Вряд ли многие из казаков когда-либо знали о существовании на земле острова Лемнос, и уж никто, конечно, не предполагал, что на этом острове придется влачить скорбную долю изгнания.

Лемнос – один из самых больших островов Эгейского моря. Он лежит под 40 градусами северной широты и 43 градусами восточной долготы. Поверхность его равна 477 квадратным километрам. Очертаниями своими остров напоминает неправильной формы человеческое сердце. Характер острова гористый, но местами, главным образом внутри острова, среди голых, каменистых и унылых гор, лежат цветущие плодородные долины. Климат умеренно жаркий, с господствующими северо-восточными ветрами. В древности остров был посвящен Гефесту (Вулкану), который упал как раз сюда от могучего взмаха руки Громовержца. Остров вулканического происхождения. Древнее имя острова было Aethalia, что также указывало на его вулканические особенности. Лемнос – «седалище бога Вулкана». Теперь нет и следа этих особенностей, так как восточная часть острова, с вулканом Мозихлом, от сильного извержения опустилась в море.

Древнейшими жителями острова были фракийские сантии, разбойничье племя, промышлявшее пиратством и грабежом соседних островов. В историческую эпоху остров попал под власть персов, но был освобожден Мильтиадом и долго затем состоял в союзе с афинянами. Позднее он достался македонянам, затем – римлянам, впоследствии попал под власть Византии, с которой и делил дальнейшую судьбу.

Население острова смешанное. Оно состоит из греков и недавних господ, владетелей острова – турок. Занятия его составляют земледелие, садоводство, виноградарство, скотоводство (овцеводство), рыболовство и торговля. Последняя тесно связана с мореходством, которое здесь сильно развито, отчасти – благодаря общей склонности греков-островитян к этому занятию и необходимости его, а отчасти – благодаря положению острова, находящегося на важнейших морских путях.

В 1915 году Лемнос был избран морской базой союзников, оперировавших против Галлиполи. Этому немало способствовала, кроме географического положения Лемноса, его обширная гавань, могущая вместить сотни судов, с узким входом, дававшим возможность находиться этим судам в полной безопасности от нападения подводных лодок. Гавань эта со всех сторон защищена горами, и даже во время самых сильных бурь в ней бывает спокойно. С этого времени, собственно говоря, и начинается благосостояние острова.

Союзниками был построен ряд пристаней (около десяти) и проведены шоссейные, а в районе порта и узкоколейные железные дороги, построен большой дистиллятор, снабжавший пресной водой безводную часть острова – Калоераки и суда, наконец – поставлены маяки, не говоря уже о постройке аэродрома, ангаров и громадного количества бараков. Все это осталось на острове и, с окончанием войны, распродается грекам за бесценок. Численность союзных войск на Лемносе доходила до 100 000, и, конечно, греки немало тогда заработали на торговле.

Громадное количество различных военных сооружений и приспособлений, оказавшихся совершенно ненужными после войны, с другой стороны, близость Константинополя, как международного административного центра, и России, раздираемой тогда Гражданской войной, и натолкнули англичан на мысль поселить первых русских беженцев, еще одесской и новороссийской эвакуации, между прочим, и на острове Лемнос.

В то время на Лемносе было поселено очень незначительное количество беженцев, главным образом раненых, больных, увечных, женщин, детей и гражданских лиц. Об условиях жизни этих беженцев имеются самые неопределенные и разноречивые сведения, да и жизнь этих беженцев вряд ли представляла большое историческое или общественное значение. Несколько позже Лемносу суждено было стать убежищем части Русской армии.

Не все донцы были высажены в Константинополе в ноябре 1920 года. Часть их повезли дальше, на остров Лемнос, где 8—21 декабря было высажено 2945 воинских чинов различных частей Донского корпуса и 655 терцев и астраханцев.

Все донские части или, вернее, разрозненные остатки частей (при выгрузке с пароходов и распределении по лагерям французы не считались с военной организацией, расселяя по лагерям по числу душ, вследствие чего некоторые части разбивались на несколько отдельных отрядов, в зависимости от того, кто и на какой пароход погрузился, что вызвало потом немало затруднений по реорганизации армии) были сведены в два полка, а терцы и астраханцы – в один полк. Кроме того, отдельную единицу представляло атаманское военное училище¹⁷², насчитывающее 65 офицеров и классных чинов, 535 юнкеров и 106 казаков.

Части эти были поселены на полуострове Калоераки, рядом с частями Кубанского корпуса. Только 2-й Донской конный артиллерийский дивизион, усиленный специалистами, находился на другой стороне залива, около города Мудроса, имея задачей производство подготовительных работ по устройству лагеря для остальных частей Донского корпуса.

Офицеры и казаки, находившиеся в лагере Калоераки, жили в палатках, которых было выдано такое ограниченное количество, что люди едва-едва помещались в них, а спать приходилось, так тесно прижавшись друг к другу, что, по казачьему выражению, «на другой бок не перевернешься». Так, в маленькой палатке – Марабу – помещалось около 12 человек, а в большой – Маркизе – 40 и более. Почти все, в том числе женщины и дети, спали на голой земле, иногда – на жиденькой подстилке из травы или еще чего-либо, что у кого имелось.

В то время донцы страшно завидовали кубанцам, прибывшим ранее их (Кубанский корпус, общей численностью около 16 000 человек, прибыл на Лемнос в конце ноября), которые имели значительное число кроватей, выданных французами, подстилочные принадлежности и одеяла. В районе Кубанского лагеря находились бараки и другие постоянные постройки, в которых разместились лечебные заведения, штабы дивизий и даже полков, тогда как у донцов не было ни одной такой постройки. Единственная баня всецело находилась в распоряжении кубанцев, которые изредка предоставляли ее в пользование донцам, да и то в самые неудобные часы. Даже водопровод вначале проходил лишь через расположение Кубанского корпуса, причем ближайшие резервуары с водой находились в версте от Донского лагеря, и только через несколько недель, почти перед самым отъездом донцов на другую сторону залива, к ним также была проведена вода.

