Перевозка по железной дороге была закончена в два дня. 23-го были отправлены три поезда: один со строевыми частями из лагеря Санджак-Тепе, в общем количестве 1234 человека, и два с чилингирцами, в количестве 2318 человек. 24-го было отправлено два поезда с беженцами из Санджак-Тепе – 1138 человек и второй – со всеми обитателями лагеря Хадем-Киой, включая и штаб корпуса с управлениями и учреждениями, госпиталь, интендантство со складами, рабочую сотню – всего 700 человек. С поездов непосредственно перегружались на пароходы, стоявшие уже у пристани Серкеджи. На «Решид-пашу» было погружено 3552 человека и на «Дон» – 1527 человек. Так называемая «рабочая рота», в количестве 311 воинских чинов 1-го армейского корпуса, была оставлена французами на станции Макри-Киой.

С французами чаталджинского района расстались вполне дружелюбно. Начальник французской дивизии генерал Приу лично приезжал на пристань Серкеджи проводить командира корпуса, с выражением своего расположения и пожеланиями скорого возвращения на Родину. Переезд по морю совершился без особых происшествий. День выдался на редкость погожий, весенний, теплый и солнечный, море было совершенно спокойно, и почти все казаки повылезали на палубу, любуясь видами Мраморных островов и Дарданелл.

Утром 26-го проснулись уже на Лемносе. В нерассеявшемся еще тумане вырисовывался голый скалистый берег с разбросанными местами стройными рядами белых палаток. Толпясь на палубе, казаки с любопытством и некоторым страхом разглядывали таинственный и все еще страшный «Ломонос».

Насколько страшным казался Лемнос, можно видеть хотя бы из такого факта: несмотря на то что о Лемносе много раз сообщали казакам самые подробные и правдивые сведения, которые, казалось, должны были бы рассеять все страхи и ужасы, многие казаки, особенно старших возрастов, все еще находились под гипнозом, навеянным фантастическими рассказами об острове, и не особенно поверили успокоительным заверениям начальства. «Уговаривают», – решили они и начали собираться на Лемнос «по-своему». Деды-беженцы, отправляясь на остров, прежде всего запаслись водой, наполнив ею всю имеющуюся у них посуду и множество бутылок. Молодежь, конечно, подтрунивала над стариками, возившимися с тяжелым и громоздким грузом. Каково же было смущение дедов, когда некоторых из них, прямо же по высадке на берег, нагруженных привезенной с собою водой, подвели к ближайшему колодцу и предложили набирать воды сколько им вздумается, а там, дальше, и ручей с пресной водой показали…

Вид острова был унылый. Невысокие горы, почти лишенные растительности, неопределенного, серовато-желтого оттенка, окаймляли громадную бухту, как-то нелепо громоздились друг на друга и сливались вдали с туманом моря. Вот и все. Ни леса, ни высокой выдающейся горы, ничего, что могло бы остановить на себе взгляд. Только местами, едва приметными оазисами, разбросаны деревеньки да город Мудрое, несмотря на его выдавшийся собор, также казавшийся небольшой деревней.

Еще на рассвете казаки уже увязались и теперь сидели на вещах в томительном ожидании выгрузки, которая, по предположению, должна была начаться в шесть часов утра. Время текло. К пароходам подходили и увозили одиночных пассажиров катера, но ожидаемых болиндеров для выгрузки все не было и не было. Около восьми утра по группам пробежало – всем собраться по своим частям, и немного позже начальники огласили приказ французов о том, что они прекращают довольствие и предлагают казакам три выхода: Совдепия, Бразилия и собственное иждивение. По прочтении приказа начальники по возможности разъяснили казакам, что это только угрозы французов, средство снять малодушных с пайка, и что, конечно, французы фактически не перестанут кормить.

Приказ этот произвел впечатление грома в ясном небе. Вначале казаки его просто не поняли, так неожиданно это было для них. Еще бы! Только что два дня тому назад им говорили, что именно на Лемносе-то и будут кормить, что на это отпущено французским правительством много-много миллионов франков, а теперь, когда привезли на остров, – вдруг объявили, что кормить не будут и предлагают расходиться кто куда хочет и в первую очередь, конечно, в Совдепию… Когда первое оцепенение прошло, казаки оживленно задвигались, заговорили и, точно громадные встревоженные ульи, загудели пароходы. Больше всего, разумеется, было ругательств. Если бы французы, конвоировавшие пароходы, понимали по-русски, много нелестных эпитетов услышали бы они по адресу Великой Нации.

Все-таки надо было решаться на что-либо, так как вместе с тем было объявлено, что выгрузка начнется только тогда, когда точно определится число желающих ехать в Советскую Россию, которые выгружаться не будут, а на тех же пароходах поедут обратно в Константинополь. Еще раз собрали казаков, и командир корпуса лично, с капитанского мостика, в коротких словах указал им создавшуюся обстановку и призывал их не особенно поддаваться французским страхам.

Как и на берегу, командир корпуса указал казакам выход из создавшегося положения – запись по третьему пункту французских требований, передал слова привета Главнокомандующего и заверения его, что и после 1 апреля казаки с пайка исключены не будут, и указал, что к словам Главнокомандующего надлежит относиться с тем же доверием, как относились и до настоящего времени. Как раз в то время, когда командир корпуса говорил с казаками на транспорте «Дон», на берегу слышалось раскатистое «Ура!». Крики росли, ширились, играла музыка, и, когда командир корпуса кончил говорить, ответом ему было также громкое «Ура!». Кричали и на «Решид-паше».

После произведенного опроса и выяснения желающих ехать в Совдепию началась выгрузка на берег. Благодаря мелкому дну пароходы не могли непосредственно подходить к пристани, и выгрузка производилась на баржах, медленно и нудно.

Из казаков, находившихся на «Решид-паше», изъявило желание ехать в Совдепию и осталось на пароходе 19 офицеров, 5 чиновников и 749 казаков; на «Дону» желающих ехать не оказалось.

К семи часам вечера выгрузка была приостановлена. Оставшиеся на «Дону» беженцы и лазарет были перевезены на берег Калоераки, где и выгружены на следующий день. Все же строевые части были размещены на Мудросском берегу. Начинался второй период «Лемносского сидения» донских казаков.

С прибытием генерал-лейтенанта Абрамова начальствование над группой из Донского и Кубанского корпусов, находившихся на Лемносе, было объединено в его руках, и все последующие сношения с французским командованием на острове производились уже непосредственно через него.

Штаб корпуса по-прежнему оставался на Мудросском берегу, а штаб группы, в числе девяти человек, разместился на полуострове Калоераки. Начальником штаба группы был назначен Генерального штаба полковник Ясевич¹⁷⁵, а штаб-офицером для поручений Генерального штаба полковник Зайцов¹⁷⁶, через которого и происходили все непосредственные сношения с чинами французского командования на Лемносе.

Ежедневно в десять часов утра у французского генерал-губернатора острова Лемнос, генерала Бруссо, назначался «рапорт» начальников различных отделов французского управления; к этому «рапорту» являлся и полковник Зайцов, который докладывал генералу Бруссо все текущие дела по штабу русской группы и тут же получал те или иные указания для доклада генералу Абрамову.

Нужно отметить хорошую постановку и налаженность работы во французском штабе – все ответы и распоряжения обыкновенно давались немедленно и притом, в большинстве, во вполне определенной форме, но только в присутственные часы (9 —12 и 14–17 часов); в другое время обращаться во французский штаб было бесполезно, ибо никто никого по делам службы не принимал. Все чины французского штаба, включая и генерала Бруссо, свободно говорили по-русски, чем и объясняется та легкость и непосредственность сношений французского штаба с русскими в лагерях (минуя русские власти), которые установились французами для более широкого распространения в русской массе французских требований и информаций в желательном для французского штаба направлении.

«Второй период» начался отчаянной атакой французов на казачьи позиции. Французы, обескураженные тем, что никто из казаков не пожелал отправиться ни в Совдепию, ни в Бразилию, ни перейти на собственное иждивение, и приписывая это всецело давлению со стороны русского командного состава, пошли на крайнее средство. «Как следствие моего приказа за № 1515, – говорил генерал Бруссо в приказе от 26 марта, за № 50, – будет произведен опрос всех казаков с целью выяснения желающих из них отправиться куда-либо. Чтобы обеспечить полную искренность, соответственно взгляду французского правительства, этот опрос должен быть произведен французскими офицерами, которые, в сопровождении небольших отрядов, посетят различные полки и соединения, спросят у людей, известен ли им приказ № 1515 и рассеют ложные слухи, которые уже распространены».

Очевидно опасаясь, что при опросе и «рассеивании ложных слухов» о Советской России французские офицеры могут подвергнуться различным неприятностям со стороны казаков, быть оскорбленными или даже избитыми, генерал Бруссо назначил для охраны каждого офицера отряд из 15 стрелков и четырех конных жандармов. Кроме того, порядок в лагере должен был поддерживаться особым отрядом из 20 матросов с французского стационера «Ова», под командой офицера. «Всякие крики или угрожающие жесты, – заканчивался приказ, – должны быть немедленно подавлены. Я укажу час, когда это запрещение будет снято». Однородные распоряжения были отданы и в Кубанском лагере.

Настало 28 марта, день опроса. Снова были выстроены полки, только теперь казаки и офицеры отдельно. Французские офицеры, майор Бренн, капитан Пере и капитан Мишле, обходили части, еще раз перечитывали известный уже приказ о распылении, о том, что они прекращают довольствие, и предлагали тем, кто желал бы поехать в Совдепию, выйти вперед. При этом в некоторых частях указывалось, что «люди, уехавшие в феврале, приняты советской властью и им не причинено никакого зла». О Бразилии говорилось как-то вскользь, а главное внимание было обращено на Советскую Россию. Говорилось также, что советская власть укрепилась, что восстания в большинстве подавлены или находятся накануне подавления, что слухи о голоде сильно преувеличены, что дальнейшая вооруженная борьба с большевиками ни в каком случае не будет допущена, что казакам скоро придется самим заботиться о своем пропитании и что тем из них, «кто не чувствует за собой особой вины перед большевиками», лучше всего вернуться на родину. Все это говорилось на французском языке и тотчас же переводилось на русский сопровождавшими французов переводчиками. Кое-кто из казаков обращался к французам с вопросами, прося разъяснений по некоторым пунктам приказа.

Перед этим начальники, разъясняя казакам приказ, говорили, что все «перешедшие на собственное иждивение», но не вышедшие из армии, то есть не уехавшие куда-либо и не переведенные на беженское положение, будут довольствоваться на средства Главнокомандующего, что в будущем явится возможность помощи со стороны американского Красного Креста, а затем и переезд в Балканские страны. В своих ответах французы говорили, что «в Балканские государства вас не пустят, кормить будет некому, а все заявления вашего начальства не соответствуют действительности и являются ложью».

Такие ответы и процедура опроса, носившего характер агитации, сильно понизили бывшее до того бодрым настроение казаков, упавших духом при виде кажущейся безвыходности своего положения, и среди них оказались желающие отправиться в Совдепию. Прежде всего, конечно, те, кто попал на Лемнос случайно, не был связан с армией узами многолетней борьбы и давно уже наметил возвратиться домой, но за ними потянулись и старые бойцы, ненавистные враги большевиков, причинивших им немало зла, и сами, в свою очередь, наделавшие большевикам много неприятностей.

С опущенными головами, ни на кого не глядя, точно стыдясь своего поступка, избегая взглядов остающихся, выходили они из рядов и становились в группу желающих ехать. Некоторые из них шли нерешительной походкой, все еще раздумывая, не переменить ли в последнюю минуту своего решения, а некоторые быстро-быстро, почти бегом, решившись – будь что будет. «Точно в воду бросаются, жизни себя решают», – говорили про таких казаки. И это было похоже на истину. Это происходило во всех полках, причем, как общее правило, больше всего казаков убывало из различных нестроевых частей и команд. Только в 10-м полку желающих ехать не оказалось, что отчасти можно объяснить тем, что все, кто задумал уже уехать в Совдепию, остались на «Решид-паше».

Всех пожелавших ехать, с вещами, под охраной стрелков, немедленно отводили на пристань, которая с утра уже была оцеплена французами. Вещи из палаток собирались и укладывались также под надзором французских стрелков. Французы зорко стерегли свои жертвы и тех, кто уже попал к ним, обратно не выпускали. На пристани, где были собраны отъезжающие, группы казаков человек в 7–8, в последнюю минуту «передумавших», заявляли французам о своем желании возвратиться в части и просили выпустить их с пристани, но французы неизменно им отказывали. 29-го, уже на пароходе «Решид-паша», около ста человек казаков просили французов высадить их обратно на берег, но им также было отказано. В ночь на 30-е «Решид-паша» убыл с Лемноса, увозя новую пищу советским чрезвычайкам. Всего тогда с Лемноса убыло:

Офицеров 7, чиновников 7 и казаков 1968 человек. А всего, с оставшимися на пароходе «Решид-паша», убыло в Советскую Россию 26 офицеров и 2717 казаков, 12 чиновников, общим числом 2755 человек, из них 11 женщин и 5 детей.

Не то было в Кубанском корпусе, где процедура опроса происходила накануне, 27 марта, и где французы, в стремлении отправить в Совдепию возможно большее количество казаков, проявили максимум энергии и бесцеремонности. Производивший опрос капитан Мишле вел себя настолько беззастенчиво, настолько оскорбительно не только по отношению к русскому командованию, русскому офицерству, но и вообще, Русской Армии, русскому воинству, что сопровождавший его по приказанию командира Кубанского корпуса полковник Никольский вынужден был оставить капитана Мишле, будучи не в состоянии быть свидетелем всех его выпадов. «Красной нитью во время всего опроса, – доносил полковник Никольский, – проходило желание заставить возможно большее количество записаться в Совдепию, и исключительно туда, ибо при одном из опросов, кажется – в нестроевой команде училища, о поездке в Бразилию, капитан Мишле заявил, что это у них, то есть казаков, не спрашивают».

Всякое выражение доверия русскому командованию, крики «Ура!», подхватывание своих начальников на руки и тому подобное, капитан Мишле считал оскорбительным для себя, о чем тут же громогласно и заявлял полковнику Никольскому. В конвое командира Кубанского корпуса один из офицеров, есаул К., на вопрос о его желании возвратиться в Совдепию ответил капитану Мишле, что ему, как русскому офицеру, обидно слышать от офицера союзной армии предложение изменить и перейти на сторону врагов. За это капитан Мишле хотел было арестовать есаула К., и только энергичное вмешательство полковника Никольского и других сопровождавших его офицеров спасли есаула К.

«По приходе в Алексеевское военное училище, – говорит далее полковник Никольский, – по желанию капитана Мишле офицеры были построены впереди, на значительном расстоянии от юнкеров, и после их опроса капитан Мишле просил их оставаться на месте и даже не поворачивать голову в сторону юнкеров, «чтобы взглядами не повлиять». Конечно, среди юнкеров желающих ехать в Совдепию не оказалось. Тогда капитан Мишле обратился ко мне с просьбой передать им, что все сведения об американцах, Сербии и т. д. – ложны, на что я возразил, что этого я говорить не буду, так как у французов, быть может, есть одни сведения, а у нас другие, и последним я не имею данных не верить. Когда же он повторил мне это требование тоном приказания, то я ему заявил, что он забывает о моей роли здесь и что требовать от меня он этого не может. «Тогда я сам скажу, но я хуже выражусь по-русски». Подойдя к нестроевой команде училища, капитан Мишле предложил казакам те же вопросы, что и всюду: «Знаете ли вы о последнем приказе генерала Бруссо?» и «Кто желает ехать в Совдепию, выходи сюда». Кажется, желающих не оказалось, но один из казаков сказал, что хотим ехать в Совдепию с оружием в руках. Тогда капитан Мишле громко заявил: «Что же вы до сих пор бегали?» Услышав это, я взял под козырек и заявил ему, что это уже оскорбление и меня, и всей Русской Армии и что при таких условиях я сопровождать его отказываюсь, дежурный же офицер по училищу, который здесь присутствовал, сказал, что он об этом подаст рапорт, на что получил ответ: «Сколько угодно. В госпиталях инцидентов никаких не было, однако считаю долгом доложить, что обход был вплоть до тифозных и рожистых палат и вопросы предлагались даже больным с температурой в 39–40 градусов».

Всего тогда из Кубанского лагеря в Советскую Россию убыло 1662 человека, из них 24 женщины и 10 детей, сверх того 1452 человека беженцев, донцов и кубанцев.

При обходе на другой день, 28 марта, Донского лагеря капитан Мишле и другие французские офицеры не проявляли уже такой энергии и развязности, как это было у кубанцев, чем и можно объяснить здесь отсутствие каких-либо крупных инцидентов.

Мало-помалу жизнь начала входить в обычную колею, нудную, с мелкими заботами день за днем и постоянными, можно сказать, ежедневными ущемлениями французов, причем и жизнь кубанцев мало чем отличалась от жизни донцов, как и вообще от общелагерной жизни. Прибывшим из чаталджинского района частям французами не было отпущено ни одной палатки, вероятно, в том предположении, что в Советскую Россию едет более казаков, нежели их приехало, и что общее количество людей в лагере уменьшается.

