командования можно объяснить только нетактичностью и иногда преступным поведением последних, что, конечно, нельзя ставить в связь с общей политикой французов, точно так же, как нельзя ставить в связь отдельные случаи особенно благожелательного отношения.
В общих вопросах по управлению войск, охране лагерей и вообще поддержанию порядка французы, желая использовать авторитет русских властей, требовали от войск безусловного подчинения начальству и строгой воинской организации. В то же время для достижения поставленных себе задач по записям в Иностранный легион, Совдепию и по распылению армии они не останавливались перед открытым дискредитированием русских начальников, отдавая распоряжения, идущие вразрез распоряжениям последних, и минуя русских начальников. Как на яркий пример этого можно указать хотя бы на запись в Совдепию и Иностранный легион. Русское командование, не желая давать лишнего оружия в руки большевиков, согласилось допустить запись только стариков, инвалидов и вообще лиц к военной службе не годных – французы широко открыли двери в Совдепию всем желающим, в результате чего туда уехало много молодых, здоровых и вполне боеспособных казаков. То же наблюдалось и в отношении Иностранного легиона.
В частности, можно указать на вопросы с обмундированием и довольствием русских войск. В вопросе обмундирования было ненормально то явление, что все русское обмундирование, поступавшее на Лемнос из отделов снабжения Русской Армии, попадало сначала во французские склады, откуда поступало в части лишь по настойчивым ходатайствам русского командования. Часть обмундирования передавалась различным командам и учреждениям по личным симпатиям к ним французских властей, причем никакого отчета в распределении обмундирования французское командование никому не давало, а одевало кого хотело, до своих солдат включительно. Позже часть обмундирования раздавалась отъезжавшим в Совдепию, Бразилию и Грецию, как приманка для распыления.
На станции Хадем-Киой комендант лагеря все получаемое из Отдела снабжения Русской армии обмундирование передавал в распоряжение командира Донского корпуса для распределения между частями, и только часть обмундирования была выдана помимо его частям 1-го армейского корпуса (рабочей сотне на станции). Впрочем, и сюда не все обмундирование доходило в должном количестве. Было и похищено не оказавшееся при распаковке обмундирование в пути, «взято» ли оно французами, не выяснено. Наиболее благоприятные отношения были проявлены французами к так называемой «рабочей роте», получившей одеял и обмундирования чуть ли не в четыре раза более, нежели Донские части, сообразно их численному составу. Объяснить это можно тем, что рота эта обслуживала главным образом французов.
В вопросе довольствия, к тому, что уже говорилось, нелишне добавить, что французские интендантские чины, ведавшие довольствием, часто оказывались склонными не выдавать полностью всего причитающегося и вместе с тем были нередко несговорчивыми, заносчивыми, крайне грубыми и обидчивыми, когда им предлагалось выдавать точно по весу и, в случае недодачи, составлять акты.
На этой почве возникло несколько инцидентов, не говоря уже о почти ежедневных недоразумениях. «При обследовании вопроса об ежедневной недостаче при получении продуктов из французского склада приемщиками Санджакского и других лагерей и фактической поверки приема продуктов, – доносил корпусный контролер Донского корпуса рапортом от 1 февраля, за № 14, – выяснилось следующее: 1) ежедневно выдается лейтенантом Фуссо приемщикам продуктов почти на ⅓ меньше положенного, обозначенного в накладных; в особенности недостача наблюдается при выдаче сахара, риса, фасоли, чечевицы и консервов; 2) накладные совершенно не соответствуют фактической выдаче; 3) представители французского интендантства не разрешают делать оговорки в накладных».
По приказанию командира корпуса была назначена постоянная комиссия для определения недополученных продуктов, которая выяснила, что лейтенант Фуссо действительно выдавал консервы, «считая ящик в 50 килограммов, тогда как фабричная и действительная дата на ящике 30 килограммов». Сахар, соль, чечевица, бульон также выдавались в меньшем количестве. Лейтенант Фуссо отказывался участвовать в комиссии так же, как отказывал он приемщикам делать оговорки о недополучении продуктов в накладных. О действиях лейтенанта Фуссо было доведено до сведения высших французских властей, и только после этого продукты начали выдаваться полностью.