На Лемносе тогда было еще сравнительно тепло и от холода донцы не страдали, но французский паек, и без того весьма ограниченный, выдавался не полностью, и казаки недоедали. Особенно плохо, неравномерно и в небольшом количестве, выдавался хлеб. Дров французы выдавали так мало, что их не хватало даже на кипячение воды, не говоря уже про варку пищи, а потому казакам приходилось с первых же дней заботиться о добыче топлива. На безлесном острове, со скудною растительностью, доставать горючий материал было делом не легким. Целыми днями надо было ходить казакам в поисках колючки, которой и греки пользовались как топливом, или собирать оставшуюся по жнивьям солому.

Жизнь была тяжелая, но еще тяжелее казалась казакам полная оторванность от всего мира; извне не приходило ни одного известия, ни одна русская газета не доставлялась тогда на Лемнос. На диком унылом острове, с голыми каменистыми горами, окруженные со всех сторон водой, точно в тюрьме чувствовали себя казаки. Как и в тюрьме надзиратели, всюду были расставлены французские часовые, лагерь был оцеплен, и даже по острову, внутри тюрьмы, не разрешалось свободно ходить. О корпусе, о тех, других казаках, что высадились в Константинополе, ничего не знали.

Французы, надо отдать им справедливость, тогда еще сносно относившиеся к русским, предлагали казакам свои газеты, но пользоваться ими, конечно, могли очень и очень немногие. Тогда у бывшего редактора хорошо известной донцам по Таврии газеты «Сполох» Куницына возникла счастливая мысль переводить французские газеты и более интересные сообщения печатать в особых бюллетенях. Начал выходить «Информационный листок Донского лагеря на острове Лемнос». В распоряжении Куницына был один лишь писарь, самое ограниченное количество бумаги, и поэтому листок выходил только в десяти экземплярах, которые и расклеивались по лагерю. Понятно, с каким восторгом встретили казаки этот листок. Целыми днями, с утра до вечера, толпился народ у досок, с наклеенными на них номерами листка, читали и тут же обменивались впечатлениями. Даже кубанцы, в корпусе которых не было ничего подобного, толпами приходили в Донской лагерь читать листок.

17 декабря на броненосце «Прованс» на Лемнос прибыл Главнокомандующий Русской Армией генерал Врангель, которым был произведен смотр находившимся на острове воинским частям и подробно осмотрены лагеря и лазареты. Осмотрев донские части, генерал Врангель обратился к ним со следующей речью: «Орлы донцы, в первый раз вижу я вас на чужой стороне, после того как Богу угодно было послать нам испытание и мы временно оставили родную землю. Хочу сказать вам, как ваш Главнокомандующий, который полгода продолжал дело, начатое генералом Корниловым. Не наша вина, что мы должны были отойти перед красной нечистью. Каждый из нас сделал все, что мог сделать честный солдат, но сила солому ломит, и напрасно ждали мы помощи от тех, за чье общее счастье мы боролись. Мы смело можем смотреть в глаза миру, говоря: мы сделали все, что могли. Дружественная нам Франция хотя и не успела нам помочь в борьбе с красной нечистью, но оказала нам гостеприимство. Что будет дальше, знает один Бог, но я твердо верю, что Россия воскреснет и вновь мы послужим нашей Родине. Я сам ничем не могу помочь вам, я такой же изгнанник, как и вы, и могу только ходатайствовать за вас перед французами, но вы должны дать мне право на это и нести свое знамя так же высоко, как несли его до сих пор. Дайте мне возможность говорить от вашего имени, как от имени честного русского солдата, потерявшего все, кроме чести». С аналогичными речами Главнокомандующий обращался и к другим частям.

Казаки восторженно приветствовали своего Главнокомандующего, выражая полную готовность идти по первому требованию, куда он прикажет, и при отъезде из лагеря провожали его долго не смолкавшими криками «Ура!». По осмотре войсковых частей Главнокомандующий с супругой и командиром Кубанского корпуса присутствовали на обеде в Офицерском собрании у генерала Бруссо. Вечером Главнокомандующий пересел на броненосец «Лорэн», с которым и отбыл в Константинополь.

В конце декабря началась переброска донских строевых частей на восточную сторону залива, к городу Мудросу. Беженцы оставлялись на месте. Большая часть людей, в том числе почти все Атаманское военное училище, пошли походным порядком по берегу залива, а другая часть, с тяжелыми вещами, была небольшими партиями перевезена по заливу на болиндерах.

Под лагерь было отведено место в двух верстах от города Мудроса, на скалистой горе с крутыми склонами, прорезанными несколькими оврагами. Один из этих оврагов, наиболее широкий, по дну которого протекал горный ручей, отделял то место горы, где предполагалось расположить лагерь частей 1-й и 2-й дивизий. За другим, более широким оврагом расположился лагерь Терско-Астраханского полка. Атаманское военное училище и госпиталь были расположены около самого города Мудроса, у моря.

Скалистый и неровный участок, отведенный под лагеря, требовал больших работ, чтобы привести его в должный вид. Много труда было затрачено казаками, чтобы разбить линейки, устроить площадки для палаток, лестницы, дорожки и тому подобное. Каменистый грунт с трудом поддавался усилиям казаков, уже обессиленных постоянным недоеданием. Для каждой палатки надо было выровнять горизонтальную площадку, снимая часть грунта с одной стороны и подсыпая с другой; то же делалось и при разбивке линеек.

Для защиты от дождевой воды, которая, хлынув потоками с горы, могла затопить и снести лагерь, пришлось рыть целую систему глубоких канав, кроме того, каждую палатку также пришлось обводить ровиком. И несмотря на все это, лагерь был разбит точно по указанному плану и даже имел щеголеватый вид. Прямыми рядами, со строгими интервалами, были поставлены палатки, по ниточке вытянулись линейки.

Особенно выделялся правильностью линий и симметрией расположения лагерь Терско-Астраханского полка¹⁷³. Практичные терцы, под лагерь которых, надо заметить, был отведен участок на самом крутом склоне горы, вначале расположились временным лагерем у подошвы горы, и только тогда, когда место под лагерь было окончательно разбито, проведены линейки, устроены лесенки, канавы и даже украшения, перешли туда.