Как уже видно из предыдущего, палаток на Лемносе было весьма ограниченное количество, и новоприбывшие казаки, прямо-таки не имея физической возможности разместиться в них хотя бы временно, вынуждены были ночь на 27 и 28 марта провести под открытым небом. Хорошо еще, что погода была теплая. Это также в значительной степени повлияло на настроение казаков и было одним из толчков в Советскую Россию. «Раз кормить бросают, вот и палаток не дают», – рассуждали казаки.

Но французы все-таки несколько ошиблись в своих расчетах. Население в лагерях не уменьшилось, а увеличилось на 2324 человека, считая, что 5147 прибыло и 2775 человек убыло в Советскую Россию. Тем не менее и после этого французами не было отпущено ни одной палатки. Мало того, французы потребовали «сдать в резерв освободившиеся палатки», каковых, конечно, не оказалось. Для равномерного размещения людей была назначена особая комиссия, которой предписывалось «сделать соответствующие размещения по расчету не менее 10 человек на малую палатку «Марабу». Кое-как, не без трений между частями, которым пришлось передавать «излишние» палатки в другие части и уплотнять население в своих, так как с отправкой в Совдепию разместились более свободно в палатках, в зависимости от числа уехавших и оставшихся, вопрос с палатками был улажен.

По установившемуся уже обычаю, как после всех больших отправок, 2 апреля была произведена фактическая поверка наличного состава в лагере, согласно которой налицо состояло:

Каковая цифра и была положена в основание дальнейшего довольствия казаков.

Между тем французы продолжали начатую работу по распылению армии. На неоднократные просьбы русского командования о подробном разъяснении положения лиц третьей категории генерал Бруссо сообщал, что «беженцы, могущие указать лицо, могущее их приютить в Константинополе и располагающие достаточными средствами, чтобы прожить там время, необходимое для получения паспорта или для подыскания должности, могут получить разрешение на выезд», и предлагал русскому командованию озаботиться о скорейшем выезде таких лиц в Константинополь, оговариваясь, однако, что «необходимо, чтобы ваши подчиненные не думали бы, что легко прожить в Константинополе и найти себе занятия, город перегружен; другими словами – не нужно рассчитывать поселиться там».

О тех, кто не имеет ни средств, ни близких в Константинополе, генерал Бруссо говорил, что им запрошен штаб Оккупационного корпуса, сознаваясь при этом, что «прожить на собственном иждивении русские беженцы, очевидно, не могут на Лемносе и что необходимо предоставить им возможность выезда». Как бы вскользь указывался и четвертый выход. «С другой стороны, – заканчивал генерал Бруссо, – хотя приказ Оккупационного корпуса и не упоминает об этом, я считаю должным напомнить вам, что молодые люди, желающие продолжать военную службу, еще могут определиться в Иностранный легион, где им может быть еще предоставлено около 2000 мест. Я прошу вас не отказать вышеупомянутое предложение сообщить всем русским беженцам».

Одновременно всеми способами, до подпольного включительно, велась агитация среди казаков в пользу записи в Бразилию и перехода на собственное иждивение в Константинополь. Казакам говорили: «В Балканские государства вас не пустят, кормить будет некому и все заявления вашего начальства не соответствуют действительности и являются ложью». Сами казаки уже поняли политику французов, истинные их намерения, и отношения их с французами все более и более становились враждебными. «Мы стали французам поперек горла, и они торгуют нами, в Совдепию везут казаков, а оттуда хлеб».

Однако широко открытая запись в Бразилию подвигалась медленно. Из казаков настоящих, природных земледельцев, мало кто записывался. Записывались главным образом офицеры, в большинстве своем с земледелием мало что имеющие.

Тогда французы, неуклонно следуя взятому уже курсу, решили ударить казаков по самому чувствительному месту, по желудку. С 11 апреля выдаваемый казакам паек был изменен, была уменьшена выдача хлеба, сахара и чая. Рассуждая теоретически, этот паек, благодаря выдаче фасоли, давал несколько даже большее количество калорий, но практически уменьшение выдачи хлеба и сахара заметно отразилось на настроении казаков, тем более что выдаваемая французами фасоль была старая, очень плохого качества, дурно разваривалась, да и топлива-то было мало, и казаки зачастую вовсе не ели этой фасоли.

ПАЕК С 11 АПРЕЛЯ ПО 19 ИЮЛЯ (в граммах)

Так как такое уменьшение пайка считалось уже угрожающим для здоровья людей, то генерал Абрамов приказал корпусному интенданту немедленно закупить муку и с 14 апреля выдавать во все части Лемносской группы сверх установленного французского пайка еще по 50 граммов муки на человека, исключительно на подболтку и приправку к горячим варкам. Кроме того, с июня месяца командиром корпуса была установлена выдача денег на покупку зелени (лук, помидоры, чеснок) во всех частях, имевших артельные варки. Эти дополнительные, из средств Главного командования, выдачи муки и зелени производились до последнего дня пребывания корпуса на Лемносе и значительно сдабривали как по качеству, так и по количеству скудный французский паек.

Всего на всю группу выдавалось в день 25–30 пудов муки. Но и это небольшое требование русских сразу создало большие затруднения. Французское интендантство отказало в выдаче добавочной муки даже за деньги. Пришлось покупать на стороне. В Греции продажа муки составляла монополию правительства и производилась по строгому учету нормальной потребности населения. Для покупки муки, 10 000 пудов, потребовалось усиленное ходатайство перед греческим губернатором острова Лемнос и даже непосредственное обращение командира корпуса к Ее Величеству Королеве Эллионов Ольге Константиновне, так как мука для жителей Лемноса привозилась из города Солоники и на вывоз такого количества, сверх общей потребности лемносского населения, требовалась санкция министра внутренних дел греческого правительства. Разрешение было дано только на 5000 пудов. Остальное количество муки было прислано Главнокомандующим из Константинополя и, кроме того, исключительно для Донских частей и беженцев 200 пудов от донского правительства. Из выдаваемой муки казаки варили лапшу, галушки, пекли лепешки. С августа дача добавочной муки была увеличена до 100 граммов в день на человека, так что в этом направлении французское давление не привело к желанным результатам.

Не довольствуясь уменьшением пайка, французы решили открыто повести агитацию и перенесли ее на заборы, в виде «литературных» произведений и различного рода объявлений. В ночь на 17 апреля по лагерю в громадном количестве экземпляров была расклеена следующая «декларация»: «После эвакуации Крыма русские беженцы без помощи Франции должны бы были погибнуть от голода и болезней. Из-за человеколюбия, не имея в виду никакой политической цели, Франция приняла на себя заботу о беженцах и содержит их почти уже пять месяцев. Это содержание обходится Франции в 40 миллионов франков в месяц. За пять месяцев ею истрачено 200 миллионов франков, тогда как гарантии, данные русским командованием и состоящие в судах, сырье и т. д., представляют собою едва 30 миллионов франков. Франция счастлива тем, что она смогла спасти около 100 000 русских, но, будучи сама сильно изнурена войной, она не может продолжать бесконечно приносить столь тяжелые жертвы. Для всех русских беженцев является вопросом достоинства и чести принятие предложенных им способов выйти из положения беженцев и честно добывать своим трудом средства для существования. Независимо от этого вопроса чести, для беженцев является также вопросом насущной необходимости обеспечить себе честное и достойное существование трудом, так как французское правительство вынуждено рано или поздно прекратить их содержание».

Каждое слово этой декларации говорило само за себя. Можно себе представить, какое возмущение и даже негодование вызвала эта декларация среди казаков. Большими группами собирались они у объявлений, кто-либо громко прочитывал декларацию, после чего все шумно разбирали и оценивали заявления французов. Каждое слово, особенно упоминание о «чести и достоинстве», возмущало казаков, но наиболее резкие реплики вызвало указание французов на то, что все русские суда, сырье и другое имущество едва оценивается ими в 30 миллионов франков.

Уже утром все объявления были сорваны; осталось только единственное объявление на специально для этого устроенной доске у поста по дороге в город Мудрое, под охраной французского часового. Около этой доски целый день толпилась группа казаков, не успевших утром прочитать декларации и тут же, изливая свои чувства, доказывавших бесстрастно наблюдавшему за ними чернокожему стрелку – сенегальцу, что Франция наша союзница, что «мы за вас кровь проливали», что русские суда стоят куда дороже, нежели «они» их оценивают, и что нехорошо так с союзниками поступать.

Долго еще не могли успокоиться казаки. Участники Великой войны, они знали о тех громадных и ей ненужных жертвах, которые принесла Русская Армия во имя общесоюзнических, в частности французских, интересов. Были среди казаков участники известного Самсоновского похода, и все знали о нем от братьев, станичников, хуторцев; много родных и близких им сложило головы в этом походе, много их самих было переранено и перекалечено. «А кровь они нашу во что ценят, – говорили казаки. – Сколько мы там жизней положили. Кабы не пошли тогда с Самсоновым, ни Парижу бы ихнему, да и Франции не дышать. Только нами и спаслись… а теперь еще о чести говорят…»

Русское командование, со своей стороны, как бы в ответ на декларацию, также подвело счеты с французами. В экстренном выпуске «Вестника Донского лагеря» было приведено сообщение «Российского Земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей» о том, что «по прибытии беженцев из Крыма в Константинополь французскими властями было взято на учет, а в дальнейшем погружено в склады, находящиеся под их контролем, разнообразное имущество, вывезенное с Юга России, как то: зерно разное, сахар, табак, обмундирование, белье, подошвенная кожа, мануфактура, сукно, шерсть, мешки, овчины, обувь, лом железный, цветные металлы, бензин, керосин, вино и мыло – всего на сумму 873 564 фунта стерлингов. Разного военного имущества, свинца, канифоли, шурупов, алюминия, латуни и прочего, всего на сумму 762 238 фунтов стерлингов; грузовиков, телефонных аппаратов, машинного масла, авиационного имущества, автомобилей, электромоторов на сумму 22 727 фунтов стерлингов – а всего на сумму 1 658 529 фунтов стерлингов. К началу февраля французами было выдано из Константинополя различного русского имущества на сумму 79 539 фунтов стерлингов. Снято с русских трех судов угля общей стоимостью 15 355 фунтов стерлингов. По общему подсчету имущество Русской Армии, вывезенное уже из Константинополя французами, оценивается 1 373 615 фунтов стерлингов, если же считать все имущество Русской Армии, уже вывезенное французами и находящееся на складах под контролем французских властей, вместе со стоимостью русских судов, эксплуатируемых ныне французами, равняется 2 952 585 фунтов стерлингов, что при переводе на франки равняется сумме около 280 миллионов франков». Разница с 30 миллионами, конечно, громадная.

Читая расклеенные по лагерю номера «Вестника», казаки буквально впивались глазами в цифры, перечитывали их, а многие и переписывали. Настроение поднялось – «значит, правду нам говорят, что армия будет содержаться на средства Главнокомандующего, значит, не нужно ехать ни в Бразилию, ни в Совдепию, не надо ломать себе голову на «собственном иждивении»… Все просто и ясно: оставаться в армии и готовиться к дальнейшей борьбе с большевиками. И в то время как поднималось и крепло настроение казаков и вера в командование, росла ненависть к французам.

А в то же самое время к генералу Абрамову вновь поступила целая груда объявлений и листовок – теперь уже о записи в Бразилию. В препроводительном сношении генерал Бруссо просил «принять все меры для избежания уничтожения и порчи объявлений» и оговаривался, что на этот раз он может предложить казакам только Бразилию и отчасти Перу, которая также согласна принять 1000 беженцев-землеробов. О Совдепии же, говорил он, в настоящее время не может сообщить никаких сведений, «ввиду того что Советы не изъявили желания принять новых русских беженцев, хотя есть указания, что намерения эти могут еще измениться».

В объявлениях этих говорилось, что бразильское правительство в штате Сан-Паоло готово дать убежище и работу 20 000 беженцев-земледельцев и что организуется уже для отправки туда первая партия в 10 000 человек. Там же говорилось о Перу, согласной принять 1000 земледельцев, о Мадагаскаре, куда требовались хорошие строительные рабочие-специалисты, и Франции, также согласной принять некоторое количество сельских рабочих. Об отправках и порядке записи в эти страны ничего не говорилось, а главное внимание было обращено на Бразилию. О Перу и Бразилии сообщалось, что «эти два государства – цивилизованные страны, законы которых защищают и уважают жизнь и достоинство каждого человека, живущего на их территории. Если бы эта гарантия не существовала, французское правительство не согласилось бы на отправку (а Совдепия?..) в Бразилию и Перу русских беженцев. Слухи, которые распространены о судьбе русских беженцев, что будто бы они превращаются в белых рабов – ложны и тенденциозны. Беженцы, которые едут в Бразилию и Перу, сохраняют русское подданство, и необязателен для них никакой срок жительства. Климат здоровый и особенно годный для всякого рода работ; земледельческие эксплуатации – огромны и очень процветают, и беженцы, по их прибытии, могут найти себе работу, которая позволит им существовать» и т. д.

Очевидно, объявления эти были составлены заранее, так как в них, хотя и вопреки оговорке генерала Бруссо, все же говорилось о Совдепии. Можно подумать, что это было конечным желанием и задачей французов, их idee fixe; о чем бы они ни говорили, в конце концов сводили на Совдепию… «А все-таки в Совдепию ехать нужно…» и можно…

«Самые фантастические и тенденциозные слухи распространяются относительно отправки в Россию. Правда заключается в следующем: беженцы добровольно заявили желание вернуться в Россию, французские власти вмешивались, чтобы отвергнуть всякое препятствие после добровольного желания, чтобы пароходы снабжены были необходимым продовольствием, так, например, пароход, который отправлен был в Новороссийск, имел для всех пассажиров продовольствие на 15 дней, тогда как нормальное расстояние только 3 дня. Пароходы, отправленные в Одессу, имели продовольствие на 10 дней, вместо двухдневного нормального рейса. Что же касается судьбы беженцев, отправленных в Россию, то радио, посланное 5 апреля из Москвы, сообщает, что не запрещено вернуться в Россию казакам, крестьянам и служащим, которые отказались бороться против советских властей, и никто из них не будет преследован. При организации новой отправки в Одессу будут приняты необходимые меры, чтобы все беженцы, желающие вернуться на свою родину, могли свободно выразить свое желание и не были притесняемы во время отхода».

Рядом с этими объявлениями, напечатанными на цветной бумаге и громадными буквами, издали бросающимися в глаза, было расклеено скромное и коротенькое объявление русского командования, где в сжатых выражениях сообщалось, что Главнокомандующим принимаются меры к снятию казаков с французского пайка и перевозу в славянские страны. И это-то скромное объявление и привлекало наибольшее внимание казаков. «Ныне новые тучи нависли над нами… – говорил в объявленном по частям приказе (№ 138) Главнокомандующий, – с неизменной непоколебимой верой, как год тому назад, я обещаю вам с честью выйти из новых испытаний. Все силы ума и воли я отдаю на службу армии, без различия чинов и частей. Офицер и солдат, армейский и казачьи корпуса мне одинаково дороги. Как в тяжелые дни оставления родной земли, никто не будет оставлен без помощи. В первую очередь она будет подана наиболее нуждающимся. Как год тому назад, я призываю вас крепко сплотиться вокруг меня, памятуя, что в нашем единении – наша сила».

Опять у объявлений группами собирались казаки, опять громко и на все лады обсуждались французские предложения, опять по адресу французов отпускались нелестные и подчас крепкие словечки. Надо еще заметить, что с 23 апреля паек был опять несколько изменен. Вместо 300 граммов, хотя и дурной фасоли, но дававшей значительное количество калорий, начали выдавать по 90 граммов в сутки на человека сушеной зелени, что едва ли давало 120–150 калорий, благодаря чему питательность пайка значительно понизилась. Временами сушеная зелень комбинировалась с фасолью или чечевицей, но в незначительных дозах, и весь паек теперь давал не более 2000 калорий. Это было одним из способов воздействия на казаков.

Но казаки, на которых-то главным образом и рассчитывали французы, не пошли на запись в Бразилию. Пришедший 29 апреля на Лемнос «Рион» забрал с собой 656 мужчин, 24 женщины и двух детей, всего 682 человека. Беженцев уехало 170 человек, из них двое детей и 24 женщины (кубанцев уехало 177 человек, из них 5 женщин). Уехали главным образом офицеры. Уехали глубоко уставшие люди, нервно разбитые, которым «куда бы то ни было, хоть на край света, хоть в черту на кулички» уехать, лишь бы не возвращаться в Совдепию.

В день отправки французами, по обыкновению, были приняты особые меры безопасности. Пристань охранялась отрядом моряков стационера «Сичен», эмигрантов собирал по лагерю известный уже капитан Мишле с отрядом в 15 стрелков и 4 конных жандарма. Кроме того, на пристани находился лейтенант Лулу, отбиравший подписки от эмигрантов в том, что они действительно земледельцы. По имеющимся сведениям, эмигранты эти не были приняты Бразилией, как не земледельцы, высажены в Аяччио и затем распылились по частным работам.