В различного рода столкновениях между русскими и французскими воинскими чинами, в оскорблениях отдельных лиц, женщин, даже целых частей и команд (на Лемносе) французское командование всегда старалось найти оправдательную причину и никогда не наказывало своих чинов за различного рода проступки, стремясь в таких случаях замять дело или отделаться молчанием, в чем можно усмотреть если не поощрение, то, во всяком случае, полное безразличие к бесправному положению русских.
С целью ли безопасности окрестного населения, как карантинная мера или с какой-либо другой целью лагеря были оцеплены французскими постами, никого не выпускавшими за оцепление, кроме команд, идущих за дровами, и лиц, имеющих специальные пропуска. Всех пойманных за оцеплением возвращали в лагерь, нередко при этом грабя и избивая. Как общее явление, французские солдаты, состоявшие по большей части из марокканцев, были крайне грубы в обращении с русскими, не исключая ни военных, ни даже женщин, причем зачастую склонны были пускать в дело оружие.
Так, 15 декабря в лагере Санджак-Тепе французским патрулем были убиты два и тяжело ранен один казак 6-го Ермаковского полка. Дознанием и медицинским осмотром трупов убитых и раненого с несомненностью установлено, что выстрелы были произведены с очень близкого расстояния, почти в упор, что явствовало как из характера ранений, так и из того, что в нескольких шагах от трупов убитых были найдены патронные гильзы, оставшиеся после стрельбы патруля, причем установлено, что один выстрел был произведен в спину при лежачем положении пострадавшего. Никакого оружия у убитых и раненого, кроме поломанного клинка шашки, употреблявшегося обыкновенно для рубки дров, не было.
По словам раненого казака, он ходил со своими товарищами на поиски дров. Ничего не найдя, они возвращались в барак, когда около того места, где сложены снаряды, вблизи землянок л.-гв. Казачьего полка, были обстреляны на близком расстоянии французским патрулем, открывшим огонь без всякого предупреждения. Казаки бросились бежать и, наткнувшись на яму, упали в нее, укрываясь от выстрелов. Вслед за этим к яме подошли французские солдаты, начавшие в упор расстреливать лежавших в ней казаков. Вскоре после этого группа русских, среди которых находилась сестра милосердия, пытавшихся оказать помощь раненым, были также обстреляны французским патрулем и лишь случайно избежали смертельной опасности.
11 декабря на станции Хадем-Киой французским офицером и солдатами были избиты сотник Пономарев и казак Захаров. Били прикладами, кулаками и ногами. Дознанием выяснено, что казак Захаров был задержан с пустыми ящиками от снарядов, взятыми им, по-видимому, для растапливания. Что же касается сотника Пономарева, то показаниями многочисленных свидетелей установлено, что пострадал он совершенно невинно, исключительно благодаря незнанию французского языка и нежеланию французских властей разобраться в происшедшем.
Были и другие случаи насилия, оставшиеся совершенно безнаказанными: 1) нападение конного марокканца на женщин, жен офицеров, с попыткой изнасилования, причем нападавший угрожал оружием прибежавшим на помощь офицерам; 2) нападение марокканца на казака и ограбление его под видом обыска оружия; 3) изнасилование калмычонка; 4) нападение конного марокканца на сестру милосердия с попыткой ее изнасилования; отбиваясь, сестра поранила марокканца в щеку и нос выхваченным ею у него же из-за пояса штыком. Все эти насилия были совершены на границе лагерной черты, охраняемой французскими постами. О них было своевременно доведено до сведения командующего французским Оккупационным корпусом, но к каким-либо реальным результатам в смысле наказания виновных это, по-видимому, не повело.