Понемногу устроившись, обжившись, казаки начали украшать лагерь. Перед многими палатками были разбиты клумбы, сплошь и рядом украшенные Георгиевскими крестами, полковыми и училищными значками и вензелями, линейки были замощены, вдоль них, по краям, сооружены столбики, которым придавали подчас очень затейливый вид, а канавки обкладывались дерном.

Оторванные от домов, в тоскливом изгнании, казаки старались хоть внешне чем-либо скрасить свою жизнь. Иногда за несколько верст на себе приносили дерн, голодные бродили по берегу моря в поисках раковин и цветных камешков, из которых и делали всевозможные украшения; при этом много прирожденного, самобытного художественного вкуса, дарования и трогательной заботливости было проявлено казаками в украшении лагеря.

Внутри палаток также устраивались. Из камней, земли и болотной травы, из жестянок и консервных ящиков делали нары, топчаны, незамысловатые столы и табуреты, обзаводились самодельной посудой. В большой палатке соорудили церковь. Иконостас, светильники и вся церковная утварь были сделаны из подручного материала, из простыней, одеял, консервных ящиков, банок и жестянок. Из казаков и офицеров составлялись хоры, среди своих же нашлись регенты, не только любители, но и лица со специальным образованием, и правильным чередом пошли церковные службы. Под влиянием ли тоски изгнания, тяжелых условий жизни, неопределенности будущего, но религиозное чувство у казаков в это время сильно поднялось. Церковь всегда была полна усердно молящимися казаками; далеко за пределы лагерей, по окрестным горам, разносились стройные звуки церковных песнопений.

В остальном жизнь была подобна чилингирской или других лагерей, та же голодовка, холод, те же вши, многоголосное, надрывное «кому?», толчок с греками-скупщиками, только тоска, безысходная тоска по Родине, здесь была еще глубже, больше чувствовали казаки свою оторванность от мира здесь, на унылом острове, окруженном водой.

Настроение казаков было учтено французами, вероятно, и тогда уже решившими распылять армию. Была объявлена запись во французский Иностранный легион. Иностранцы, без различия национальностей, в возрасте от 18 до 40 лет. От них требовалась физическая годность, свидетельствуемая при поступлении, и рост не ниже 1 метра и 55 сантиметров. При поступлении заключался обязательный контракт на пять лет. Поступившие получали пособие в 500 франков, уплачиваемое в два срока; первая половина – при поступлении на службу, и вторая половина – четыре месяца спустя. Основное жалованье выдавалось на общем основании для солдат французской армии – около 100 франков в месяц. После пяти лет службы контракт мог быть возобновлен с пособием в 200 франков в год для солдата и 300 для унтер-офицера.

По условиям этой записи, из армии должны были уйти наиболее боеспособные солдаты и казаки, поэтому командование, в целях сохранения армии, со своей стороны рядом приказов установило условия выхода из армии для записи в легион. Было указано, что записываться в легион могут только невоеннообязанные, то есть перечисленные в разряд беженцев по возрасту, болезням или другим условиям или имеющие право на такое перечисление. Из военнообязанных только те могли записываться в легион, пребывание которых в частях армии по их нравственным качествам признавалось начальниками частей нежелательным.

Кроме того, начальникам было вменено в обязанность разъяснять казакам, что, связанные пятилетним контрактом, они не могут рассчитывать на возвращение домой ранее пяти лет, что, находясь на службе под иностранными знаменами, казак, естественно, лишается права на земельный паек в станице и что не исключена возможность того, что легионерам в конце концов придется принять французское подданство и что срок пребывания в легионе, наверное, будет более 5 лет, так как французы широко применяют систему штрафов, удлиняющих срок службы.

Итак, с другой стороны, по условиям командования в легион могли поступать только лица, не годные к военной службе или физически, или по своим нравственным качествам. Тогда французы, через голову начальников, стали непосредственно обращаться к казакам. Было объявлено, что записываться могут непосредственно во французском штабе, около которого во множестве развешивались условия приема в легион с соблазнительными описаниями службы, записываться можно было не только помимо начальников, но даже и вопреки их приказаниям и распоряжениям, причем казакам в самом безнадежном виде описывалось положение армии, сообщались извращенные сведения о Совдепии и внушалось, что от армии им больше ждать нечего, деваться некуда и что самый разумный выход – это запись в легион. (О Совдепии или Бразилии тогда еще речи не было.)

Желающие служить в легионе находились, причем, что было особенно печально, записывались люди молодые, полные сил, которые могли бы быть весьма полезны в дальнейшей борьбе с большевиками. Последнее обстоятельство заставило Главнокомандующего снестись с французами о временном приостановлении записи, хотя бы до окончания переформирования армии.

Как бы в ответ на это, генерал-губернатор Лемноса Бруссо в приказе от 20 декабря, за № 25, говорил: «По предложению французского правительства, по которому русским войскам было разрешено поступать в Иностранный легион, записалось около 200 человек. Эти лица, после медицинского освидетельствования, если они будут признаны годными, со следующим пароходом будут отправлены в Константинополь по 100 человек. Однако генерал Врангель просил меня принять соответствующие меры для прекращения записи до тех пор, пока не будет установлен окончательный состав русских формирований. С завтрашнего дня, 21 декабря, ни одна запись не будет больше принята до тех пор, пока я не прикажу возобновить ее. Пускай казаки и офицеры, желающие поступить в легион, потерпят; разрешение записи только отсрочено, тем более что события еще могут позволить возобновленной Русской армии снова начать борьбу за свободу своей Родины, что каждый должен желать». Но это были только слова. На самом деле запись продолжалась своим чередом. Если и прекращалась она, то на несколько лишь дней, не более, что прошло совершенно незаметно.

Записывались казаки, записывались юнкера, записывались даже офицеры. Думали, лишь бы только вырваться с острова, из лагеря, а там будь что будет. Сколько записалось в легион – не установлено. Точную цифру поступивших в легион может дать только разве французское командование, так как записывались и в Константинополе, и в других беженских лагерях, и даже еще на пароходе, прямо по прибытии на константинопольский рейд, на острове же и по лагерю Донского корпуса записавшихся было более тысячи человек, причем запись эта непрерывно продолжалась вплоть до последнего дня пребывания в лагерях.