Приближалась Пасха. Веками сложившийся быт, обычаи и привычки брали свое, и внутренняя жизнь казаков лагеря шла сама собою, независимо ни от изгнания, голода, отправок, французов, текла по веками пробитому руслу. Готовились к праздникам. Выскребали палатки, чистили незатейливую утварь и посуду, многие даже справляли обновы из «подручного материала», то есть перекрашивали и перешивали старье. К праздникам готовились как-то особенно чинно и проникновенно. Здесь, на чужбине, казаки особенно остро чувствовали свое одиночество, оторванность от семей, теперь, в праздничные дни, и поэтому всеми силами старались выполнять обычаи Родины, чтобы тем создать себе хоть отдаленный мираж домашнего уюта, семьи. С особенной любовью и старанием украшали церкви. Клеили транспаранты, фонарики, рисовали новые иконы, в Мудросе закупали бенгальские огни. Еще недели за две до Пасхи в лагере все чаще и чаще слышалось церковное пение. Это любители-певчие разучивали пасхальные песнопения.

К празднику, сверх обычного рациона, казакам было выдано русским командованием 200 граммов муки и по 20 граммов сахару. Кроме того, были отпущены на улучшение питания особые денежные суммы по расчету полторы драхмы на человека. Сверх того, представителем американского Красного Креста капитаном Мак-Непом, который к тому времени начинал свою деятельность на Лемносе, казакам были выданы табак и папиросы. Греками была предоставлена в распоряжение русского духовенства старая церковь в городе Мудросе, где богослужения совершались по русскому обычаю, русским духовенством и с русским хором. По соглашению между русским и французским командованием, казаки в часы богослужения могли ходить в Мудрое без особых пропусков. Церковь, по-видимому давно уже оставленную, привели в порядок, вымыли, вычистили многолетнюю пыль; старинный, великолепной резной работы иконостас подновили, вставили на место в зиявшие впадины выпавшие или вынутые иконы, благодаря чему церковь приняла уютный вид.

Индифферентные вообще к церковным службам, греки в большом количестве посещали русскую, как они ее теперь называли, церковь, восторгаясь новым для них, не слышанным еще тоном русского богослужения, порядком и благочинием, и стройным пением русского хора. В праздничные дни, когда время богослужения совпадало, зачастую в «русской» церкви бывало куда больше греков, нежели в греческой, в Мудросском соборе. Особой торжественностью отличалась служба в четверг на Страстной неделе. Пел соединенный хор дивизий и штаба корпуса. Церковь не могла вместить всех молящихся русских и греков. Последние, интересуясь русскими обычаями, пришли на этот раз в особенно большом количестве. Когда после богослужения, возвращаясь в лагерь, русские, по обычаю, несли по городу зажженные свечи, греки выскакивали из домов, качали головами и кричали: «Русс, Христос нет воскрес», очевидно думая, что казаки уже празднуют Пасху.

Встретили Пасху хорошо. С большим подъемом, светло и радостно прошла пасхальная заутреня. К разговенью напекли куличей, были крашеные яйца, к обеду в котлах варилась баранина. Не обошлось и без спиртных напитков, которые сами казаки закупили на полученные к празднику драхмы. Целые дни в полковых церквах звонили в «колокола», представлявшие собой не что иное, как обрезки рельс, железные шпалы и куски старого железа, целые дни по лагерю из края в край неслись песни разговевшихся казаков.

В 12 часов 1 мая, на первый день праздника, все части корпуса были выведены на парад, и командир корпуса христосовался с казаками и поздравлял их с праздником. Бодро и весело прошли оживившиеся казаки, громко и радостно отвечали на приветствия командира корпуса. Все не принимавшие участия в параде чины корпуса, персонал госпиталей, даже греки из Мудроса – все это вышло посмотреть на парад. Теплая весенняя погода, солнечные дни, затишье, что на Лемносе, с постоянными ветрами, случается очень редко, – все это поддерживало праздничное настроение. Так, незаметно, в праздничном оживлении, прошли три дня.

Широкая казачья натура, не мирившаяся с теснотой лагерной жизни, в праздник нашла себе выход. Город Мудрое и все окрестные деревни в эти дни были переполнены казаками, пробиравшимися туда несмотря на все запреты, оцепления и патрули. Не обошлось, конечно, и без «международных» – греко-русских и русско-французских конфликтов и осложнений, происшедших главным образом на почве продажи и распития спиртных напитков. «В течение праздника Пасхи в соседних деревнях замечался наплыв самовольно отлучившихся из лагерей казаков и беженцев…» (Приказ Лемносской группы № 21). «Праздник Пасхи закончен, – напоминал генерал Абрамов. – Во всех частях продолжал прежним темпом строевые занятия и работы по приведению в порядок лагеря, палаток, обуви и обмундирования… В будние дни лагерь должен иметь деловой вид, общие песни, гуляния, музыку прекращать в 22 часа. Безотлагательно прекратить всякую торговлю спиртными напитками и вином в лагерных лавках». Праздник был закончен, к тому времени казаки поистратили припасенные драхмы, настроение улеглось, и снова потянулись бесконечные и нудные будни.

Ровно в семь утра в утренней прохладе звучал по лагерю и далеко разносился по окрестным горам «подъем». Много казаков вставало еще до этого времени и уже копошилось среди палаток, но после «подъема» лагерный муравейник все-таки заметно оживал. Мелькали цветные рубашки казаков, слышался шум, крик и разговоры, от лагеря к колодцам, туда и обратно, сновала беспрерывная цепь людей. Все это продолжалось пятнадцать минут, после чего части выстраивались на передних линейках. Лагерь замирал. Пели общую молитву.

Вслед за молитвой, в тех частях, где была налажена общая варка, раздавали чай, там, где общей варки не было, чай готовили самостоятельно. Дымили костры на особо отведенных для этого местах за лагерным расположением, суетились около них раздувавшие огонь казаки.

С девяти и до одиннадцати внизу у берега моря на песчаном плацу отмели, твердом как асфальт, производились строевые занятия. Занимались гимнастикой, одиночной выправкой, шереножным учением. Занятия были легкие, имевшие, главным образом, моральное значение. Занимались четыре часа в день, два – до обеда и два – после обеда, с четырех до шести часов. С наступлением жаркого времени занятия эти были перенесены на ранние утренние часы.

В Атаманском училище и на офицерских курсах занятия продолжались с прежней регулярностью. В жаркие часы дня эти занятия носили классный характер, а в утреннее и вечернее время сотни юнкеров и офицеров выводились на плац, и там производились сотенные и тактические учения. Из России училищем было вывезено четыре лошади. Аошади эти седлались, и юнкера производили на них «сменную езду», а в праздничные дни даже «загородные» проездки.

В те дни, когда выдавали продукты, а их выдавали сразу на 2–3 дня, по лагерю, из конца в конец, проносился знакомый уже крик: «Раздатчики, за продуктами!..» С мешками, чувалами и жестянками командами, так как одиночным порядком, во избежание хищения продуктов, ходить было запрещено, раздатчики отправлялись на пристань, где было расположено интендантство. Пристань находилась в полутора-двух километрах от лагеря и была соединена с последним дековилькой, по которой и перевозились продукты и другие тяжести. При этом наблюдалось своеобразное развлечение. Часть казаков, положив на вагонетки чувалы и жестянки, садились сами и катились вниз; под уклон, местами довольно значительный, вагонетки развивали большую скорость, причем не обходилось и без приключений. Случалось, что вагонетки сходили с рельс и разбивались. К счастью, такие крушения обходились без жертв.

Раздача и дележка продуктов производилась по установленному уже обычаю, точь-в-точь как это делалось в Чилингире, Санджак-Тепе или других лагерях, с таким же «кому?» и кропотливым, можно сказать, аптекарским делением «полагаемого». Да и весь порядок дня был общелагерный, твердо установившийся. Так же на кострах готовили обед, ужин, кипятили чай, так же стирали белье, искали насекомых, с таким же трудом добывали топливо, ходили за колючкой, бродили по пристаням и оставленным греками строениям в поисках какой-либо щепки, кола или доски.

В восемь вечера, по-лагерному в девять, так как часовая стрелка была переведена на час вперед, полки выстраивались на поверку. Звонко разносилась по затихшим лагерям и дальше, по горам и заливу, «зоря», стройно и величественно из тысячи грудей лилась молитва. «Всколыхнулся, взволновался…» – перекатывались затем по лагерю могучие волны Донского гимна, отбой и – лагерный муравейник снова копошился, снова слышались шум и крики.

Быстро кончались южные сумерки, по склонам гор зажигались костры, точно громадные звезды, висевшие в бархатном сумраке ночи. Слышались песни. То частые и веселые, с удалыми выкриками и подпевами, со свистом и гиканьем, то тягучие, грустные и тоскливые, как лемносская жизнь. О всем пели казаки. И о славе казачьей, боевых подвигах, походах и боях, о рассеянных по всему свету костях и могилах казачьих, о родном Доне, тихих привольных станицах и хуторах, пели о покинутых домах, детях и казачках, напрасно поджидающих своих мужей. Обо всем пели казаки. И о большевиках, выгнавших их из родного края, и об убитых и замученных ими товарищах. Слышалась в песнях то жалоба на горькую долю, то мрачная угроза далекому ненавистному врагу, и вся душа казачья, смятенная и придавленная, но не уничтоженная, изливалась в этих песнях.

Доваривался ужин, закипал последний чай, один за другим догорали и гасли костры. Стихали последние песни. Обвеянный прохладой лагерь засыпал. Только где-либо высокими переливами изнывал не уснувший еще станичник, и песня, ровная и бесконечная, как Донская степь, одиноко разносилась в ночной тишине. День кончался… «Завтра» было точь-в-точь такое же, и медленно и однообразно, день за днем, тянулось унылое время.

Иногда эти серые будни прерывались светлыми днями. Так было 9 мая (ст. ст.), в день Кавалерского праздника ордена Святого Николая Чудотворца. В этот день Лемнос чествовал своих героев, покрывших новой славой Русскую Армию на полях Северной Таврии, кавалеров ордена. Рано утром все части Донского корпуса, со знаменами и штандартами, при оружии, были выведены на твердую песчаную отмель у моря, где обыкновенно происходили занятия, и построены «покоем». Посредине был воздвигнут аналой, около которого собралось все корпусное духовенство с полковыми иконами и хоругвями и соединенный хор всех частей корпуса.

Была тихая солнечная погода, с безоблачным голубым небом и таким же спокойным морем. Эффектную картину представляли тогда казаки, все однообразно одетые, в белых гимнастерках и таких же фуражках, застывшие в безмолвном ожидании. Ярко блистали на солнце хоругви и облачение духовенства. Ожидали генерала Абрамова, который должен был прибыть сюда с берега Калоераки, где находился штаб Лемносской группы.

Около десяти часов ряды вздрогнули, зашевелились, спешно выравниваясь, послышались тихие короткие слова команды. Прибыл генерал Абрамов.

– Слуша-а-ай, на кра-улл!.. – громко и отчетливо пронеслись слова команды. Коротко блеснули в лучах солнца тысячи шашек, как один взвились и замерли штыки. Трубачи заиграли «встречу». Сопровождаемый начальником штаба полковником Ясевичем и старшими войсковыми начальниками, генерал Абрамов, старший кавалер ордена Святого Николая Чудотворца, обходил ряды, здороваясь с казаками, бодро и радостно отвечавшими ему. Начался молебен, который служил корпусной протоиерей, соборне с духовенством корпуса.

После молебна был парад. Полк за полком, сотня за сотней, стройными белыми рядами, резко отбивая такт по твердой, как асфальт, отмели, точно заправские пехотинцы, проходили казаки перед своим любимым вождем; отчетливо, как один, отвечали на приветствия. Тихо реяли в голубом воздухе старые боевые знамена. Трудно было поверить, глядя на проходившие стройные ряды казаков, что это изгнанники, влачащие полуголодное существование на унылом острове, под строгой опекой французов, недавно еще в тоске волновавшиеся над жгучим вопросом: «Совдепия, Бразилия или собственное иждивение», а теперь точно воскресшие чудо-богатыри, явившиеся по зову своего старого вождя. И невольно в сердце каждого росла и крепла уверенность, что жива армия и будет жить, что не страшны ей никакие происки и распыления, испытания и несчастия, что пройдет лихолетье, и с армией воскреснет Великая Россия… Этот парад надолго остался светлым воспоминанием у казаков.

Нечего и говорить, что не только все население города Мудроса, но и из ближайших деревень пришло посмотреть на невиданное зрелище. В тот же день на берегу Калоераки, в Кубанском корпусе также был молебен и парад, который принимал командир Кубанского корпуса.

С наступлением теплого времени большое оживление в монотонную лагерную жизнь внесли морские купания. Уже в середине апреля вода в Эгейском море сделалась настолько теплой, что отдельные наиболее смелые казаки начали купаться. Но большинство казаков купаться не решалось, боясь осьминогов. Слышанные еще в чаталджинских лагерях страшные рассказы об осьминогах здесь не только не рассеялись, но нашли себе подтверждение в «многочисленных» примерах. Правда, теперь уже не говорили, что осьминоги по ночам забираются в палатки и утягивают казаков в море, но из уст в уста передавали, что осьминоги утопили нескольких английских матросов и что беженцам первой эвакуации англичане вследствие этого запрещали купаться в море, что на Кубанском берегу (обязательно на Кубанском) осьминоги уже утопили нескольких казаков, женщин и детей и что там теперь также запрещено купаться. По слухам, у кубанцев тоже говорилось о Донском береге. Действительно, был случай, когда довольно крупный осьминог бросился на юнкера, но последнего тотчас же отбили купавшиеся рядом товарищи, убившие осьминога.

Становилось все жарче и жарче, южное солнце жгло немилосердно, камни накаливались, дышать становилось нечем, скрепя сердце, превозмогая страх, казаки полезли в море. Первые же дни купания убедили их, что осьминоги вовсе уж не так страшны, как о них рассказывали, и вскоре берега залива, там, где было возможно купаться по условиям местности, были усеяны купавшимися и валявшимися на песке казаками.

Но этим дело не ограничилось. Убедившись в своей безопасности, казаки сами перешли в наступление и начали охотиться за осьминогами. Охота состояла в том, что казаки, сняв шаровары и вооружившись шашкой или просто заостренной палкой, входили в воду, подкарауливали осьминогов и убивали их. Скоро узнали места, где осьминоги водились в большом количестве. Появились даже казаки специалисты-охотники, чуть ли не каждый день убивавшие по осьминогу и продававшие их грекам. Каждое утро на рассвете то там, то здесь, по колено в воде, десятками стояли казаки, поджидавшие добычу. Установилась даже рыночная цена – в среднем около пяти драхм за «октопода» (по-гречески – осьминог). «Раньше мы их боялись, – говорили казаки, – а теперь пусть они нас… Казаки приехали… Это не то что греки или англичане», – и все усерднее и усерднее охотились за осьминогами.

Время от времени устраивались прогулки по острову. Конечно, одиночным порядком казаки и без того постоянно бродили по острову в поисках хлеба, работы или без всякой цели, просто инстинктивно повинуясь своей вольной степной натуре, не мирившейся с однообразием и скученностью лагерей, но они постоянно подвергались риску быть пойманными и избитыми французами или избитыми и ограбленными греческими жандармами, что неоднократно и случалось.

Прогулки устраивались командами или даже целыми частями по особым разрешениям французских властей. Ходили в окрестные деревни и к северо-восточной оконечности острова, к тому месту, где когда-то находился город Гефестиада. В настоящее время, как уже сказано выше, от Гефестиады остались несколько обломков колонн и барельефов да черепки глиняной посуды и статуэтки, до настоящего времени попадающиеся на пашнях. Развалин города, как их представляли себе казаки, не находили, и не одна группа гуляющих возвращалась в лагерь разочарованной. Со временем прогулки к развалинам совсем прекратились. Более интересными были прогулки в деревни. Жители-греки, особенно в первое время, радушно встречали казаков, угощали их, в деревенских тавернах всегда можно было дешево достать хорошее местное вино, поэтому казаки особенно охотно ходили в деревни, и прогулки эти устраивались так часто, как только французы выдавали пропуска.

Во время поверок численного состава лагерей, а главным образом во время различных отправок в Совдепию и Бразилию, французы совершенно прекращали выдачу пропусков за черту лагерного расположения, что позже, на берегу Калоераки, применялось ими как мера психического воздействия на казаков, не поддававшихся распылению.

С первых же дней прибытия на Лемнос штаба Донского корпуса, то есть с конца марта, началась громадная культурно-просветительная работа в частях. Многие не успели почему-либо закончить образование, многие в беспрерывной войне забыли то, что знали, и теперь искали случая вспомнить забытое, а многие и вообще мало учились. И вот, идя навстречу нуждам казаков и в то же время стремясь как-либо использовать бесцельное время изгнания, наполнить бесконечный досуг казаков и удовлетворить их жажду к познаниям, к самообразованию, командование, в лице информационного отделения, организовало ряд лекций эпизодического характера и периодических по различным отраслям знания и науки.

Лекции читались в отдельных частях, при штабах бригад и дивизий и при штабе корпуса, как центре, в особо отведенном для этого месте с открытой сценой, служившей в то же время и кафедрой для лекторов. Лекторы нашлись среди своих же. В частях войск было немало лиц с высшим образованием, которые в популярной, общедоступной форме, путем лекций и бесед, делились с остальными своими познаниями. Устраивались лекции и на политические темы, в которых освещалась текущая обстановка, положение в Совдепии и политическая жизнь Европы. Вообще все лекции, даже и по астрономии и космографии (были и такие), охотно посещались казаками, засыпавшими лекторов бесчисленными вопросами.