Были случаи и самозащиты, не лишенные находчивости и чисто казачьей сметки. Чилингирцы рассказывали, что за лагерем на казака напал конный марокканец и, угрожая винтовкой, потребовал отдать ему кошелек, часы и наиболее ценные вещи. Почему-то ему понравились сапоги, которые он также потребовал отдать ему. Казак знаками показал, что самостоятельно он не может снять сапог, и просил марокканца помочь ему. Ничего не подозревая, уверенный в своей силе и неприкосновенности, последний сошел с лошади и положил винтовку на землю с целью помочь казаку снять сапоги. Как только марокканец выпустил из рук винтовку, казак бросился на него и ударами кулаков сбил с ног. Затем завладел его винтовкой и, угрозами стрелять, принудил марокканца идти в лагерь, где он и был передан французскому коменданту. Был ли наказан тот марокканец – неизвестно, но чилингирцы его с тех пор в лагере не видели.
После известного прискорбного случая в лагере Санджак-Тепе при отправлении на Лемнос частей 1-й дивизии со стороны французов посыпался ряд репрессивных мер и, как одна из них, запрещение русским на станции и в поселке Хадем-Киой выходить из дому позже семи часов вечера. Лица, выходившие из дому позже этого часа, должны были быть снабженными особыми пропусками, выдаваемыми французами. Но и это не гарантировало их от столкновений с французскими патрулями и избиения. Так, около семи часов вечера 20 января французским патрулем был избит посланный по делам службы казак, несмотря на то что он имел выданный французским комендантом пропуск. В ночь на 22 января вновь повторился аналогичный случай насилия чинов французского патруля над тремя казаками, высланными на посты для смены дневальных у интендантских складов, хотя старший из этих казаков-дневальных имел выданный французским комендантом пропуск. Об этом было сообщено французским властям, но никакого ответа на переписку не последовало.
Это – отношения с солдатами и, косвенно, с французским командованием, покрывавшим проступки своих солдат. С офицерами, как в случаях официальных сношений, так и в частных, отношения были вполне корректные, выдержанные и наружно приличные. Если и были какие-либо инциденты, то исключительно лишь на почве выдачи продовольствия, когда известный уже лейтенант Фуссо позволял себе грубые выходки в отношении русских интендантских чинов, не исключая при этом и офицеров.
Интересно указать на те трудности, с какими давались пропуска в Константинополь. Естественно, в интересах французов, уже получивших инструкции из центра о распылении армии, было бы возможно шире снабжать русских пропусками в Константинополь и, таким образом, снимать со своего иждивения в лагерях; и в том, что именно пропуска эти выдавались с неимоверными затруднениями, можно усмотреть как бы невидимую руку, удерживавшую армию от распыления.
Однако в то же время секретным приказом генерала Шарпи от 14 января, за № 3070/3, намечены мероприятия к сокращению числа довольствующихся на французском пайке, к распылению армии, подрыву авторитета командного состава и к беспрепятственному выезду отдельных колеблющихся чинов в Советскую Россию. «Одной из главнейших задач наших в настоящее время, – говорилось в этом приказе, – является возможно скорейшая эвакуация на постоянное жительство русских беженцев, как гражданских, так и военных, которые пожелали бы вернуться на родину или на какое-либо постоянное место жительства.
Для осуществления этой цели комендантам лагерей предлагалось прежде всего известить русских беженцев, что французское правительство не только не старается их задерживать, но усматривает даже выгоды в водворении на родину или на постоянное место жительства возможно большего количества беженцев».