При этом многие проделывали такую комбинацию. Заведомо зная свою негодность к военной службе, много раз раненные, искалеченные люди записывались в легион с целью вырваться с острова или из лагеря, ехали в Константинополь, где их свидетельствовали и, конечно, признавали негодными к поступлению на службу, после чего вновь отправляли в какой-либо лагерь, но уже лучший, в окрестности Константинополя (по вполне понятным причинам французы симпатизировали таким). В результате – лучший лагерь и некоторое разнообразие при переезде, в хороших относительно условиях при сносном питании. Но это удавалось лишь немногим.

Приблизительно в то же время пошли слухи о Кемаль-паше, о том, что он хорошо принимает казаков, дает им службу и деньги, что с большевиками он ничего общего не имеет и что один пароход (название постоянно менялось) с казаками и офицерами, во время переезда по Черному морю, бурей был прибит к малоазиатскому берегу, причем Кемаль оказал полное гостеприимство русским, принял к себе на службу тех, кто этого пожелал, а другим дал кров и пищу. Насколько правдоподобны были эти слухи – трудно сказать, но действительно, в газетных сообщениях того времени о победах Кемаля не раз мелькали заметки о том, что бегущих греков преследовали конные казаки с «пулеметами на тачанках».

Так или иначе, казаки этому верили, и у некоторых из них созрела решимость бежать к Кемалю, чему немало способствовала близость малоазиатского берега – около 50 километров. Бежали на парусниках и каюках греков и турок, причем была установлена даже такса за переезд – 20 драхм, некоторые бежали самостоятельно, в гребных лодках. Что сталось с ними – неизвестно. Многие из них, вероятно, погибли в море, ходили слухи, что некоторых с целью грабежа убили и сбросили в море лодочники, одна партия вернулась обратно. На полпути они встретили лодку с несколькими казаками, рассказавшими им, что при попытке высадиться на берег их встретили пулеметным огнем греческие посты, причем некоторые были убиты, некоторые ранены. После этого случая бегство почти прекратилось.

13 января на пароходе «Веха» на Лемнос прибыла часть штаба Донкорпуса с эшелоном в 500 человек воинских чинов Донского Технического полка, а 16 января прибыли части 1-й и 2-й дивизий на заранее отведенном им месте, между Пластунским и Терско-Астраханским полками.

Прибывшие частью были размещены в палатках, которых французами было выдано очень ограниченное количество, по одной на 12–14 человек, причем много палаток было рваных, полуистлевших, не дававших защиты ни от дождя, ни от ветра, а частью в блиндажных перекрытиях (аброметро), шириной 20 вершков каждое, выдававшихся по расчету – два перекрытия на трех человек. При соединении их получался сводчатый продолговатый барак, вышиной по средней линии 2½ – 3 аршина и шириной 4–5 аршинов; длина барака зависела от числа помещавшихся в нем людей. Открытые бока такого барака заделывались подручным материалом или банками из-под консервов с насыпанной в них землей. Ввиду отсутствия строительного материала и стекол, бараки эти были темны, зимой – холодны, летом же, несмотря на прикрытие аброметро землей, – душны от накаливания железа.

Снова закипела работа по устройству лагеря. Казакам, уже обжившимся в чаталджинских лагерях, уже затратившим массу труда и времени на устройство и оборудование прежних жилищ, снова пришлось работать на новом месте. А работа была тяжелая; как уже говорилось, лагерь был расположен по склону горы, и надо было выравнивать площадки и рыть канавы в каменистом грунте; канав пришлось рыть особенно много, так как они служили не только для отвода дождевой воды, но и для осушения почвы в лагере, где, несмотря на горную местность, близко от поверхности были подпочвенные воды.

Но хорошей питьевой воды было довольно ограниченное количество. За лагерями Терско-Астраханского полка и первой Донской дивизии было два больших источника, дававших в среднем около 40 ведер в минуту и пять малых (колодцев) – между лагерем и морем. Вода первых двух источников стекала в море двумя большими ручьями, на которых были устроены запруды для стирки белья, питьевую же воду брали из малых источников-колодцев, причем только в двух из них вода была годная для питья. Как на беду, источники эти были самые удаленные от лагеря, и воду приходилось носить чуть ли не за версту.

Много неудобств для казаков представляли отхожие места, которые, по условиям местности, пришлось устраивать впереди лагеря, под горой, иногда на значительном расстоянии. Они представляли собой узкие глубокие ровики, обнесенные со стороны лагеря невысокой стеной. Благодаря удаленности уборных, казаки, несмотря на все принимаемые начальством меры, ходили вверх, на гору, что и сказалось во время дождей.

Продукты выдавались из интендантства, расположенного на пристани, в двух километрах от лагеря Терско-Астраханского полка. Только теперь, с приездом новых частей, быстро пошли и окончились работы по устройству узкоколейки, а до этого времени продукты, в том числе и дрова, приходилось носить на себе. Люди за продуктами высылались командами, и командами же возвращались обратно. Вначале были попытки приемщиков уходить обратно самостоятельно, не дожидаясь других, прямо же по получении какого-либо продукта, но это повело к хищению продуктов и было прекращено.

Что касается пайка, то он в этот период времени был такой же, как и в лагерях района Чаталджи. Составные элементы в граммах и количество даваемых им калорий видны из следующей таблицы:

ПАЕК С 13 ЯНВАРЯ ПО 10 АПРЕЛЯ

Если принять во внимание, что нормальный человеческий организм расходует в сутки около 3000 калорий, то из таблицы можно увидеть, что расход этот только в двух третях покрывался выдаваемой пищей, а остальное, по-видимому, шло за счет организма.

Здесь, как и в Калоераки, французы также не разрешали свободного передвижения по острову. Лагерь был окружен двойным кольцом постов, за которые никого не выпускали. По близлежащим деревням были отправлены патрули, на обязанности которых лежало арестовывать всех бродивших по острову казаков, что с не меньшим рвением исполнялось и греческими жандармами.

Особенно тщательно охранялся город Мудрое, на всех дорогах к которому стояли французские посты. Входить в город можно было только по особым пропускам, выдаваемым французским командованием на каждый день особо, да и то в очень ограниченном количестве. В греческую церковь в городе разрешалось ходить только командами, причем французы внимательно следили за тем, чтобы люди не расходились по городу.