Кроме того, были учреждены особые бригадные курсы для тех офицеров, которые не могли быть, за неимением места, зачислены на офицерские курсы при Атаманском военном училище. На этих курсах, кроме специально военных предметов, преподавались также предметы общеобразовательного характера, как история России и Дона, русская литература, экономическая география, законоведение и другие. Курсы составляли отдельную учебно-строевую часть, подчинявшуюся начальникам штабов дивизий – по учебной части и командирам бригад – по строевой. Зачисленные на курсы офицеры оставались жить в своих частях и только для занятий сводились в строевые единицы.

Еще в лагере Санджак-Тепе из беженцев-любителей и профессионалов-актеров организовался театр, вносивший большое оживление в монотонную беженскую жизнь. Труппа в составе частей переехала на Лемнос, здесь пополнилась новыми силами, и театр снова открыл свою деятельность.

Вначале спектакли давались на открытой сцене, служившей в то же время и эстрадой для концертов и кафедрой для лекторов, потом сцена была оборудована в одном из бараков на пристани, занавес был по-прежнему из одеял, но декорации были освежены работами своих же художников; из американских пижам и прочих подарков понаделали костюмы, казавшиеся довольно эффектными на сцене, появился хороший грим, зрительный зал теперь уже освещался новыми фонарями. Вообще театр значительно оперился, чему немало способствовала поддержка и заботы командования.

Благодаря любовному отношению к делу руководителей театра репертуар был подобран очень тщательно, с большой разборчивостью. Ставили чеховские вещи, ставили даже Островского, драматические отрывки из Пушкина («Скупой рыцарь» и др.) и другие классические пьесы. Правда, уступая настойчивым требованиям публики, желавшей хоть немного забыться от нудной лагерной жизни и посмеяться, ставили и фарсы, и веселые комедии, водевили и другие смешные пьесы, но в основе деятельности театра всегда лежал серьезный репертуар, имеющий воспитательное значение для казаков.

Большим успехом пользовались спектакли-кабаре и концерты. Среди донцов нашлось немало отличных певцов, рассказчиков, танцоров, были даже музыканты-виртуозы. Какими-то правдами и неправдами у греков достали пианино, чуть ли не единственное на острове. Собрали струнные инструменты, причем часть инструментов, не только балалайки, но и скрипки, были весьма недурно сделаны своими руками. Главное место в программах концертов отводилось хоровому пению. Составившиеся для церковных служб хоры здесь, на сцене, конкурировали между собою, доводя исполнение номеров до высшей степени совершенства. В кабаре ставились трюки и новинки столичных сцен, вызывавшие большой интерес у публики. Вход в театр был бесплатный, и билеты распределялись по частям пропорционально их численному составу, причем довольно значительное количество билетов уделялось и гостям-грекам. На спектакли приглашались иногда и англичане, имевшие какую-то базу на острове, и даже французы, пока отношения с ними не были обострены. Трудно описать, с каким интересом следили иностранные гости за представлениями, но в особый восторг их приводили лихие казачки и удалые лезгинки, мастерски исполнявшиеся казаками. Большое впечатление производило на них и хоровое пение, и новые для них мелодии русских песен.

Нечего и говорить, что спектакли привлекали громадное количество зрителей. У открытой сцены собирались обитатели чуть ли не всех лагерей, театр бывал битком набит зрителями, мало того, кругом театра у всех окон, дверей толпой стояли казаки. Тут же среди них постоянно толкались французские солдаты, чернокожие, греки, привлеченные звуками оркестра и стройным пением хора. Казаки забирались даже на крыши, и в таком большом количестве, что временами требовалось принятие особых мер к их удалению, так как крыша грозила обрушиться. Такой интерес к спектаклям, помимо их достоинства, проявлялся еще и потому, что это было единственное развлечение на острове. Спектакли устраивались по воскресным и праздничным дням и редко в будни.

Обыденный свой досуг казаки посвящали работам. Люди, не только воины, но и мирные работники, пахари, сроднившиеся с постоянным трудом, не могли выносить безделья и сами себе выискивали хоть какую-либо работу. Некоторые уходили на заработки к грекам в деревни, часть казаков – мастеров, ремесленников – пристроилась в оборудованных при дивизиях мастерских Всероссийского земского союза, а часть у себя, в палатках, занималась кто чем. Шили обувь, причем казачья работа оказывалась значительно выше местной, и греки заваливали казаков заказами; из случайных кусков дерева вырезали ложки, из консервных банок мастерили котелки, сковородки, мангалки и разную домашнюю утварь, делали массу мелких вещей, различные пряжки, подсвечники, письменные приборы и тому подобное. Целый ряд казаков занимался производством сундучков, чемоданов, походных кроватей и прочих дорожных вещей – употребляя для этого куски брезента от старых палаток и фанеру, которую нетрудно было доставать на острове.

Работы казаков были настолько интересны, так хороши по замыслу и художественны по исполнению, что командование решило продемонстрировать их на специально устроенной выставке, которая и была открыта 22 мая в читальне Донского корпуса. Выставлены были не только кустарные работы казаков, но и работы мастерских Всероссийского земского союза, и произведения лемносских художников, и даже литераторов и поэтов. Особый отдел выставки занимали экспонаты информационного отделения штаба корпуса с целым рядом статистических сведений о работах казаков, о положении хозяйства и различных отраслей промышленности в Совдепии, с оригинальными картограммами и диаграммами и целым отделом остроумных карикатур на злобы дня, на советских деятелей и французов, распыляющих армию. Выставка вызвала большой интерес у лемноссцев, и целую неделю, пока она была открыта, в помещении ее непрерывно толпились казаки.

Тогда же первое радостное известие за все время пребывания в изгнании взволновало казаков. В ночь на 23 мая на рейд прибыл пароход «Кюрасунд», предназначенный для перевозки казаков в Болгарию.

Уже давно, с первых же дней прибытия Русской Армии в Константинополь, Главное командование и донское правительство вели переговоры с родственными нам по вере, языку и крови славянскими странами Болгарией, Сербией и Чехословакией о переводе туда русских контингентов. Переговоры велись успешно, причем «Сербское и Болгарское правительства принципиально ничего не имели против принятия значительных частей армии с сохранением воинской организации» (Отчет о деятельности донского правительства за границей, 1921 год); принимаемые должны были содержаться собственным иждивением, для чего правительства названных стран выражали готовность предоставить им постоянную работу, и только в Сербии некоторые части Русской Армии поступали на пограничную стражу.

С первых же дней распыления армии командование поддерживало дух казаков возможностью переезда в славянские страны, противопоставляя ультимативным требованиям французов – Совдепия, Бразилия или собственное иждивение в Константинополе – работы и службу в Сербии, Болгарии и Чехословакии, и казаки верили этому и жили надеждами на скорое избавление от французского попечения.

Теперь, с приходом «Кюрасунда», надежды эти стали сбываться, превратились в событие сегодняшнего дня. К перевозке были назначены Донской Георгиевский полк, Донская техническая сотня, лазарет 2-й Донской дивизии и Кубанская школа детей. Надо было видеть, с какой радостью, с какой лихорадочной поспешностью и оживлением собирались казаки в дорогу и как завидовали им остававшиеся.

Погрузка была назначена в тот же день, в 14 часов, но уже через несколько часов по получении приказания о погрузке, к 11–12 часам, лагерь 2-й дивизии, где, собственно говоря, и располагался Гундоровский полк, опустел, зато вся пристань была запружена казаками и завалена вещами. Тут же толпились и провожающие – чуть ли не весь лагерь.

Эта погрузка не была похожа на отправки в Совдепию и Бразилию. Не было уныния решившихся на все людей, не было трогательных сцен прощания, не было, наконец, такой усиленной охраны французов. В конце пристани стояла небольшая группа русских начальников, французский офицер с переводчиком и несколькими стрелками – и только. По именному списку казаков впускали на стоявший уже у пристани болиндер.

Слышались песни, смех, шутки, громкие, веселые разговоры. Вот к болиндеру суетливо подбежал и причалил невзрачный катерок, немного спустя забурлила вода, и тихо-тихо громадный болиндер, доверху нагруженный вещами и казаками, начал отделяться от пристани. Громкое «Ура!», радостное, как крик избавления, огласило воздух. Махали шапками, что-то кричали друг другу отдельные люди на пристани и все дальше и дальше отходившем болиндере, а там казаки затянули песню, длинную и протяжную, походную…

Вечером «Кюрасунд» ушел. Всего тогда убыло с Лемноса 1152 человека, из них 1090 мужчин, 50 женщин и 12 детей (тогда же убыла в Болгарию Кубанская школа детей в составе 148 человек, из них 4 мужчины, 14 женщин и 180 детей). Две недели спустя, 4 июня, при той же приблизительно обстановке, на том же пароходе «Кюрасунд», уехали в Сербию л.-гв. Казачий и Атаманский дивизионы и Донской технический батальон, всего 640 человек, из которых 615 мужчин, 23 женщины и 2 ребенка.

А там, на киосках и заборах, была своя жизнь. Среди взволнованных отправками в Совдепию казаков из уст в уста передавались, ходили по лагерю рассказы о поведении французов, о том, что некоторые казаки были посажены на пароходы против их воли, что некоторые, на пароходах уже, заявили о своем нежелании ехать в Совдепию, но французы отказались сгрузить их на берег, что много казаков ввиду этого бросились в воду, предпочитая смерть отправке в Совдепию, и много тому подобных.

Часть этих слухов была напечатана в информационном бюллетене, часть попала даже в газету «Общее дело», расклеиваемую по лагерю. Эти слухи, естественно, не могли не дойти до французов. И вот 11 мая на киосках и заборах появилась «Декларация», подписанная генералом Бруссо. «Казаки. Мне известно, что в лагере расклеено объявление, лишний раз ложно утверждающее, что будто многие из вас были силой отправлены в Совдепию французским командованием. Я мог бы не опровергать эту ложь, как я делал это раньше с клеветой, направленной против меня газетой «Общее дело», которая расклеивается ежедневно в лагере. Вы были свидетелями всего, что происходило, и знаете правду. Но между вами есть много слабых духом и необразованных, которые легко могут поверить напечатанной клевете, если я ее не опровергну теперь. Пусть они тоже узнают истину».

Далее голословно указывалось, что французские власти «не заставляли ни одного казака ехать в Совдепию», а если ходят слухи, что некоторые бросались с пароходов в воду, «то это просто выдумка».

«Французские власти вам предложили средства выбраться с Лемноса и продолжают искать новые средства в этом направлении. И это, безусловно, не их вина, если большинство народов, даже те, которые ближе всего стоят к вам по крови и вере, отказываются принять вас в силу политических затруднений настоящего времени. Я вам всегда говорил правду… Вот где истина. Бруссо!»

В сношении к генералу Абрамову по поводу этой декларации генерал Бруссо говорил: «Это ответ на два бюллетеня, вывешенных, вероятно, без вашего ведома в Кубанском корпусе, повторяющие клевету, напечатанную в «Общем деле». Я не хочу нести полицейской службы в лагерях по вопросу о том, что говорится или пишется, но тем не менее я не могу оставить без опровержения эти ложные сведения».

«Лично я считаю нежелательным для общего успокоения выносить возникшую между начальниками клевету на общее обсуждение толпы путем расклейки деклараций на стенах и киосках лагеря», – отвечал генерал Абрамов, указывая, что заявление в декларации о том, что «французские власти в дни событий 27 марта объявляли казакам лишь о невозможности кормить их «бесконечно», разнится от тех заявлений, которые были сделаны французским командованием перед погрузкой на корабли «Дон» и «Решид-паша» 27 марта, когда казакам объявляли, что невозвращающиеся в Советскую Россию должны отправиться в Бразилию или сами обеспечить свое содержание, а также назывались ложными слухами заявления начальников» об обеспечении дальнейшего довольствия на Лемносе. Ответа на это сношение не последовало, и заборная литература французов не прекратилась.

Почти накануне отправки гундоровцев в Болгарию по лагерю было расклеено следующее «объявление французского командования к русским беженцам». «Тенденциозные слухи распространяются в лагерях с целью препятствовать беженцам пользоваться предложенными им местоотправлениями, уверяя их, что большее число из них, а быть может, все беженцы, будут приняты в Сербию и Болгарию. Истина следующая: пока Сербия согласна принять 3500 человек и, быть может, позже 500 других; все они будут работать по исправлению железнодорожной линии. Болгария согласна принять 1000 рабочих. Время отъезда еще неизвестно, и подробности отправки еще не установлены. Предположения, что Сербия и Болгария примут еще и других беженцев, – нет. Таким образом, отправка в Сербию и Болгарию интересует очень небольшое число беженцев, поэтому все остальные должны воспользоваться другими предложенными им местоотправлениями. Кроме того, ввиду настоящего положения рабочих рук, Франция, Корсика и Мадагаскар могут принять очень мало беженцев. Следовательно, советуем беженцам воспользоваться отправками, которые организованы для других направлений».

И рядом с этим объявлением было расклеено другое, где указывалось одно из «направлений», теперь уже новое – в Грецию: «Лемнос, 1 июня 1921 года, № 70. Греческий префект г. Кастро сообщил мне, что греческое правительство разрешает свободный въезд во все Королевство русским беженцам для подыскания работы. Недостаток рабочих рук сказывается во всей Греции, особенно ввиду приближения времени уборки хлебов и сбора фруктов и винограда. Нужны земледельцы и виноделы (рабочие на виноградниках) в Пелопоннесе, земледельцы в Аттику, Фессалию и Лариссу и т. д. и хлебопеки – в Пирей. Заработная плата в сутки для земледельческих рабочих от 15 до 20 драхм. Средства перевозки: еженедельно по воскресеньям уходит пароход из Кастро с заходом в Салоники, Велес, Халкис и Пирей. В скором времени будут два парохода (в воскресенье и четверг). Остановка в Салониках не рекомендуется, ввиду отсутствия там работы. Плата за переезд, независимо от места высадки, 20 драхм (без продовольствия); путешествие до Пирея длится 3 суток. Каждый эмигрант получит от меня продовольствие на 4 суток. Каждый пароход берет от 300 до 400 человек. Эмигранты будут сводиться в отряды и отправляться по субботам в Кастро (впоследствии дважды в неделю – по средам и субботам), для отправки их багажа будут предоставлены им повозки. Французские жандармы будут сопровождать каждый отряд. Все сношения и формальности с греческими властями являются излишними. При каждом отправлении греческий префект Кастро телеграфирует греческим властям места высадки, с тем чтобы они были предупреждены и эмигранты могли бы сразу по прибытии получить работу, убежище и продовольствие. Беженцы, желающие воспользоваться этим предложением, могут записаться во французском штабе, им будет сообщено, в какую партию они попадают. Бруссо».

Это предложение, после призывов в Совдепию и Бразилию, могло бы быть весьма приемлемым для казаков, если бы оно соответствовало действительности. Но на деле обстояло несколько иначе. Еще раньше начальник Лемносской группы войск, генерал Абрамов, желая устроить на земледельческие или какие-либо хозяйственные работы казаков и беженцев, обратился к греческому правительству с просьбой предоставить 2–3 тысячам человек на острове Лесбос (Митилена) обеспеченные и гарантированные правительством работы. Особый офицер был командирован в Афины для выяснения условий работ в Греции.

В ответ на это ходатайство губернатор острова Лесбос телеграфировал через префекта г. Кастро: «Прошу передать генералу Абрамову, что ни земледельческих и никаких других работ нет; сбор маслин уже закончен, а торговля остановлена; вывоз масла – невелик; здесь имеются такие же беженцы, которые не могут найти работы, а также ожидаем около 3000 беженцев из Батума, которые будут на казенном пайке. Русских сюда не принимаем. Лучше ехать в Грецию или Македонию; в случае приезда снимаем с себя всякую ответственность. Министр внутренних дел разрешает приезд русских офицеров и солдат отдельными единицами на различные греческие острова для приискания работ. Спилиотопулос».

«Греческое правительство не дает никаких гарантий, обеспечивающих приехавших на работы, – указывал генерал Абрамов, объявляя сношения генерала Бруссо об открывшихся работах и результаты своих переговоров по этому вопросу с греческим правительством, – равно и не предоставляет никаких организованных работ, а предлагает лишь въезд в Грецию для подыскания работы, предоставляя это каждому едущему – на его собственный риск и страх. Не беря, вследствие указанных причин, на себя нравственной ответственности в деле отправки в Грецию на приискание работ желающих, каковая отправка носит характер самостоятельной поездки в надежде найти работу, я объявляю настоящее сношение французского командования, дабы желающие, как беженских, так и строевых частей, могли бы записаться самостоятельно во французском штабе. Не могу взять на себя организацию рабочих партий для посылки их в Грецию, так как нет никаких гарантий, что приехавшие в Грецию с места будут обеспечены работой и не придется им сразу после высадки голодать».