Дальнейшие положения приказа известны из приведенной выше «заметки» генерала Бруссо на острове Лемнос. «Существует опасение, – заканчивался приказ, – что при применении вышеупомянутых мер придется встретиться с тем положением, что русское командование могло бы до сих пор, несмотря на все, все же желать не производить демобилизации армии, каковая мысль могла бы побудить русское командование задержать в рядах армии путем убеждений, интриг или даже путем насилия лиц чисто русского происхождения или других национальностей, желающих покинуть армию в целях направления на постоянное местожительство. С этой точкой зрения надлежит считаться лишь в такой мере, чтобы не слишком резко ей противиться. Действительно необходимо, чтобы русское командование сохранило известный авторитет для того, чтобы помочь нам поддерживать порядок и дисциплину, но при условии, конечно, чтобы этот авторитет не препятствовал бы нам в деле эвакуации беженцев». Этими словами дается исчерпывающая характеристика русско-французских отношений того времени.
В заключение остается сказать несколько слов о переброске Донского корпуса на остров Лемнос. Лагеря Чаталджинского района вначале совершенно не были приспособлены к жизни людей, и некоторые из них, как Чилингир, отличались антисанитарными условиями, вызывавшими большую заболеваемость и смертность. Поэтому со стороны командования стали поступать заявления с просьбой перевести лагеря в другое место. Французское командование первоначально ходатайства отклоняло, но в конце декабря стало энергично настаивать на этом.
Между тем казаки уже обжились в лагерях, поустроились, затратив на это массу труда и времени, и не имели уже никакого желания ехать на Лемнос, опасаясь полной беспомощности на острове, вдали от материка. Атаман неоднократно посещал Верховного комиссара Франции и командира французского Оккупационного корпуса генерала Шарпи и ходатайствовал об оставлении Донского корпуса в Чаталдже; телеграммой в Париж просил о том же и французское правительство. Главнокомандующий энергично поддерживал ходатайства атамана, но все было безуспешно, и французы продолжали настаивать на перевозке корпуса на Лемнос, угрожая лишением продовольствия.
С другой стороны, и казаки, и командование опасались, что именно на Лемносе французы прекратят выдачу довольствия, чем поставят их в безвыходное положение. Основания к такому опасению были в официальном заявлении председателя Совета министров г-на Аейга о том, что правительство Франции будет давать довольствие войскам генерала Врангеля только до 1 февраля. «…Без утверждения, что части Донского корпуса будут довольствоваться Оккупационным корпусом и после 1 февраля, – телеграфировал командир Донского корпуса генерал Абрамов генералу Шарпи, – я не могу отдать приказа Донскому корпусу отправиться на необитаемый остров». «…Прошу Вашего содействия, – телеграфировал он же генералу Шатилову, – отложить начало перевозки до первых чисел февраля, чтобы избавить людей от новых ничем не вызываемых испытаний, связанных с переездом и устройством жилища в самое дурное время года».
В ответ на это генерал Шатилов сообщал, что «ввиду получения из Парижа уведомления, что французская палата вотировала закон о предоставлении французскому правительству 100 000 000 франков на содержание крымских беженцев, Главнокомандующий приказал Вам начать перевозку по сношению с французскими военными властями Донского корпуса на остров Лемнос», после чего и был отдан соответствующий приказ по корпусу. Дальнейшее уже было обрисовано в предыдущем изложении (лагерь Санджак-Тепе).
Предстояла последняя отправка оставшихся частей на Лемнос, когда почти накануне отправки среди казаков вновь разнесся тревожный слух, что с 1 апреля французы прекращают довольствие казаков на острове Лемнос. Между прочим генерал Абрамов говорил: «Я не могу отдать приказа об отправке казаков на Лемнос, где им не будет обеспечено продовольствие». Особо командированный офицер штаба корпуса посетил коменданта лагеря Хадем-Киой майора Тесьера, и последний заверил его, что слухи эти не имеют под собой никакого основания. Тем не менее тот же офицер был командирован в штаб Главнокомандующего. Из переговоров с французским командованием выяснилось, что французы действительно прекращают довольствие русских войск, но что «на Лемносе довольствие будет еще продолжаться». Тревожные слухи рассеялись, и под свежим впечатлением, что «кормить будут», казаки поехали на Лемнос.