Дошло до того, что команды, наряжаемые для сбора бурьяна и колючек, были запрещены. «Команды теряют свой смысл, – писал генерал Бруссо в сношении за № 989 в 1921 году, – ввиду того что количество дров, выдаваемых интендантством в настоящее время, совершенно достаточно (650,0 в сутки на человека). Эти команды должны быть совершенно запрещены».

Впрочем, это запрещение осталось только на бумаге. Если и соблюдалось оно, то лишь несколько первых дней; несмотря на французские уверения, топлива было все-таки недостаточно, что видно хотя бы из санитарного отчета по лагерю за январь – февраль месяцы: «В частях почти везде заведены общие варки, и горячая пища готовится два раза в день, но не всегда, за отсутствием топлива»; «брюшной тиф имеет тенденцию на увеличение числа заболеваний. Объясняется это отчасти отсутствием в частях кипяченой воды, что, в свою очередь, зависит от недостачи топлива». Благодаря этому по необходимости сбор бурьяна продолжался по-прежнему. В остальном жизнь новоприбывших казаков, как и бывших ранее на острове, текла общелагерным темпом.

Между тем приближалась лемносская зима. «Лемнос – одно из тех мест на земле, где зимой сыро и холодно, дует постоянный сильный норд-ост, а летом очень жарко». Все чаще и чаще шли дожди, перепадал временами снег, все сильнее и порывистее, злее становился северо-восточный ветер. Временами он достигал такого напряжения, что срывал палатки и раздирал старые полуистлевшие полотнища. Не раз, бывало, в бурные ночи ветер срывал палатки, и казаки оказывались или под обрушившимся на них брезентом, или, еще хуже, – под дождем. Приходилось ночью вновь натягивать палатки, что в бурю было делом не легким. А это повторялось неоднократно, и не раз случалось казакам принимать ночные холодные души.

От постоянных дождей близкие от поверхности земли подпочвенные воды выступали наружу, сырость в палатках постепенно превращалась в постоянную грязь, от сырости не спасали и топчаны, сделанные из камней и земли, и жиденькая подстилка спавших на земле казаков промокала насквозь. В ливни целые потоки воды, устремляясь с гор, заливали лагерь, несмотря на многочисленные канавы. Температура в палатках и аброметро мало чем разнилась от температуры наружного воздуха. Казаки ходили постоянно одетыми, не раздевались и на ночь, причем намокшая одежда обыкновенно на них же и высыхала.

В большом количестве появились вши, бороться с которыми было почти невозможно. На весь лагерь имелись только три бани – в Терско-Астраханском полку, в Техническом и в 1-м Донском сводно-запасном госпитале, но «пользоваться ими регулярно не представлялось возможным, как вследствие малой выдачи отопительных материалов, так и в зависимости от погоды»; «имелось три дезинфекционные камеры, но они не могли правильно функционировать вследствие того, что у подавляющего большинства жителей лагеря был весьма скудный гардероб, состоящий из одного костюма и одной смены белья. В силу этого желающий отдать свои вещи для дезинфекции должен был ожидать получения их завернувшись только в одеяло (которые к тому же не у всех были), что не всегда позволяло состояние погоды и отсутствие при камерах теплых помещений» (там же). Если ко всему этому прибавить постоянное недоедание, угнетенное душевное состояние, то ясной станет картина неприглядной жизни на острове в то время.

Надо только удивляться, что заболеваемость была весьма незначительная. За январь и февраль месяцы больных в лечебных заведениях было всего 241, из коих: 19 сыпнотифозных, 99 возвратнотифозных, 15 брюшнотифозных, 7 остр. сует, ревматизма, 10 круп, воспал. легких, 16 венериков и 75 прочих – незаразных, по большей части простудных. Больший процент заболеваний падает на возвратный тиф, выразившийся в 40 процентах всех заболеваний. Амбулаторных больных в частях было 3200 посещений, из них лихорадочных – 13 процентов, страдающих упорными поносами – 12 процентов, цингой – 0,5 процента, глазными заболеваниями – 3 процента, наружными – 7 процентов, венерическими – 1,5 процента и прочими незаразными (простудными) – 6 процентов.

Для обслуживания чинов Донкорпуса и их семей были развернуты два лазарета – дивизионный лазарет 1-й дивизии, на 50 кроватей, и 1-й Донской св. полевой госпиталь – на 150 кроватей, с родильным приютом и зубоврачебным кабинетом. Кроме того, в полках были открыты полковые околотки на 10 кроватей каждый, а в Терско-Астраханском полку – полковой лазарет на 25 кроватей.

Несмотря на то что с каждым днем становилось все холоднее и холоднее, что наибольший процент больных были простудные и тифозные, что в палатках и аброметро люди были скученны донельзя (в палатке Марабу 12–14 человек), не все еще имели хоть какой-либо кров над головой. «Жилищный вопрос до настоящего времени в частях корпуса не улажен, – говорилось в приказе по лагерю от

28 января, за № 12, – и часть людей остается до сих пор под открытым небом. Вопрос этот еще более осложнится с прибытием из Чаталджи новых частей, которых можно ожидать каждый день. Надеяться на то, что все дадут французы, – нельзя, как вследствие крайней трудности и медленности доставки материалов, так, по-видимому, и вследствие ограниченности имеющихся у них запасов…»

Зарыться в землю, понастроить землянок, как это было в лагерях района Чаталджи, казаки здесь не могли ввиду близости подпочвенных вод и каменистого грунта, и поэтому пришлось строить хижины-мазанки, «а поэтому приказываю, – говорилось в том же приказе, – немедленно приступить в частях к постройке помещений из подручного материала – камней и глины, а также к изготовлению кирпичей для подобных построек. Материалы для стропил и крыш французское командование обещало отпустить». Но материал этот отпущен не был. Прошла зима, казаки переселились в другой лагерь, на ту сторону залива, в Калоераки, а хижины-мазанки, без крыш, с дырами окон и дверей, так и остались на пепелище лагерей, точно памятники казачьих невзгод.