А через несколько дней было указано и другое «направление». Все то же, старое, в Совдепию, но теперь уже под новым видом, на нефтяные работы в Баку, на условиях товарища Серебровского. В расклеенном по лагерю 6 июня «объявлении» говорилось, что «господин Серебровский, председатель нефтепромышленного комитета в Баку, сообщил французскому командованию следующее: «Нефтяная промышленность Баку нуждается в рабочих руках, и потому мы просим вас разрешить всем военным чинам Русской Армии, за исключением офицеров, отправиться в Баку, а также на Каспийское море, на нефтяные работы. Мы даем полную гарантию в том, что никаких репрессий против вновь прибывших производиться не будет и что к окончанию летнего сезона, который начинается с 20 мая, они смогут вернуться к себе домой. Их жалованье и содержание будут одинаковы с прочими рабочими Баку, согласно норме, установленной рабочим профессиональным союзом. Нам необходимо в настоящее время 6000 рабочих, из которых 4000 могут быть не специалисты, а 2000 рабочих-специалистов (бетонно-цементных, столярных, плотников, специалистов по постройке мостов, мастеров по железному делу и др.)».

Но ожидавшийся на следующий день «Решид-паша» сел на мель вблизи острова и только лишь через несколько дней был снят соединенными усилиями всех имеющихся на Лемносе греческих пароходов и катеров, в том числе и русским пароходом «В», и прибыл на рейд. В Галлиполи на «Решид-пашу» погрузилось 475 человек, и в пути уже – а от Галлиполи до Лемноса всего одна ночь езды – на пароходе образовался военно-революционный комитет со всеми его атрибутами.

Тайком от французов, так как французская декларация предлагала ехать в Баку только простым казакам, а не офицерам, в Галлиполи село на «Решид-пашу» семь офицеров. И вот когда русский пароход «В», по приказанию французских властей, подошел снимать «Решид-пашу» с мели, по адресу капитана парохода сверху раздались ругательства и крики «Долой погоны!», а позже офицеры умоляли капитана снять их с парохода и оставить на Лемносе, говоря, что они считают себя обреченными.

Несомненно, среди отправлявшихся в Баку были советские агенты, и этот маленький случай наглядно показал отношение советской власти к возвращающимся на Родину и атмосферу, царившую в пароходах. Был или нет сам товарищ Серебровский на «Решид-паше» – остается до сих пор тайной французского командования, среди казаков по этому поводу ходили самые разноречивые слухи, но только после настойчивых требований генерала Абрамова генерал Бруссо заверил его, что товарищ Серебровский на берег допущен не будет. Да и сам он после приема, оказанного ему казаками в Кабакдже, вряд ли рискнул бы повторить этот опыт в более широком масштабе – на острове Лемнос.

Два дня стоял «Решид-паша» на рейде, и два дня уговаривали французы казаков воспользоваться предложением товарища Серебровского, употребляя для этого знакомые уже приемы – запрещение пропусков за черту лагерного расположения, обход лагерей французскими офицерами, личные беседы с казаками – и широковещательными объявлениями и плакатами, и посредством особых агентов, различных темных личностей из среды беженцев и даже строевых казаков. Два дня порядок в лагере усиленно охранялся особыми нарядами французских солдат.

Но казаки, отчасти под впечатлением только что бывших отправок в Сербию и Болгарию, не пошли в указанном французами «направлении». Ушедший 14 июля «Решид-паша» увез с собой только 218 строевых казаков и 1689 беженцев, из коих 29 женщин и 11 детей. Настроение уехавших было крайне подавленное, «перед погрузкой на «Решид-пашу» многие исповедовались, причастились и служили молебны» (из отчета представителя ВЗС).

Вскоре и весь Мудросский лагерь по настоянию французов был переведен на берег Калоераки. 3 июня был переведен штаб корпуса с некоторыми учреждениями, 6-го – Терско-Астраханский полк в составе 773 человек, 11-го – Донской Платовский полк в составе 921 человека, 15-го – штаб Донской бригады, Корпусный суд и Каледино-Назаровский полк, всего 1067 человек, а 22 июня прибыло Атаманское военное училище с офицерскими курсами в составе 737 человек. В Мудросе временно лишь оставалась рабочая сотня для уборки аброметро, рельс узкоколейки и прочих лагерных сооружений.

Если на Мудросской стороне местность была уныло однообразная, то здесь, в Калоераки, были только голые каменистые горы, с желтыми пятнами выжженной солнцем травы на них и – ни одного источника пресной питьевой воды. Обитателей лагеря снабжал водой построенный еще во время Великой войны дистиллятор, на котором, к слову сказать, как и на всех французских хозяйственных службах, работали русские. Вода из дистиллятора по особым трубам наполняла железные баки, то там, то здесь разбросанные по лагерю, в местах расположения войсковых частей и беженцев.

В первые дни баки эти наполнялись водой в неограниченном количестве, но позже, день ото дня, дистиллятор давал все меньше и меньше воды. Происходило ли это от экономии топлива, или от недостатка рабочих рук, или же, наконец, было своеобразным и довольно чувствительным способом воздействия на казаков с целью их распыления, остается загадкой, но только на казаков недостача воды действовала удручающе. Рано утром, почти на рассвете, пускали воду в баки, и к тому времени около кранов уже стояла длинная очередь казаков. Тот, кто опоздал, вовсе не получал воды или должен был довольствоваться мутной жижицей, вычерпываемой ведрами со дна баков. Только в двух-трех баках на весь лагерь, в том числе и на лазареты, было сравнительно достаточное количество воды. К этим-то бакам, чуть ли не за две версты, и ходили за водой казаки других частей.

Загаженность лагеря была ужасающая. В Великую войну здесь был расположен английский лагерь, который, по данным санитарного инспектора Русской Армии, пришлось перенести в другое место ввиду свирепствовавшей среди обитателей дизентерии, вслед за этим – русские беженцы первых эвакуаций, потом кубанцы и беженцы, а потом уже, когда кубанцы уехали в Сербию, опять донцы. Все это, конечно, оставляло свои следы. Берег моря сплошь был усеян консервными банками, разными отбросами, в том числе и человеческими экскрементами, гниющими и издающими такой сильный запах, что к берегу моря в тихую погоду трудно было подойти. Да и сама почва была пропитана гниющими отбросами и полна миазмов.

Тяжелые климатические условия, крайне неудовлетворительное питание, антисанитарное состояние лагеря, общая истощенность организма, наконец, подавленное состояние духа – все это не могло не отразиться на здоровье казаков. Больных за это время (с апреля по сентябрь месяцы) в лечебных заведениях было 1494 человека, из них: с остро-желудочно-кишечными заболеваниями – 19,6 процента, с возвратным тифом – 13,7 процента, с туберкулезом – 8,6 процента, прочими инфекционными заболеваниями – 8,6 процента, брюшным тифом – 6,0 процентов, малярией – 5,8 процента, инфлюэнцией – 4,3 процента, прочими болезнями органов дыхания – 3,8 процента, сыпным тифом – 1,4 процента.

Как и следовало ожидать, наибольший процент выпал на долю остро-желудочных и кишечных заболеваний, что и явилось следствием дурной питьевой воды, портившейся в загрязненных баках, появившейся зеленью, которую казаки уничтожали в большом количестве и притом без всяких предосторожностей, и общей недостаточностью питания. Обильную жатву снимал туберкулез, дававший, благодаря тяжелым жизненным условиям, большую смертность.

Туберкулезные жили в общих палатках со здоровыми, в общей скученности и постоянном с ними общении, пользуясь общей посудой и постелью. Болезнь грозила принять широкие размеры среди подготовленных уже к ней длительной войной, голодом и жизненными невзгодами казаков. И вот, чтобы хоть чем-либо бороться с этим несчастьем, заботами командования, при материальной поддержке представителя американского Красного Креста Мак-Непа был открыт санаторий для туберкулезных больных.

Первоначально санаторий был открыт на Мудросской стороне, в полутора-двух километрах от города, на склоне горы, среди редкой заросли деревьев, у источника чистой хорошей воды. Больных в санатории было 98 человек, из которых 83 мужчин, 14 женщин и 1 ребенок, причем число мест в санатории было ограничено и далеко не все туберкулезные попали туда. Больные жили в сносных условиях, получали усиленное питание, за ними был уход и постоянный врачебный надзор, и бог знает, быть может, не одна человеческая жизнь была спасена в этом санатории. На берегу Калоераки санаторий был переведен в глубину острова, в цветущую долину Садды-Бакчи, в восьми километрах от лагеря, а в конце августа, с переходом корпуса в Болгарию, был закрыт, и больные откомандированы по частям.

Что касается питания, то в Калоераки произошло некоторое изменение. С 20 июля, два раза в неделю, вместо опостылевших уже консервов стали выдавать в том же количестве (200 грамм) свежее мясо. Правда, в отношении питательности оно несколько уступало консервам:

Но из мяса и костей получался хороший наваристый суп, что с большим удовлетворением принималось казаками.

Обыденная жизнь казаков здесь текла тем же порядком, как и на Мудросской стороне. Прекратилась только охота на осьминогов, которых на этом берегу совсем не попадалось, зато многие занялись рыболовством. Появилось новое развлечение – кинематограф. Кинематограф был оборудован отделением ВЗС; отлогий склон горы, вблизи дистиллятора, служил зрительным залом, вмещавшим тысячи зрителей. Каждый вечер перед заходом солнца к экрану стекались со всего лагеря сотни людей, сходившихся сюда не только затем, чтобы посмотреть картины, которые все уже много раз видели, но просто ради развлечения, чтобы встретиться и поговорить со знакомыми и обменяться последними новостями.

Сюда же приходили от скуки и французские солдаты, и часто можно было видеть среди казаков группы чернокожих сенегальцев, улыбающихся, сверкающих белыми зубами и оживленно разговаривающих с казаками при помощи жестов, мимики и обрывков всевозможных слов и выражений, на том особом международном языке, который возникает только среди солдат и на котором могут объясняться между собой только солдаты, к какой бы национальности они ни принадлежали.

Здесь ярко проявлялась общерусская незлобивость и понимание ближнего. Даже к чернокожим, когда они не держали в руках винтовок, не угрожали казакам штыком и не кричали на них ненавистное «алле», казаки не питали злобы и часто в таких случаях говорили: «Что ж! Не по своей он это охоте… тоже ведь приказывают… И ихнему брату на Лемносе-то не сладко… Небось дома-то и жена, и дети остались… Эх! Служба!..» Этим сказывалось все, и казак охотно закуривал с чернокожим и вступал в длинные беседы, рассказывая ему про Дон, про семью, про родных своих. Картин было всего-навсего пять или шесть, все они были давно уже наизусть выучены казаками, но тем не менее при демонстрировании их они всегда шумно выражали свои впечатления, восклицаниями в драматических и громким раскатистым смехом – в комических местах.

Другим развлечением были футбольные матчи. Среди юнкеров Атаманского и Алексеевского (Кубанского) военных училищ образовались футбольные команды, постоянно состязавшиеся между собой, а временами, и не без успеха, с бывшими на острове англичанами и французами. Интересные со спортивной стороны состязания эти, однако, не привлекали широких казачьих масс.

Больше оживления, по вполне понятным причинам, вносила в казачью массу раздача американских подарков. Американский Красный Крест оказывал колоссальную помощь казакам. Не говоря уже о том, что Донскому корпусу было передано на десятки тысяч долларов медикаментов и разного госпитального имущества, что при главной поддержке американского Красного Креста содержались санатории для туберкулезных больных и целый ряд питательных пунктов ВЗС, где получали добавочное питание женщины, дети и особо истощенные казаки, непосредственно в казачью и беженскую среду им было брошено громадное количество разных «подарков», в виде всевозможных фуфаек, белья, носков, полотенец, пижам, посуды, утвари и прочих предметов домашнего обихода.

Подарки раздавали часто. Еще накануне интендантство предупреждало части о радостном событии, и уже с раннего утра у американского склада с мешками в руках толпились казаки-приемщики. Настроение у всех при этом бывало радостное, возбужденное, слышался смех, шутки, тут же ходили слухи: «А что будут давать?» Вот показывался капитан Мак-Неп, представитель Красного Креста. Все суетилось, обступало его тесным кольцом, споря между собой из-за очереди. В пыли от разбиваемых ящиков, энергично покрикивая на помогавших ему рабочих, Мак-Неп всегда сам раздавал подарки, лично отсчитывая многочисленные носки, полотенца и пижамы. Раздачи продолжались целыми днями, и целыми днями неутомимый Мак-Неп принимал в них живейшее участие. С тяжело набитыми мешками возвращались казаки по частям, а некоторое время спустя то там, то здесь среди палаток можно было видеть станичников, с широко распяленными руками разглядывавших какую-либо фантастическую ярко-голубую или нестерпимо-розовую пижаму и такие же штаны. Часть казаков продавала (загоняла) эти подарки, покупая на вырученные деньги хлеб и табак, а большинство беженцев укладывало в сундучки и чувалы, заранее уже готовя подарки родным и близким при возвращении домой.

Личность самого капитана Мак-Непа, или, как его окрестили на казачий образец, – есаула Макнепова, была весьма популярна среди казаков. На всех смотрах, парадах, спектаклях, полковых и училищных праздниках можно было видеть его высокую, худощавую, слегка сутулую фигуру, в защитном френче, крагах, шляпе-панаме с резинкой под затылком и неизменным кодаком в руках. Мак-Непу всюду сопутствовал его постоянный спутник – переводчик Василь Иваныч – русский беженец, говорящий по-английски. Часто можно было видеть капитана Мак-Непа бродящим по лагерю среди палаток. Он интересовался мельчайшими подробностями жизни казаков и беженцев, заговаривал с ними, расспрашивая их о житье-бытье, о домах и семьях, разумеется – через переводчика. В ответ на его подарки казаки также отдаривали Мак-Непа чем могли: подарили ему оружие, коллекцию русских бумажных денег революционного периода и много разных собственноручных изделий, что каждый раз приводило его в большой восторг.

Но за этими внешними проявлениями казачьей жизни скрывалась обратная сторона ее – угрюмая и мрачная. Настроение казаков день ото дня становилось все более и более отчаянным. Высоко приподнятое, чуть ли не до бурных восторгов, в дни первых отправок в Сербию и Болгарию, оно так же резко и упало, когда вопрос с дальнейшими отправками в славянские страны осложнился и затянулся, казалось, на долгое время.

Обыкновенно «почта» приходила на Лемнос раз в неделю, и вот уже за несколько дней казаки жадно следили за морем – не покажется ли на горизонте дымок парохода. Много дымков показывалось и вновь скрывалось в тумане моря, пароходы проходили мимо Лемноса, напрасно лишь волнуя заключенных на нем казаков, но, когда пароход входил в бухту, казаки заметно оживали. Тогда уже взоры всех обращались на штаб группы и на штаб корпуса, откуда с нетерпением ждали «новостей». Казаки засыпали вопросами своих командиров, жадно ловили всякие слухи, идущие якобы из штаба.

Но новостей, конечно отрадных новостей, не было. Молчали штабы, ничего не могли передать казакам и их командиры. Растерзанная Россия продолжала страдать под игом большевиков, надежд на близкое освобождение не было, если вспыхивали восстания, то они с неслыханной жестокостью подавлялись большевиками, расстреливавшими тысячи людей и заливавшими кровью города, села и станицы.

Так из недели в неделю. И еще беспросветнее казалось казакам их изгнание и мрачнее лемносская тюрьма. Казаков волновали и смущали вопросы – ехать ли в Совдепию, в Грецию или еще куда-либо, оставаться на Лемносе, уходить ли из строевых частей в беженский лагерь, когда наступит следующий срок отправки, на каком пароходе, какие условия жизни в новых странах и т. д. Многие не хотели оставаться в строю. Военные лагеря таяли, в особенности у кубанцев, настроение которых передавалось и донцам. Беженский лагерь увеличивался за счет строевых частей, чему было немало причин. Велась темная агитация… Люди уходили в беженцы, как на очередной этап в Совдепию или Грецию.

И тут опять на сцену выступали французы. Не получая от своих командиров никаких новостей и слухов, казаки ходили за ними к генералу Бруссо, или, как его называли – генералу Брускову. Но и от него уходили разочарованными. Французы предлагали все то же – распыление.

Теперь все внимание их было сосредоточено на отправке казаков в Грецию. Как бы в дополнение к объявлению от 3 июня, 9 июня указывалось, что рабочие руки требуются на островах Хиос и Сире. Тут же сообщалось, что в ближайшее воскресенье из Кастро отойдет пароход в Салоники с заходом в Велес, Халкис, Пирей и другие важнейшие порты Греции, и предлагалось всем беженцам, желающим ехать в Грецию, в субботу явиться с вещами к французскому штабу для отправки в Кастро. Плату за проезд – 20 драхм – должны были вносить сами беженцы. В другом объявлении тогда же говорилось, что «французское командование сообщает о том, что никаких отправок во Францию и на Мадагаскар производиться не будет» и что «Бразилия также не считает сейчас возможным принять новых беженцев». Этим как бы предопределялся единственный путь казаков, если не считать Совдепии, только в Грецию.

Каждую неделю появлялись новые объявления об отправке пароходов, и почти каждую субботу у французского штаба собирались небольшие партии казаков, направлявшихся в Кастро для перевозки в Грецию. Но партии были маленькие. И вот в объявлении от 8 июля французы обещали всем отъезжающим выдать продовольствие на 8 дней и по 50 драхм, куда входила и стоимость билета на пароход. То же обещалось и через неделю – 15 июля. Это была уже приманка.

Появился новый вид заборной литературы – письма казаков, якобы уехавших в Грецию и нашедших там работу. В письмах этих в ярких и красочных выражениях описывалось полное благополучие находившихся в Греции казаков и неизменно следовали приглашения адресатам как можно скорее ехать к ним. Странно было только то, что письма эти адресовались лицам, которых никто не знал на Лемносе, или известному казаку-провокатору Чикову. (Чиков за деньги содействовал французам в распылении армии, ведя агитацию в частях.)

Автор письма Чикову, описывая, как они сгрузились с парохода «и через два часа нанялись к помещику по 250 драхм в месяц», хвастается, как сейчас же «по уговору подкатил автомобиль под нас»… Далее описывалось, что «харчи нам неплохие» и что «работа там такая: уборка хлеба, огороды, сады и т. д., одним словом – обыкновенное наше хозяйство». «Ехать не бойтесь», – заканчивалось письмо. А вот письмо какому-то мифическому «Ивану Растойке». Здесь уже описывается жизнь представителей легкого труда: «Наши люди все работают, кто на фабрике, кто у частного хозяина, а кто в лавке. Работают здесь поденно от 8 до 20 драхм в день». Сам автор случайно встретился с одним греком, который жил в Москве и который теперь нанял его «к себе в лавку за 90 драхм в месяц, с его квартирой и харчами». «Я теперь заделался шестеркой, – говорит автор письма, – и подаю кофе и чай. Ну, да это еще хорошо, бывает и хуже». «Если надумаешь ехать в Грецию, – заканчивается письмо, – то приезжай к нам, место всегда можно найти».

Однако казаки, по-видимому, не верили этим письмам, и массового отъезда в Грецию все-таки не было. Тогда ставка была увеличена. В объявлении от 18 июля говорилось, что «французское правительство каждого едущего снабжает 50 драхмами, билетом стоимостью в 25 драхм и продуктами на время поездки». В объявлении от 29 июля, сверх продуктов на 8 дней и 50 драхм, «из коих 5 драхм на проезд и 25 на руки», французы обещали уже «ботинки и белье каждому по одной паре». То же обещалось и в объявлениях от 6 и 17 августа. Это было максимум, что могли обещать французы. Партии отправлявшихся еще несколько увеличились, главным образом за счет беженцев, прельщенных выдачей денег, белья и ботинок. И это было в то время, когда многие из строевых казаков совершенно не имели ботинок, а обувь прочих была в самом плачевном состоянии. Французы, как говорилось выше, наложили руку на русское обмундирование и теперь решили пользоваться им для своих целей.

Такое поведение французов вынудило, наконец, генерала Абрамова обратиться к майору Бренну сношением следующего содержания, которое, как и ответ майора Бренна, крайне характерный, приводится полностью.

«Г. Майору Бренну. На мои двукратные просьбы о выдаче в мое распоряжение ботинок для нуждающихся в обуви частей Вы ответили отказом и продолжаете выдавать непосредственно из французского штаба только уезжающим в Грецию. Я имею основание указать на неправильность Ваших действий, так как находящиеся на французском складе ботинки присланы для всех контингентов на Лемносе, и это обязывает Вас выдавать ботинки всем на одинаковых основаниях и не использовать этот последний запас русского имущества исключительно для Ваших агитационных целей по распылению русских солдат. Исходя из этого права на получение ботинок всеми контингентами лагеря, я вновь прошу Вас выдать для частей хотя бы 300 пар для удовлетворения наиболее нуждающихся».

«Лемнос, военный губернатор. 14 августа 1921 года.

В ответ на Ваше письмо за № 1531, – отвечал майор Бренн, – я имею честь уведомить Вас, что я оставляю за собой распределение обуви, остающейся в магазине».

Все осталось по-прежнему. Строевые казаки, находившиеся в армии, ходили босиком, тогда как обувь выдавалась только уезжающим в Грецию. Всего, отдельными партиями, убыло тогда в Грецию 2450 человек.

Как особый инцидент стоит отправка казаков в Болгарию представителями общеказачьего сельскохозяйственного союза Фальчиковым и Белашевым. 20 июня у французского штаба было вывешено скромное малозаметное объявление о том, что названные Фальчиков и Белашев получили разрешение от болгарского правительства «на въезд в Варну 1000 беженцев казаков-земледельцев»; в объявлении говорилось, что все желающие ехать в Болгарию должны записываться непосредственно во французском штабе. 24 июня от французского командования было получено распоряжение отправить в Болгарию на работы 1000 казаков-земледельцев, а 25-го на лемносском рейде остановился пароход «Самара», предназначенный для перевозки этих казаков.

Ранее еще, совместными ходатайствами Главнокомандующего и атаманов, было получено согласие сербского и болгарского правительств на принятие с острова Лемнос казаков на работы: 5000 – в Сербию и 3000 – в Болгарию. На основании этого соглашения было решено в Сербию отправить кубанцев и в Болгарию донцов и терце – астраханцев, во исполнение чего к 5 июня уже было фактически отправлено в Сербию 4500 кубанцев и в Болгарию – 1000 донцов. Но французы нарушили этот план переброски казаков в славянские страны, и одновременно с отправкой в Болгарию первой тысячи донцов французским командованием, непосредственно за счет казаков, было отправлено и 1000 не казаков – из Галлиполи.

Теперь, с получением этого требования, за русским командованием оставалась возможность отправки в Болгарию еще третьей тысячи – казаков. Справедливость требовала назначения в эту очередь донцов и терцев. Генералом Абрамовым был назначен к отправке полностью 2-й Донской Платовский полк в числе 800 человек, причем партию отправляемых предполагалось дополнить двумястами терцами, но, в силу нежелания дробиться находящихся доселе в полном единении терцев (500 человек) и настояния французского командования назначить беженцев, – эти 200 человек были назначены из Донского беженского батальона. Таким образом, 25 июня на пароходе «Самара» было отправлено в Константинополь 1000 донцов. Путь продолжался без особых событий.

По приезде в Константинополь казаки увидели шестивесельную гребную лодку, на руле которой сидел генерал Врангель. Главнокомандующий поднялся на «Самару». В своей короткой речи он призывал казаков крепче держаться армии, верить в правоту и в конечное торжество Русского дела и считать за свое начальство только своих командиров, но не французов. Свое короткое пребывание на «Самаре» генерал Врангель объяснил тем, что французы не разрешают ему бывать среди русских воинских частей. Казаки встретили и проводили Главнокомандующего громкими криками «Ура!».

На другой день, тоже на гребной лодке, приехал атаман. Пробыл он на «Самаре» дольше, говорил казакам о Сербии и Болгарии, об условиях жизни в этих странах, о том, что болгарскому правительству, по его требованию, уже внесены средства для обеспечения чинов Русской Армии и что скоро все казаки будут перевезены в Болгарию; он сказал и о том, что разногласие, происшедшее между атаманами и Главнокомандующим, не должно смущать донцов, так как все это в конце концов будет улажено. Как и Главнокомандующего, казаки встретили и проводили атамана громким «Ура!». «Ура!» гремело и широко разносилось по Босфору до тех пор, пока лодка с атаманом не скрылась из виду.

А на следующий день, уже на французском паровом катере, в сопровождении французских офицеров, на «Самару» прибыли… члены Объединенного казачьего сельскохозяйственного союза во главе с П.Р. Дудаковым, одетым в казачьи брюки с лампасами «навыпуск», в желтые ботинки, со шляпою на голове. В своей речи Дудаков много говорил о Союзе, о пользе его для казаков, о его демократических началах и тому подобном. Потом он заявил, что платовцы в Болгарию не поедут, так как туда Союзом назначено перевезти кубанцев, и притом беженцев, а не организованную воинскую часть, и что платовцам придется возвратиться на Лемнос. Во всех казачьих невзгодах Дудаков винил только русское командование и атамана. «Вот и теперь, – говорил он, – только начальство ваше виновато, что вы не попадете в Болгарию, а вас отвезут обратно на Лемнос». При этом Дудаков предлагал казакам снять погоны, оставить начальство, выйти из армии и следовать только за ним, Дудаковым, и возглавляемым им Союзом, косвенно намекая, что при таких условиях платовцы еще могут рассчитывать попасть в Болгарию.

Речь Дудакова, собственно говоря, не была закончена. Еще в середине речи то и дело раздавались возгласы: «Почему кубанцы», «Болгарам нужны рабочие, а не донцы или кубанцы», «Что ж мы, хуже кубанцев, что ли?», «Ты-то или к кубанцам приписался, что за них стараешься?» и т. д. Подобные вопросы все громче и недружелюбнее предлагались Дудакову и в конце концов перешли в открытую брань по его адресу. «Знаем тебя давно, помним по восстаниям в Хоперском округе, по Хопру еще помним», «Скинь лампасы», – слышалось кругом. «Вам давно пора ехать в Россию комиссарить», – кричали казаки. Многие предлагали сбросить его в воду. Под общий шум, свист и шум казаков Дудаков как оплеванный ушел с «Самары». Однако на следующий день он вновь прибыл на «Самару» с подарками для женщин и детей. На этот раз он вел себя гораздо лучше, тем не менее это не изменило отношения к нему казаков. «Хочешь задобрить подарками? Убирайся вон, в воду его», – кричали казаки.

Вообще, надо заметить, что посещение «Самары» членами Союза до крайности раздражило казаков. По словам платовцев, Объединенный Союз напомнил им что-то большевистское, чужое, а не свое, казачье, родное. И только посещение их Главнокомандующим, Донским атаманом и, в конце, членом Донского Круга П.А. Скачковым, подтвердившим слова атамана о скорой отправке казаков с Лемноса в Болгарию, несколько успокоило платовцев и оставило среди них отрадное впечатление.

Тем временем Объединенный Союз, организация, не признающая ни власти атаманов, ни авторитета правительств отдельных казачьих войск, ни авторитета русского командования, во имя своих «демократических» принципов, стал всячески противодействовать отправке казаков в Болгарию и путем всевозможных интриг и происков добился того, что платовцы были возвращены на Лемнос. Этому, конечно, немало способствовало и настроение, проявленное платовцами, выгнавшими Дудакова с «Самары».

Все-таки не все находившиеся на «Самаре» донцы были возвращены на Лемнос. Все беженцы (200 человек) и около пятидесяти человек платовцев, вышедших из армии, были отправлены в Болгарию, остальные же, 750 казаков-платовцев, были перегружены на «Решид-пашу» и отправлены на Лемнос. С тем же пароходом поехали на Лемнос и господа Белашев и Фальчиков.

8 июля «Решид-паша» прибыл на Лемнос, и французами была открыта новая запись на работы в Болгарию. Из 800 вакансий – 500 предоставлялось кубанцам и 300 – донцам и терцам – поровну. «Решид-паша» возвратился на Лемнос с 725 казаками (донскими), не принятыми Болгарией, – писал по этому поводу майор Бренн генералу Абрамову. – Делегаты казачьего союза Белашев и Фальчиков, согласно приказанию командира Оккупационного корпуса, сами произведут выбор казаков для отправки. Французский офицер будет сопровождать их по лагерю. Все кубанцы должны быть собраны сегодня в 18 часов во французском штабе, где делегаты и произведут выбор людей. Для обеспечения порядка в 17 часов по лагерю будут ходить жандармские патрули. Разгрузка «Решид-паши» начнется лишь после сбора отъезжающих…»

Генерал Абрамов, желая во имя справедливости отправить в Болгарию платовцев, уже томившихся на судне к тому дню около двух недель, и учитывая, что разгрузка «Решид-паши» может невыгодным образом отразиться на настроении казаков и авторитете командования, решил отправить платовцев в Болгарию хотя бы в виде рабочей партии. «…Находящиеся на пароходе «Решид-паша» казаки, – писал он майору Бренну, – за исключением весьма ограниченного числа людей, изъявляют желание ехать на работы в Болгарию на объявленных Вами и гг. Белашевым и Фальчиковым условиях. Поэтому производить новую запись среди донцов и терцев, в общих интересах сохранения порядка в лагере, нахожу нежелательным. Безусловно, все заявят о своем желании ехать в Болгарию на предлагаемые работы, а производить выбор лиц по политическим или другим соображениям считаю недопустимым. В силу этого, из числа записавшихся кубанцев может быть посажено на «Решид-пашу» лишь то число, которое Вы признаете возможным, не выгружая никого с «Решид-паши» или свезя на берег лишь желающих. Выгружать же насильно и отдать для сего приказание начальнику эшелона генерал-майору Попову я не нахожу возможным. Полагаю, что для болгарского правительства решительно все равно, кто будет работать на его территории – кубанцы, донцы или терцы. Все это дело лишь известной политической партии, в угоду которой я не могу играть благополучием вверенных мне людей, не только Кубанского, но также Донского, Терского и Астраханского войск».

Но французы настаивали на своем. «…Имею честь сообщить Вам категорический приказ, – отвечал майор Бренн, – полученный мною из Константинополя: 1) Белашев и Фальчиков должны сами выбрать людей для отправки в Варну; 2) эти делегаты командированы командиром Оккупационного корпуса. Им будет предоставлена возможность произвести выбор рабочих исключительно по их усмотрению. Один из офицеров будет их сопровождать в лагерях, где находятся кубанцы; 3) высадка возвращаемых на Лемнос донских казаков последует лишь по окончании записи кубанцев и после того, как эти последние будут собраны вместе. Вопрос о донском и терско-астраханском списке не поднимался в Константинополе. Я лично совершенно лишен возможности решить, какого именно войска казаки должны быть отправлены: Кубанские, Донские или Терские. Это дело исключительно делегатов. Вследствие этого я могу лишь сообщить Ваше пожелание делегатам».

Настроение казаков в то время было крайне смятенное. Если они не были в курсе всех подробностей переговоров с французами, то знали, что переговоры эти ведутся и что комкор настаивает на отправке платовцев. Среди последних было уже такое течение – «пусть силой выбрасывают с парохода, а сами мы не пойдем». О том же говорили и на берегу. Говорили, что будто бы французы предъявили ультиматум платовцам, и, если они не сойдут с парохода, французская канонерка откроет по ним огонь. Широким массам не было известно решение французов держать платовцев на пароходе до 9 июля, то есть до тех пор, пока не будет произведена новая запись и записавшиеся не соберутся у французского штаба (очевидно, опасались, что путем записи ненавистные дудаковскому Союзу платовцы вновь просочатся в Болгарию), и пребывание платовцев на пароходе еще более взвинчивало казаков.

Генерал Абрамов, как уже видно из переписки с французами, отказался отдать приказ платовцам о выгрузке. «Во имя справедливости и для выполнения намеченного плана по вывозу всех казаков с острова Лемнос в Балканские государства, – говорил он в приказе по Лемносской группе войск Русской Армии, – в эту очередь на работы в Болгарию должны быть отправлены донцы, и Платовский полк уже находился для этого на пароходе. Заменять одних казаков другими в угоду желаний политических партий – считаю издевательством над казаком и сеянием вражды между братьями-казаками всех казачьих войск. Призываю всех казаков к спокойствию и к предоставлению выезда в Болгарию того эшелона, который уже погружен на пароход и 12 дней ждет своей отправки».

После полудня 9 июля платовцы были высажены французами на Лемнос. Тем временем в лагере происходили другие события. Около 7 часов вечера 8 июля Фальчиков, в коричневом комиссарском френче и шляпе, на французском автомобиле и в сопровождении двух французских офицеров, объезжал лагерь, объявлял казакам, главным образом беженцам, что он набирает рабочих в Болгарию, на постройку железнодорожной линии, и предлагал явиться для записи к нему во французский штаб, где будут составлены списки. В Донские строевые части Фальчиков не заезжал.

Отношение беженцев к Фальчикову было удовлетворительное, он, так или иначе, предоставлял им возможность выезда в Болгарию, но отношение строевых казаков как к самому Фальчикову, так и к другим деятелям Союза было резко недоброжелательное. Казаки видели в Союзе не кооперативное учреждение, устроенное в экономических целях, а партию определенного политического характера, стремящуюся всеми способами, при содействии французов, распылить Русскую Армию, удалить генерала Врангеля, Донского атамана и весь высший командный состав, и самим стать правителями над бывшими воинскими чинами Русской Армии. Случай с платовцами давал тому яркий пример. Тем не менее единичные казаки строевых частей все же шли записываться к Фальчикову, думая хоть как-либо вырваться с Лемноса.

До полуночи 9 июля у французского штаба находилась большая толпа беженцев и шла лихорадочная запись. При этом записывали не только на поездку в Болгарию, но и в Союз, что ставилось непременным условием выезда с Лемноса.

Утром 9-го все записавшиеся с вещами собрались у французского штаба. Собравшиеся представляли собой довольно разношерстную толпу. Главную массу, конечно, составляли беженцы, донцы и кубанцы, но были тут и офицеры, и чиновники, с земледелием никогда и ничего общего не имевшие, и гражданские беженцы интеллигентных профессий, и дамы в ярких платьях, были даже «сменившие вехи» юристы (почти все чины Кубанского корпусного суда и несколько человек из Донского корпусного суда). Вообще тут можно было встретить кого угодно, но настоящих земледельцев, простых казаков, едва ли набралась бы и половина.