Не лучше обстояло дело и с обмундированием. В беспрерывной войне, кошмарных эвакуациях истрепалась последняя казачья одежда и обувь, запасная редко у кого была, да и нельзя было, по условиям войны, иметь при себе лишние вещи, а новых французы, захватившие русские вещевые склады, не выдавали. В декабре казакам было выдано очень ограниченное количество белья и одеял, большая часть которых были сильно поношены и даже порваны. Выдача эта носила случайный характер, и далеко не все казаки, не исключая и сильно нуждающихся в белье и одежде, получили рубашки и одеяла.

29 января от французского интендантства было получено 1500 одеял, которые и были распределены по частям пропорционально с наличным числом чинов, еще не получивших таковых. Но и эта выдача не удовлетворила всех нуждающихся, вследствие чего русским командованием было возбуждено ходатайство о дополнительном отпуске одеял, чтобы возможно было удовлетворить всех нуждающихся, после чего, 28 февраля, французами было выдано еще 2070 одеял.

25 января приказом по лагерю была объявлена «заметка» командующего французскими войсками на острове Лемнос генерала Бруссо от 18 января, в коей говорилось, что «в общих интересах эвакуированных русских следует в самой широкой мере поддерживать эвакуацию, согласно принятому окончательному решению, как гражданских, так и военных беженцев, пожелающих возвратиться в родную страну или выехать в какую-либо другую страну», и предлагалось русскому командованию «предупредить» беженцев, что «французское правительство далеко от того, чтобы их задерживать, и старается водворить их в родную страну или направить согласно их просьбе» и «разрешить беженцам выразить по команде совершенно свободно свое желание по этому вопросу французскому командованию». «Произвести также, – говорилось далее в той же заметке, – опрос в каждом корпусе беженцев (гражданских и военных) чисто русских, которые выразили бы желание возвратиться в Россию. Сделаны шаги, чтобы добиться гарантий их личной безопасности. В случае надобности они будут отвезены в один из портов Советской России. Число русских, желающих возвратиться на родину, должно быть передано французскому командованию 1 февраля».

Со своей стороны, русское командование указало казакам, что советское правительство никем из великих держав не признано и что французское правительство ни в какие переговоры с Советской Россией не вступало и вступать не будет, а только обратилось с просьбой к обществу Красного Креста выяснить сношением с советским правительством, на каких условиях возможно было бы возвращение на родину беженцев, на что никакого ответа еще не получено; что французское правительство никаких гарантий безопасности для изъявивших желание ехать в Советскую Россию дать не может и уведомляет, что каждый желающий туда ехать действует исключительно на свой страх и риск; наконец, что борьба с большевиками еще не окончена и армия еще сделает свое дело.

Несмотря на тяжелые условия лагерной жизни, ехать в Совдепию пожелали очень немногие. Всего записалось к 1 февраля 200 человек, главным образом воинских чинов Сводно-пластунского полка; полк этот, как сказано выше, прибыл на Лемнос ранее всех и в первые дни прибытия находился в особо тяжелых условиях; полк этот, составившийся только на Лемносе из случайных элементов, чинов тыловых учреждений, гражданских лиц, впервые попавших в воинскую часть, и небольшого числа строевых казаков, не имел такой внутренней спайки, как это наблюдается в строевых частях, чем и можно объяснить сравнительно большое число записавшихся именно этого полка. Записавшиеся были выделены в особые рабочие сотни, назначавшиеся исключительно на работы, тогда как с остальными казаками было приступлено к производству строевых занятий.

Как раз в эти дни на Лемнос приехали все атаманы: Донской – генерал Богаевский, Терский – генерал Вдовенко и Кубанский – генерал Науменко¹⁷⁴. Для встречи приехавших на пристань было выведено по сотне от каждого полка и Атаманское военное училище в полном составе со знаменем и хором трубачей. После парада атаманы обходили лагеря полков и батарей. Затем весь казачий лагерь был собран в одном месте, где генерал Богаевский и другие атаманы беседовали с собравшимися, указывая им на полную безрассудность поездки в Совдепию и на необходимость полного единения между казаками. Два дня провели атаманы на Лемносе, знакомясь с лагерной жизнью казаков, и уехали, тепло и сердечно провожаемые чуть ли не всем лагерным населением.

С утра 13 февраля началась погрузка записавшихся в Совдепию на пароход «Решид-паша». Пристань была оцеплена усиленным караулом французов; у болиндера, перевозившего казаков на пароход, стоял французский офицер с переводчиком, считавший отправлявшихся и записывавший их фамилии. Тут повторилась обычная картина. С одной стороны, записавшиеся в последнюю минуту передумали и не пошли грузиться, с другой – многие станичники и хуторцы отъезжавших решили не отставать от своих и ехать в Совдепию, будь что будет. Таким образом, уехало тогда из Донского лагеря 550 человек. Возможно, что их погрузилось бы и более, но «Решид-паша» мог принять донцов с острова только это количество.

Через несколько дней, 19 февраля, на яхте «Лукулл» на остров прибыл Главнокомандующий, для встречи которого в Донском лагере был назначен почетный караул в составе сотни юнкеров со знаменем и хором трубачей. Был смотр и парад войскам. На смотр было выведено 8 полков, одно училище и два артиллерийских дивизиона, всего 314 генералов, штаб- и обер-офицеров и 2931 урядников и казаков, что составило около 35 процентов находившихся налицо чинов. Остальные не могли быть выведены за недостатком обмундирования и обуви. (Но и у выведенных в строй обувь была далеко не в порядке.) «Донцы представились хорошо. Чувствуется, что это сплоченные крепкие части, готовые к бою… Прекрасно прошли Атаманское военное училище, Лейб-Гвардейский Сводный казачий полк (в составе двух малых сотен), очень хорошо проходили и остальные полки».

Приблизительно в то же время при корпусе Земским Союзом был устроен питательный пункт для нуждающихся по состоянию здоровья в усиленном питании, которым отпускались обеды сверх получаемого рациона. Необходимость в назначении усиленного питания определялась особой комиссией под председательством дивизионного врача. За описываемый период питательным пунктом было отпущено 1926 обедов и 138 порций молока. Кроме отпускаемых обедов, на питательном пункте получали молоко все дети до 9-летнего возраста, а также женщины, нуждающиеся в таковом по определению указанной дивизионной комиссии врачей.