Около двух часов дня все это двинулось к пристани. По обе стороны дороги, до самой пристани, были расставлены густые цепи французских стрелков, «порядок в лагере поддерживали», как и при всех отправках французами по первому разряду (в Совдепию, Бразилию), усиленные наряды патрулей. К этому времени у пристани собралась большая толпа строевых казаков, пришедших посмотреть на новоявленных земледельцев. «Вот нас на кого сменяли, с…чи», – ворчали платовцы. По адресу уезжавших из толпы слышались бранные выкрики, зачастую с добавлением крепких словечек. «Да разве же это земледельцы?» – удивлялись другие, глядя на уезжающих. Удивление это было тем более понятно, что среди отправленных было в Болгарию платовцев находилось 742 простых казака, настоящих, природных земледельцев. Вечером «Решид-паша» ушел с лемносского рейда, инцидент был исчерпан, и лагерная жизнь потекла по прежнему руслу.

Но, как это ни странно, фальчиковская и белашевская операция принесла несомненную пользу лемносцам. В данном случае она явилась как бы дезинфекцией лагеря. Она изъяла из строевых частей много всем и всеми недовольного, на все брюзжащего и вечно будирующего элемента, с Фальчиковым убыло много лиц неуравновешенных, колеблющихся и непостоянных, тех, коим не дорога идея сохранения армии и восстановления России, которым безразлично, за кем бы ни идти, лишь бы только это клонилось к их личному благополучию, наконец – с Фальчиковым убыло много беженцев.

Всегда и во всех лагерях, где беженцы жили совместно со строевыми частями, они являлись бичом последних. Особенно остро это ощущалось здесь, на Лемносе. Неряшливо одетые, даже видом своим показывавшие свою «независимость» от русского командования, не связанные не только никакими порядками и правилами внутренней жизни, но и внешнего приличия, они деморализующе влияли на строевых казаков. Хотя беженцы и были организованы наподобие воинских частей, но беженское начальство, начиная с командира беженской бригады и кончая командирами сотен, никаким авторитетом не пользовалось. На Лемносе в их глазах выросло другое начальство – французы, к которым они и обращались со всеми вопросами и которые охотно выступали в этой роли, всячески покровительствуя беженцам.

Как патентованные «беженцы», они получали больше подарков и от американцев, все еще осторожно относившихся к строевым частям из боязни нарушить свой нейтралитет, от французов, снабжавших их с целью пропаганды бельем и обмундированием даже в ущерб строевым частям. Однако, получая больше материальных благ, почти не неся никаких нарядов по лагерю, так как для этого главным образом назначались казаки строевых частей, в моральном отношении беженцы расценивались невысоко, и слово «беженец» вызывало ироническую улыбку не только у русских, но даже и у французов; а простые строевые казаки, завидовавшие беженцам, лучше их материально обставленным, зачастую прибавляли к этому слову и ругательства (хотя и завидовали, но в беженцы шли немногие). Теперь, с операцией Фальчикова, много сотен беженцев навсегда оставили Лемнос.

Прошла неделя с небольшим, и новое событие взволновало лагерь. Вечером 20 июля, при заходе солнца, когда уже спала дневная жара и казаки у палаток готовились к варке ужина, на рейд тихо вошел под турецким флагом пароход «Кюрасунд». Лагерь всколыхнулся. Это не была обычная недельная почта, только что перед этим с Лемноса ушел русский почтовый катер, и приход «Кюрасунда» предвещал какое-либо событие. Начались оживленные разговоры, за толками и предположениями многие забыли про ужин, а наиболее любознательные устремились на пристань узнать от служащих на французском катере русских – зачем прибыл «Кюрасунд».

Полчаса спустя по лагерю и на всех пристанях были выставлены усиленные французские патрули, а еще через полчаса в районе расположения полков французами стало вывешиваться объявление военного губернатора острова Лемнос: «Приказ № 93. Господин Серебровский, – говорилось в приказе, – представитель Бакинских нефтяных рудников, сообщает, что он в состоянии принять новый контингент беженцев от 1000 до 1200 человек (1200 показывает максимальное количество). Пароход прибыл на Лемнос для принятия беженцев, желающих принять условия, которые им предложены для отправки в Баку. Военный губернатор острова Лемнос напоминает, что каждый свободен в выражении своей воли и не может быть задержан ни под каким предлогом. Все сведения, полученные французским командованием, свидетельствуют, что русские беженцы, которые были выгружены в Батуме, были хорошо приняты и что все договоры, принятые г. Серебровским, были исполнены». Далее говорилось, что все желающие ехать должны собраться у французского штаба 21 июля в шесть часов вечера, причем им, кроме собственных вещей, разрешалось взять с собой и по одному одеялу.

Теперь уже было всем ясно, что готовилось очередное нападение со стороны французов. Опять на устах у всех появилось имя известного уже товарища Серебровского с его «амнистией» и работами в Баку. Опять перед казаками встал мучительный вопрос о поездке на родину, опять слабые духом заколебались, заволновались – не поехать ли?

Со стороны командования немедленно были приняты меры воздействия. В частях устраивались собеседования, на которых казакам указывалось, что скоро все части будут перевезены в славянские страны, где жить будет значительно легче, что условия работ в Баку крайне тяжелые и что «амнистия» применяется только на словах, так как, по имеющимся уже тогда сведениям, часть казаков из отправленной товарищем Серебровским первой партии была расстреляна, а часть попала на север, в концентрационные лагеря.

Одновременно с этим информационным отделением был выпущен срочный бюллетень, расклеенный почти на всех витринах и видных местах и распространенный в большом количестве среди воинских чинов лагеря. В бюллетене сообщалось о положении в России, о царившей там безработице, голоде и восстаниях. «Интересно знать, – замечалось в бюллетене на заверения французов в Приказе № 93 о «хорошем приеме в Баку казаков», – от кого получены эти сведения французским командованием? Уж не от станичников ли донцов или, может быть, от тов. Серебровского? Что сейчас делается в Советской России – всем известно: голод, холод и полная безработица, так как все фабрики и заводы постепенно останавливаются. А поэтому ясно, что тов. Серебровскому нужны не 1200 рабочих, которые вообще не нужны в безработной стране, а нужно лишь уменьшить на 1200 человек ряды Русской Армии, которая, даже будучи на Лемносе, все же является угрозой для благополучия Советской власти, особенно теперь, когда и Сибирь, и Юг России охвачены восстаниями».

«С другой стороны, – говорилось далее в бюллетене, – на том же пароходе «Кюрасунд» прибыло одно лицо, которое привезло официальные письменные заявления Главнокомандующего Русской Армии и Донского атамана о том, что вопрос о переезде в Болгарию 7000 донцов разрешен окончательно в благоприятном смысле, деньги на обеспечение указанного количества чинов армии у Главнокомандующего имеются и переведены в распоряжение болгарского правительства».

«Помните, станичники, что чем меньше мы будем эвакуироваться в Грецию и Советскую Россию, тем вернее, что хозяева настоящего положения, убедившись в бесплодности своих попыток распыления, постараются удовлетворить наше законное желание отправить нас туда, куда нам хочется, – в Болгарию. Станичники, очередь за стойкостью и выдержанностью ваших убеждений и нервов».

Этот бюллетень, особенно сообщение о благоприятном разрешении вопроса о переезде в Болгарию, успокоил казаков, окончательно убедив колеблющихся – не ехать в Советскую Россию, но французы, интересы которых могли пострадать, отнеслись к нему иначе. Опасаясь, что казаки не поедут в Советскую Россию, что затраты по фрахтованию такого большого парохода, как «Кюрасунд», пропадут даром, они пошли на крайние и не совсем корректные способы борьбы с русским командованием.

С шести часов утра 21 июля в расположении частей появился французский автомобиль, сопровождаемый сильным конвоем конных французских жандармов. В автомобиле, кроме французских офицеров (начштаба капитана Перре и других), находился небезызвестный в лагере провокатор – казак Чиков. Автомобиль этот часто останавливался, и на всех киосках, стенах, водоемах, всюду, где только можно было, Чиков расклеивал ответное «объявление» французов: «О. Лемнос. Военный губернатор, 21 июля 1921 года. Ложные сведения распространяются по лагерю. Единственная правда только в приказе № 93. Все остальное фантазия. Начальник штаба Перре».

С первых же минут появления в лагере автомобиля и после первого же расклеенного «объявления» отношение казаков к записи в Баку, а следовательно, и к французам, выявилось в резкой форме. Несмотря на присутствие усиленного конвоя французских жандармов, появление автомобиля в частях встречалось громким криком, свистом и улюлюканьем. По адресу французов кричали нецензурные слова. Особенно возмущал казаков Чиков. В расположении между Платовским и Терско-Астраханским полками была даже попытка вытащить его из автомобиля и расправиться с ним, и только лишь конные жандармы, подкрепленные находившимся вблизи пешим патрулем, спасли Чикова от самосуда.

В девять часов на пристань явилось для поездки в Баку всего три человека. Тогда в девять с половиной часов в расположении лагерей вновь появился в сопровождении конных жандармов французский автомобиль, в котором находился капитан Перре с двумя французскими офицерами и неизменным казаком Чиковым. Автомобиль останавливался в тех местах, где был расклеен информационный бюллетень, и капитан Перре перечеркивал красным карандашом каждый из таких бюллетеней и собственноручно делал по-русски надписи: «Это неправда», «Это ложь», «Врут, врут», подписываясь при этом – Н.Ш. Перре.

Тут же расклеивалось объявление военного губернатора острова Лемнос за № 2217: «Лемнос, 21 июля 1921 года. Вследствие того что порядок объявления приказа № 93 не обеспечивает осведомления, будут приняты следующие меры: французский офицер обойдет каждую часть и прочтет приказ перед собранной для этого частью (офицеры в каждой части на правом фланге). В 11 часов – батальон беженцев, училища и госпиталя. В 13 часов – Терский, Платовский и прочие полки, с востока на запад. Желающие ехать будут сейчас же отправлены. Бренн».

Еще большими криками, свистом, бранью и улюлюканьем встречали и провожали казаки автомобиль. Одна женщина из беженского лагеря обратилась к капитану Перре со словами: «Когда вы бросите нас мучить? У многих из нас казнены большевиками в России дети, мужья, отцы и матери, а вы принимаете все меры к тому, чтобы нас уехало возможно больше в Баку, на новые казни к большевикам». Но эти слова, по-видимому, мало смутили Перре, продолжавшего делать свое дело и в других частях, причем несколько бюллетеней были им сорваны с витрин.

С одиннадцати часов началось обещанное французами «осведомление» казаков с приказом № 93. В беженский лагерь, в автомобиле, с обычной охраной, опять прибыл капитан Перре. Он предложил собравшимся беженцам отправиться на работы в Баку, утверждая при этом, что ранее ехавшие туда беженцы были приняты хорошо, что в Болгарию русских больше пускать не будут и что все то, что сообщается по этому вопросу русским командованием, является ложью. Однако в результате этого опроса из всего беженского лагеря пожелал отправиться в Баку только один человек.

По пути в Атаманское военное училище капитан Перре заехал в расположение конной Кубанской сотни и обратился было к кубанцам с аналогичным предложением, но ему не дали говорить, так как сотня стала кричать громкое «Ура!» Главнокомандующему, после чего капитан Перре со словами, сказанными по-русски: «Если это не глупо, то кричите», немедленно уехал.

В Атаманском военном училище к приезду капитана Перре были выстроены все юнкера, нестроевая сотня училища и слушатели офицерских курсов, последние в своем расположении. С теми же словами, призывая верить только обещаниям товарища Серебровского и французским объявлениям, капитан Перре предложил юнкерам отправиться в Баку. Однако докончить своей речи ему также не пришлось. Со стороны юнкеров и казаков послышались слова: «Довольно, знаем вас хорошо», а одним из офицеров училища был предложен вопрос – кем перечеркивался наш бюллетень и делались на нем надписи «врут», «лгут» и тому подобные. Когда капитан Перре ответил «мною», то предложивший этот вопрос офицер после ответа капитана Перре сказал: «Я думал, что этот бюллетень перечеркивался и срывался мерзавцем Чиковым, но я не мог допустить, чтобы французский офицер, тем более начальник штаба, мог позволить себе делать это». Поднялся шум и свист по адресу французов, которые, не заезжая к выстроенным офицерам курсов и юнкерам Кубанского Алексеевского военного училища, уехали в свой штаб.

В четырнадцать с половиной часов капитан Перре отправился для опроса в расположение полков. В Каледино-Назаровском полку, как и в беженском лагере, он старался не только склонить казаков к поездке в Баку, но и поселить недоверие к русскому командному составу и подорвать веру казаков в переезд в Балканские государства. Молча выслушали калединоназовцы всю речь капитана Перре до конца, не прервав ее ни одним вопросом или криком, и молча же разошлись по палаткам. Ехать в Баку никто не пожелал.

Не то было в Платовском полку. Казаки, все еще озлобленные на французов, принявших сторону Белашева и Фальчикова и не пустивших их в Болгарию, а теперь снова предлагавших Совдепию, встретили капитана Перре с камнями в руках. Неминуемо разразилось бы несчастье, могущее повлечь за собой большие бедствия на голову казаков и усугубить и без того нерадостную жизнь их на острове, но командир и офицеры полка успокоили казаков, которые и разошлись по палаткам, не выслушав до конца речи капитана Перре и кидая злобные взгляды на сидевших в автомобиле французов. Среди платовцев, как и терцеастраханцев, которых затем посетил капитан Перре, также не нашлось ни одного желающего ехать в Баку.

В семнадцать часов на пристань прибыло еще два человека, желающих отправиться в Баку. Поздним вечером подошло еще три человека. Ночью громадный «Кюрасунд» ушел с Лемноса, увозя на борту всего лишь девять человек. Французская атака была отбита по всему фронту. Твердость духа и сплоченность казаков победили на этот раз происки французов, и вера в командование, в армию, в великое русское дело взяла верх над французскими наветами.

Из отдельных эпизодов «боя» своей яркостью выделился инцидент с юнкером Алексеевского училища (в чине хорунжего) Полянским, наглядно показывавший сплоченность казаков, желание их идти на выручку один другого и ярко обрисовавший повышенность и напряженность бывшего тогда настроения. В беженском лагере, когда многие беженцы, задавая капитану Перре вопросы, полемизировали с ним, юнкер Полянский назвал его пьяницей, ошибочно полагая, что он говорит не с капитаном Перре, а с переводчиком, за что тут же был арестован и отправлен во французский штаб. Весть об аресте французами юнкера с быстротой молнии облетела весь лагерь. Пошел слух, что он будет насильственно отправлен в Баку, нашлись люди, видевшие, как юнкера Полянского «повели на пристань № 3, где собирались отправляемые в Баку», и даже «посадили в катер и повезли на пароход».

Начальник Алексеевского военного училища, получив донесение, что «французские власти арестовали юнкера Полянского и повели его на пристань № 3 для отправки на пароход «Кюрасунд», идущий в город Батум», под впечатлением минуты, желая спасти своего юнкера, взял бывшую на строевом занятии сотню юнкеров с винтовками (как были на занятии, без затворов) и повел ее к пристани № 3, надо заметить – усиленно охраняемой французскими стрелками. К счастью, на пути ему встретился капитан Перре. Узнав от последнего, что юнкер Полянский находится не на пристани, а во французском штабе и что в Совдепию он отправлен не будет, начальник училища приказал полусотне возвратиться обратно в училище. На этом происшедший инцидент закончился. Юнкер в чине хорунжего Полянский был судим в Константинополе французским военным судом, приговорен к двумя неделям ареста и на Лемнос уже более не вернулся.

В приказе по лагерю Калоераки за № 43 генерал Абрамов, «считая факт оскорбления на словах офицера французской армии юнкером Полянским и неуместный вызов начальником Алексеевского военного училища вооруженной хотя бы и не действующим оружием (винтовки без затворов) команды явлениями крайне прискорбными в наших отношениях к доблестной французской армии и ее командованию», объявил начальнику Алексеевского военного училища замечание за «неуместный вызов вооруженной команды», юнкера Полянского, «в случае передачи его в руки русских властей», предал суду «за оскорбление на словах должностного лица при исполнении последним служебных обязанностей» и от лица всего русского лагеря принес извинение французскому губернатору острова Лемнос майору Бренну за совершенные означенными лицами поступки.

Французская атака была отбита. Снова потекли серые лемносские будни, только теперь казаки жили нетерпеливым ожиданием обещанной отправки в Болгарию. Но французы, обескураженные неудавшейся записью в Баку, озлобленные твердостью казаков, не пошедших на их уговаривания, инцидентами и вообще резким к ним отношением казаков при объезде лагерей, начали проявлять свое озлобление целым рядом грубых и обидных поступков с русскими и репрессивных мер, иногда очень чувствительных для обитателей лагеря.

Как и всегда бывало перед всякими отправками в Совдепию или Бразилию, французы применяли различного рода репрессии с целью создать для казаков лишний стимул к оставлению Лемноса и поездке в указываемом направлении. Обычными мерами были уменьшение пайка и запрещение пропусков за черту лагерного расположения. После отправок паек вновь не увеличивался, но пропуска или разрешались официально, или фактически ослабевала охрана лагерей, и казаки опять получали возможность более или менее свободно ходить по окрестным деревням.

Так было и теперь. За день до прибытия на Лемнос «Кюрасунда» у французского штаба было вывешено объявление военного губернатора острова Лемнос от 18 июля 1921 года – Приказ № 92 (следующим – Приказом № 93 – были объявлены условия товарища Серебровского для отправки в Баку; см. выше), которым объявлялось: «На острове началась эпидемия оспы, вход в зараженные деревни Кандию, Партьянос, Паспераго и вообще выход из лагеря запрещен. Французские и русский караулы из этих деревень будут выведены и заменены постами на дороге. Всякое лицо, задержанное в этих деревнях, будет заключено в карантин за проволокой. Бренн».