Следующим светлым событием в жизни острова, после приезда Главнокомандующего, было производство юнкеров Атаманского военного училища в офицеры. Утром 9 марта все училище было выстроено за лагерем, на плацу у города Мудроса. После торжественного молебна начальствующие лица поздравляли юнкеров с производством, отмечая в речах, что им, юнкерам, пришлось пройти тяжелую школу, не только изучая в теории основы военного дела, но и применяя их на практике – на кровавых полях Северной Таврии.

Дружным, громким, раскатистым «Ура!» отвечали молодые офицеры на эти приветствия. Было холодно, дул резкий норд-ост, временами начинал моросить дождь, и тем не менее молебен и речи затянулись на несколько часов, так велико было радостное возбуждение и у юнкеров, и у начальников. После молебна юнкера и вновь произведенные офицеры прошли церемониальным маршем с развернутым знаменем и хором трубачей. На устроенном затем общем обеде присутствовали все вновь произведенные офицеры, офицеры училища и гости, в том числе и французский комендант лагеря майор Бренн, в свою очередь во время речей и тостов сказавший несколько теплых слов о Русской армии.

С некоторых пор стало замечаться, что в частях фактически менее людей, нежели их указывается при получении довольствия. Была произведена поверка численного состава частей. Для поверки были назначены особые смешанные комиссии: 3 – для поверки частей 1-й дивизии и по одной – для частей 2-й дивизии, Донского технического полка, штаба лагеря и Атаманского военного училища.

К 14 часам 25 марта все части в полном составе были выстроены на передних площадках перед своим расположением. Одновременно во всех частях началась поверка людей. Поверка производилась по спискам, поданным на получение последних лир. Отпуска, всякие командировки, за исключением наряда на внешнее охранение и караулы, на это время были отменены, и все люди фактически проверялись; позже были также проверены и люди, находившиеся в нарядах.

Результаты поверки (см. ведомость) наличного состава штабов, частей, управлений, учреждений и заведений Донского лагеря к 14 часам 20 марта 1921 года были положены в основание для дальнейшего исчисления людей по удовлетворению французским рационом.

Поверкой этой было установлено, что во всех частях, кроме Атаманского военного училища, штаба лагеря, 2-го артиллерийского дивизиона, Управления дивизионного интенданта 1-й дивизии, офицерской сотни 1-й дивизии и дивизионного лазарета 1-й дивизии, были так называемые «мертвые души» по 2, по 3, 5 по 12, даже до 3 процентов наличного состава в каждой части, причем некоторые команды частей сразу же вполне откровенно и заявили об этом председателям комиссий, объяснив это желанием хоть немного увеличить получаемый казаками паек, а главным образом заменять немедленно испорченные продукты (потертый хлеб, испорченные консервы), благодаря чему паек если и не увеличивался значительно, то и не уменьшался. При этом, как установлено расследованием, излишний процент людей в большинстве частей показывался только при требованиях на продукты. Тем же приказом по лагерю 22 марта были открыты при Атаманском военном училище офицерские курсы.

В героической борьбе с большевиками, еще ранее – во время Великой войны, из рядов казаков выделялись наиболее храбрые, сметливые и энергичные люди, показывающие примеры беззаветной любви и преданности Родине. Их награждали почетной и высшей тогда наградой – Георгиевским крестом, а некоторых, за боевые отличия, производили в офицеры. Во время Гражданской войны награждение Георгиевскими крестами в Донском корпусе сократилось до минимума, зато широко стало применяться производство в офицеры, что отчасти объяснялось недостатком офицеров на Дону, особенно в первые дни борьбы с большевиками, отчасти целым рядом блестящих военных подвигов, совершаемых казаками. Одним из приказов по Всевеликому Войску Донскому все подхорунжие, имеющие Георгиевский крест 4-й степени, были произведены в хорунжие.

Офицеры эти и в дальнейшем показали, что они вполне достойны были производства. Однако по прекращении войны и переходе армии на мирное положение они, будучи великолепными боевыми офицерами, но не имея теоретической подготовки, могли не удовлетворить требованиям, предъявляемым при обучении и воспитании войск. Предвидя это, Донской атаман, приказом по Всевеликому Войску Донскому от 4 февраля, за № 14, «для поднятия уровня образования гг. офицеров Всевеликого Войска Донского, произведенных в первый офицерский чин за боевые отличия», учредил при Атаманском военном училище шестимесячные офицерские курсы.

На курсы командировались офицеры до чина войскового старшины включительно, по выбору начальников частей и по наряду штаба корпуса. Они должны были «обладать крепким здоровьем и устойчивыми нравственными качествами». Офицеры, успешно окончившие курсы, должны были приобрести права кадровых офицеров, причем за время нахождения на курсах несли обязанности юнкеров училища. (При окончании курсов выяснилось, что программу военного училища на курсах полностью не прошли, а поэтому права кадровых офицеров, окончивших полный курс военного училища, им не дано.) Всего на курсы было командировано 200 офицеров, сведенных в две сотни, по 100 офицеров в каждой.

Тем временем как наше командование, несмотря на тяжелые условия жизненной обстановки, неустанно занималось организацией и укреплением армии, французы, действуя «согласно принятому окончательному решению» (заметка генерала Бруссо), задумали нанести ей удар, способный, по их мнению, окончательно ее распылить. 26 марта был объявлен по частям и расклеен по лагерю приказ командующего французскими войсками генерала Бруссо от 25 марта, в котором говорилось, что «Верховный комиссар Французской республики на Востоке сообщил генералу Врангелю, что правительство решило прекратить в кратчайший срок всякий кредит на содержание русских беженцев». Мало того, «французское правительство не намерено содействовать, ни даже допустить новые действия генерала Врангеля против советской власти». «При этих условиях, – говорилось далее, – беженцам предстоит выбрать одно из трех следующих положений: 1. Возвратиться в Советскую Россию. 2. Выехать в Бразилию. 3. Самим обеспечить свое содержание».

Даже надежда на скорое падение власти большевиков у казаков отнималась – «из полученных до сего времени французским правительством сведений установлено, что нынешние восстания в России накануне их подавления, по крайней мере со стороны Кронштадта», и как бы косвенно казакам указывался лучший выход из положения – «с другой стороны, люди, уже отправленные в Новороссийск, якобы хорошо были приняты и им не причинено никакого зла». Бразилия, по словам приказа, «согласна принять 20 000 беженцев, условия существования там, по-видимому, хороши и благоприятны, и эмигранты сохраняют русскую национальность».

Русскому командованию предлагалось сообщить число людей, желающих ехать в Советскую Россию и Бразилию, причем указывалось, что в последнюю могут быть приняты только земледельцы. Собственно говоря, приказ этот сделался известным в частях еще вечером 25 марта. Из уст в уста, от казака к казаку, стоустой молвой разнеслось по лагерю – кормить бросают и роковое «Совдепия, Бразилия или собственное иждивение в Константинополе». Тяжелое, гнетущее впечатление произвел на казаков этот приказ.

Еще ранее, при первых записях в Бразилию, казакам не раз и подробно рассказывалось об этой далекой стране, с ее громадными, девственными еще степями и лесами, убийственным для европейца климатом и лихорадками. Ехать туда, за океан, значило обречь себя на долю белого раба, без сколько-нибудь реальной надежды возвращения на Родину, причем, что особенно пугало казаков, французы оговаривались, что возвращение на Родину может быть «только за собственный счет эмигранта».

Перейти на собственное иждивение также никто не мог за отсутствием каких-либо средств, и, естественно, оставался последний выход – Советская Россия, но ехать туда – значило для многих ехать на верную смерть в застенках чрезвычайки или от голода и тяжелых принудительных работ в концентрационных лагерях.

Что же касается офицеров, то для них ехать в Совдепию на смерть было единственным возможным выходом, так как в приказе прямо оговаривалось, что желающие ехать в Бразилию «должны быть обязательно земледельцами». Конечно, очень небольшой процент офицеров мог удовлетворить последнему условию, причем много и много офицеров были не раз раненные, искалеченные люди, всю жизнь свою проведшие на военной службе, отдавшие Родине и силы, и здоровье и конечно уж не способные ни к какому физическому труду. Им согласно приказу французов оставалось или нищенство и затем голодная смерть в Константинополе, или более близкая смерть – от руки большевиков. Иного выхода не было.

Да и среди казаков, прошедших горнило семилетней непрерывной войны, также немало было людей израненных, искалеченных и к труду не способных. «Воевали, воевали, – говорили они, – переранены, перекалечены все, кровь свою проливали, ихними же (французов) союзниками были, с Самсоновым ходили, – вставляли некоторые, – а теперь, значит, нас на зарез, к большевикам… За что же? Что жидам не подчинились?..» И много горьких слов говорили тогда казаки.

Всю ночь тогда не спали… Точно встревоженный муравейник, шевелился лагерь. Из палатки в палатку, к родным, знакомым, станичникам и хуторцам ходили казаки поговорить, поделиться горем и сообща обдумать, как быть дальше. Только под утро, перед рассветом, лагерь, казалось, затих.

Рано утром 26-го проснувшиеся казаки увидели в тумане залива стройные колоссы «Решид-паши» и русского транспорта «Дон». Это казаки чаталджинских лагерей прибыли на остров. Пароходы бросили якорь сравнительно недалеко от берега, и, когда с восходом солнца рассеялся туман, видны были усеявшие палубу люди, глядевшие на остров.

К 8 часам все части лагеря были выстроены в своем расположении. Понуро, с угрюмыми лицами, стояли казаки. Был прочитан приказ французов, к которому русское командование добавляло, что никаких разъяснений по этому вопросу, кроме того, что все едущие в Советскую Россию будут высажены в Одессе, оно дать не может.

Некоторое время в частях, да и во всем лагере, стояла полная тишина. Очень немногие из казаков, решивших еще в феврале ехать в Советскую Россию, неуверенно, точно стыдясь своего поступка, выразили желание ехать туда. Таких в то время на весь лагерь вряд ли нашлось более сотни. Казаки в нерешительности переминались с ноги на ногу и смотрели на пароходы, где, они знали, находился командир корпуса, который наверняка разъяснит им все и выведет из тяжелого положения. И действительно, с парохода «Дон» генерал Абрамов тотчас же съехал на берег, в лагерь Донского корпуса. На пристани он был встречен почетным караулом в составе сотни юнкеров Атаманского военного училища, со знаменем и хором трубачей, и прямо же с пристани направился к выстроенным полкам.

Точно электрическая искра пробежала по рядам казаков. Уже одно то, что комкор с ними, что они не брошены на Лемносе на произвол французов, ободрило их. Как и всегда бывает в таких случаях, тяжелая атмосфера разрядилась бурными взрывами. Дружным, несмолкаемым, громким и радостным «Ура!» встретили казаки своего любимого вождя, и уже в этом «Ура!» можно было видеть ответ французам.

Обходя полки, генерал Абрамов всюду передавал слова привета Главнокомандующего и заверения его, что войска во всяком случае будут получать довольствие и после 1 апреля. Как на единственный выход из создавшегося положения, генерал Абрамов указывал на запись по третьему пункту французских требований (переход на собственное иждивение), при этом еще раз подтверждая, что к словам Главнокомандующего надлежит относиться с тем же доверием, как относились мы и доныне. Эти бодрые слова были встречены казаками бурными криками «Ура, да здравствует Главнокомандующий!».

Командиром корпуса были обойдены все части лагеря в местах их расположения, и всюду обращение к ним со словами привета и заверение Главнокомандующего встречались частями с искренней радостью, как выход для нежелающих ехать ни в Совдепию, ни в Бразилию. «Ура!» перекидывалось из полка в полк, и скоро по всему лагерю, из края в край, гремело неумолчное, могучее «Ура!». Послышались звуки музыки. Это трубачи Атаманского военного училища играли Донской гимн и Преображенский марш. «Ура!» перекинулось и на пароходы. Далеким отзвуком послышалось у кубанцев. Так, неожиданно для французов, криками верности Главнокомандующему, армии и Родине ответили казаки на приказ о распылении.

Обход полков и слова комкора рассеяли все сомнения, страхи и тревогу. Казаки теперь знали, куда им идти, что делать, и выражали это криком «Ура!», могучим и единодушным. И здесь, на берегу, и на пароходах, и в далеком Кубанском лагере.