Сколь широкие размеры приняла эпидемия оспы в названных деревнях и как велика была опасность занесения ее в лагерь – не установлено, но на казаков запрещение выходить за лагерную черту произвело удручающее впечатление. Не говоря уже о том, что лагерь Калоераки, расположенный на голом, каменистом, выжженном солнцем скате горы, со слабыми признаками растительности, у загаженного берега моря, был очень непригляден, и прогулки в деревни являлись не только развлечением, но и гигиенической необходимостью для казаков, прогулки эти были необходимы и в материальном отношении. Дело в том, что никто из обитателей лагеря не удовлетворялся выдаваемым французами пайком и почти все что-либо да прикупали – хлеб, рис, макароны, разные приправы к еде, а главным образом – зелень, фрукты и овощи. Все это, конечно, можно было достать и в лагере, в различного рода лавках и ларьках, или у перекупщиков-спекулянтов – греков и русских беженцев, но втрое дороже. Поэтому казаки и ходили в окрестные деревни – как раз в Кандию, Партьянос и Паспераго, где покупали необходимые продукты из первых рук. Теперь, с установлением карантина, эта возможность отпала.

Два раза обращался генерал Абрамов к французам с просьбой «назначить смешанную франко-русскую врачебную комиссию при участии, если представится к тому возможность, греческих врачей – для срочного осмотра ближайших к лагерю греческих селений с целью определения степени распространения эпидемии и для принятия соответственных мер к усилению или ослаблению карантина» или хотя бы выдать разрешение русскому врачу на посещение деревни Кан-дии – «для выяснения размера эпидемии заболевания оспой среди местного греческого населения и уже принятых и принимаемых мер в настоящее время к ликвидации этой эпидемии», но никакого ответа не получил.

По сообщению же греческих властей, эпидемии оспы на Лемносе не было. Если и было несколько случаев заболевания оспой, то это было обычным явлением на острове, где население, особенно мусульманская его часть, неохотно производит противооспенные прививки, причем как административная, так и санитарные власти не считали нужным ограничивать посещение русскими греческих деревень (имеется даже отношение греческого губернатора). Естественно, что на такой карантин со стороны французов можно было смотреть не только как на очередную репрессивную меру, но и как на глумление над нашим бесправным положением «на законном основании» – под видом карантина. Казаки остались запертыми в загаженном каменистом лагере, у вонючего берега моря.

Примириться с этим было трудно, и казаки, вынужденные необходимостью, стали ходить в деревни на свой страх и риск, тайком, минуя французские посты. На этой почве возник целый ряд мелких инцидентов с французами, причем французские жандармы, в порыве ли особого служебного рвения, озлобления или действуя согласно преподанным им инструкциям, зачастую задерживали даже легальных лиц, отлучавшихся из лагеря по делам службы, а чернокожие дикари-стрелки сенегальцы, учитывая общее настроение, вновь начали нападать на русских женщин, как это бывало в Санджак-Тепе.

Как на особенно яркий случай такого рода, можно указать на случай с чиновником Васильевым и женой чиновника Б.

Около пяти часов вечера 11 августа помощник заведующего довольствием Атаманского военного училища чиновник Васильев, совместно с артельщиком вахмистром Монастырским, поехал к греку-булочнику, жившему в полукилометре расстояния от деревни Партьянос и выпекавшему училищу хлеб из отпускаемой для юнкеров муки. Такие поездки совершались регулярно, были делом обычным, и французы о них, конечно, знали, тем более что совершались они на казенных лошадях. Когда чиновник Васильев и вахмистр Монастырский, сдав греку привезенную муку, взвешивали выпеченный хлеб, к помещению подъехали два французских жандарма, которые, потребовав у чиновника Васильева пропуск и услышав от него, что такового у него нет, арестовали чиновника Васильева и вахмистра Монастырского и повели в свой штаб, несмотря на то что чиновник Васильев объяснил им по-французски, что он приехал сюда по служебным делам.

Во французском штабе арестованных встретил лейтенант Лелю, направивший их к майору Бренну, но так как последний объясняться с ними не пожелал, то лейтенант Лелю отправил чиновника Васильева и вахмистра Монастырского на гауптвахту, предварительно записав их имя, фамилию, название части и сказав, что сегодня уже поздно заниматься их делом, а это он сделает рано утром. Лошади были сданы на русскую конюшню. «Наутро, по сигналу трубы, часов в пять утра, нас подняли, – доносил титулярный советник Васильев, – и явившийся капрал приказал выходить на работу, причем принес лопату, которую вручил Монастырскому, а мне кинул кирку и сказал, чтобы я шел на работу. На это я ответил, что болен и работать не могу. Капрал озлился, кинулся было на меня, но я ему сказал по-французски, чтобы он до меня не касался и что я болен, не могу работать, прошу доктора и офицера, после чего один из капралов пошел и явился в сопровождении офицера, кажется в чине лейтенанта (маленького роста, с остриженными усиками, в пенсне), который, ничего со мной не говоря, сразу стал крикливым голосом приказывать, чтобы я взял кирку и шел на работу, но я и офицеру стал объяснять, что я болен, прошу доктора и не могу работать.

Лейтенант рассвирепел, выхватил браунинг, вставил обойму и, наставив револьвер в упор, стал считать до трех, и, видя, что я не боюсь его угроз, приказал капралу вызвать из караульного помещения двух чернокожих, и когда те явились, то скомандовал им «на-руку» и приказал им колоть меня, что негры и стали исполнять, причем никакие мои доводы к лейтенанту не помогли. Наступая на меня, негры прокололи мне брюки и заставили попятиться назад, но, видимо, этой травли лейтенанту было мало и он приказал меня толкать в спину прикладом. Один негр, усердствуя в исполнении приказания, и особенно свирепый, вырвал мне штыком из рукава большой лоскут, но, к счастью, не поранил руку. Видя бесполезность и полное мое бессилие бороться с вооруженными людьми, я принужден был взяться за кирку и, подталкиваемый неграми, пошел на работу, которая состояла в том, что нас заставили делать проволочные заграждения – гауптвахту с двумя рядами колючей проволоки. Во время работы надо мною стоял вооруженный негр, который не давал мне отдыха ни на минуту, грозя размозжить прикладом голову, и часто заносил надо мною приклад. Проработав через силу до 11 часов утра, я растер до кровавых мозолей и пузырей руки; наконец нам дали отдых до 2 часов, а затем опять погнали на работу и заставляли делать проволочные заграждения, но уже больше к насилиям не прибегали, так как и негры видели, что я работал выше сил, да и негры были, видимо, человечнее лейтенанта. По окончании работы, в шесть часов вечера, нас больше не беспокоили и перевели за устроенное нами же проволочное заграждение. В восемь часов вечера явился капрал, человек очень интеллигентный, сказал мне по-французски, что губернатор сделал мне подарок и приказал освободить из-под ареста, а то бы сидеть пришлось долго». Все это было подтверждено и вахмистром Монастырским.

А через десять дней после описанного французские солдаты совершили гнусное нападение на русских женщин. 21 августа жена поручика Н. вместе с женою чиновника Б. гуляли в черте лагерного расположения, по шоссе в деревню Паспераго. Было около восьми часов вечера, они уже возвращались домой, когда их остановили два чернокожих стрелка-сенегальца, спросившие, говорят ли они по-французски. Жена поручика Н. ответила утвердительно, после чего один из них вступил в разговор. В это время другой, высокого роста, схватил жену чиновника Б. и, угрожая ей обнаженным штыком, потащил в сторону. Видя это, жена поручика Н. хотела было бежать в лагерь, дабы вызвать кого-либо из мужчин, но говоривший с нею солдат стал ее удерживать, и только лишь благодаря его нетрезвому состоянию (оба они были пьяны) жене поручика Н. удалось оттолкнуть его и прибежать в лагерь, где она тотчас же сообщила о случившемся. Наутро жены поручика Н. и чиновника Б. заявили об этом во французском штабе, где, записав их показания, объявили им, что они будут вызваны опознать виновников. Вызваны они, конечно, не были. Дело это заглохло, по-видимому, было замято, как и дело об издевательствах над чиновником Васильевым, как и много-много других дел насилия французов над русскими.

Иногда озлобление французов выливалось в грубом и унизительном обращении с русскими и в оскорбительных поступках. Так, например, 24 августа, «на французской» пристани № 3, во время погрузки командой от 3-го Донского Каледино-Назаровского полка различного интендантского имущества, в частности больших палаток со столбиками, связанных в тюки по нескольку штук, французский сержант, наблюдавший за работами, увидев, что один из таких тюков несли три казака, с криками и бранью набросился на них и нанес удар по лицу казаку Чернову. Очевидно, французу показалось ненормальным, что трое, а не двое казаков несли легкий, по его мнению, тюк. Случай этот до такой степени возмутил казаков, что они готовы были броситься на этого сержанта, несмотря на присутствие на пристани вооруженного французского караула, и только энергичное вмешательство в дело начальствовавшего в команде хорунжего не дало разыграться инциденту, который мог бы привести к очень печальным последствиям. «Принимая во внимание слабое физическое сложение казаков, несших эту пачку, – доносил названный хорунжий своему сотенному командиру, – я считаю это явление нормальным для казаков, да и не дело французов вмешиваться в такие мелочи, как переноска пачки двумя или тремя казаками. Прошу засвидетельствовать такое варварское обращение с рабочими со стороны французов и предупредить их на будущее время, что таким обращением они вызовут казаков жестоко расправляться с ними, вплоть до убийства виновника на месте».

И это не были только слова. Если французы, озлобленные на казаков, не поддававшихся распылению, как они того добивались, проявляли свое озлобление рядом репрессивных мер и грубых выходок, то и казаки, обманутые французами, в которых они видели вчерашних союзников, а сегодняшних врагов (по казачьим понятиям, всякий, кто так или иначе содействует большевикам, является их непримиримым врагом), накапливали в себе скрытую, глухую, но громадную злобу против французов. Пропасть между бывшими союзниками ширилась, росла все более и более, все непримиримее и резче становились отношения между ними. У французов эта злоба постоянно выливалась, сквозила всюду, от распоряжений военного губернатора острова до окрика последнего солдата-чернокожего. У казаков пока была скрыта. И много потребовалось русскому командованию проявить энергии, такта и выдержки, чтобы эта злоба казачья не вылилась наружу и не привела бы к самым печальным и неожиданным для французов последствиям. «Прошу привлечь к ответственности сержанта, – писал генерал Абрамов майору Бренну, – позволившего себе издеваться над безоружными людьми, пользуясь тем, что всякое возражение против даже произвола признается французскими властями оскорблением французского командования». Ответа на это не последовало, и, надо полагать, сержант, ударивший казака Чернова, остался безнаказанным. Это было в порядке вещей.

Следуя по пути репрессий и различного рода ущемлений, французы не обошли и русские госпитали. Островные греки, пользуясь тем, что на Лемносе случайно оказались вполне оборудованные лечебные заведения с целым штатом опытных врачей-специалистов, длинной вереницей потянулись в русские госпитали и лазареты, неся с собой многолетние болезни и страдания. Не только следуя принципам общеврачебной этики, но и ради человечности, русские врачи оказывали помощь всем приходившим к ним островитянам. При этом многим грекам были произведены сложные хирургические операции. Разумеется, при операциях или в тех случаях, где требовалось клиническое наблюдение, больных помещали в госпитали на свободные места, конечно, на собственное их иждивение. В первые же месяцы русские врачи сделались настолько популярными среди местного населения, что к ним стекались за помощью со всех концов острова. Бедные лечились бесплатно, богатые платили – кто сколько мог. Этот побочный заработок служил большим подспорьем русским врачам.

Такое лечение греков производилось с ведома и французского командования на острове Лемнос, и французских врачей. «С основания Кубанского госпиталя № 2, – доносил главный врач Донского № 1 сводно-полевого запасного госпиталя, – лечение греков в госпитале производилось русскими врачами с ведома французских властей. Часто русские врачи на французских автомобилях французскими властями возились в селения греков к больным (хирург Сидоренко). Иногда греки принимались в госпитали, но всегда с ведома французского врача. В последнее время Апостолиди лежал при участии в консилиуме врачей французского врача Камю. О прибытии грека Николаи был уведомлен военный губернатор Бренн. Что касается амбулаторного лечения греков, то со стороны французских врачей не только не встречалось препятствий, но и французские врачи присылали к специалистам госпиталя своих больных греков».

И только теперь, когда пошла полоса репрессий, этому был положен неожиданный конец. 6 сентября французским губернатором острова Лемнос был издан Приказ № 96, которым «для всех иностранцев воспрещалось: 1) Посещение помещения госпиталя без разрешения французского врача. 2) Получать советы и лечение в госпитале № 2. 3) Все греки, находящиеся на лечении в госпитале, должны быть изгнаны. 4) Как дисциплинарная мера – воспрещается отпуск медикаментов в госпиталь впредь до разрешения французского врача Хюга». Все греки, даже тяжелобольные или только что оперированные, были выброшены из госпиталя. Из «иностранцев» остались только французские солдаты, которых их врачи предпочитали помещать в русские госпитали, не желая лечить у себя. Это была последняя крупная репрессия французов, но мелкие ущемления производились чуть ли не ежедневно, вплоть до самого отъезда в Болгарию.

Остается сказать несколько слов об отношениях с греками. Выше уже говорилось, что греки, будучи православными христианами, очень тепло относились к своим единоверцам-казакам, заводили с ними дружеские отношения и всячески старались показать им свое расположение. В первые дни по прибытии казаков на остров в деревнях, куда немедленно же устремились казаки, греки давали им хлеб, работу, приглашали в гости и вообще проявляли в них свое участие. И только лишь тогда, когда казаки буквально наводнили деревни, небогатые островитяне, которым и самим-то едва хватало на жизнь, несколько изменили свое отношение, но только лишь в том смысле, что не так уже охотно подкармливали казаков.

Характерно, что греки, торговцы по натуре, хорошо относясь к русским и стараясь постоянно проявить это, тем не менее, где только можно было, пользовались случаем поживиться от них всеми способами, до обмана и обвешивания включительно. Были и крупные покушения. Еще осенью и зимой, мучимые голодом и холодом, казаки зарезали несколько греческих баранов и разобрали на топливо крыши ближайших необитаемых и полуразвалившихся уже построек. Потерпевшие подали заявления с просьбой о возмещении убытков мэру города Мудроса, а последний передал их французам. Проведав о том, что французы очень благосклонно отнеслись к претензиям и обещали удовлетворить их удержанием из отпускаемого казакам рациона, греки массами стали подавать заявления мэру о причиненных им якобы казаками убытках, причем заявления эти мэр направлял французам.

И вот в первых числах апреля французы передали все эти заявления генералу Абрамову, указав, что если требования греков не будут удовлетворены из средств русского командования, то они вынуждены будут удовлетворить их за счет отпускаемого казакам довольствия. Общая сумма всех претензий превышала 30 000 греческих драхм. Так как большинство этих претензий, уже при первом взгляде на них, казалось не только сильно преувеличенными, но и дутыми, то по приказанию генерала Абрамова была образована особая комиссия, которой и надлежало определить точную сумму причиненных грекам убытков. В комиссию, кроме русских, вошли представители от французов и от местного населения.

10 апреля комиссия приступила к работам. Заседания происходили в городе Мудросе, в здании мэрии. Уже с первого же заседания обнаружилась фиктивность чуть ли не половины всех претензий. Так, например, некая госпожа Петропулос, проживающая в деревне Дрепаниды, почти в пятнадцати километрах от лагеря, искала с казаков убытки за похищенные у нее тридцать повозок тесаных камней. При разборе этой претензии даже заседавшие в комиссии греки усомнились в справедливости требований госпожи Петропулос, причем тут же и оказалось, что она уже судилась за эти камни с одним из своих соседей, проиграла дело и, как в последнюю, наивысшую, по ее мнению, инстанцию, обратилась к французам, ища убытки… с казаков. По словам госпожи Петропулос, ей посоветовали это сделать греческие же власти, полагая, что французы не будут разбираться в справедливости всех требований и заплатят. Некоторые искали убытки за павших овец, утверждая, что их съели казаки. Цены при этом за овец назначались самые высокие, никогда не слыханные на Лемносе, такие, какие могла только допустить греческая фантазия. Если и было действительно зарезано казаками несколько штук овец, то претензий было предъявлено за несколько сотен, причем оказалось, что казаки истребляли овец чуть ли не во всех деревнях острова.

Согласно приказу комиссия должна была закончить рассмотрение всех претензий в три дня, но на деле работа ее затянулась на несколько недель. Греки-жалобщики доказывали справедливость своих претензий длиннейшими многочисленными объяснениями, по восточному обычаю приводя с собою в комиссию, как в суд, не только свидетелей, но и родственников, и даже хороших знакомых (очевидно, полагая, что чем больше будет народу, тем лучше, убедительнее), которые также пытались давать длиннейшие объяснения. Члены комиссии зачастую бывали в критическом положении, не будучи в состоянии разобраться, кто из этих греков жалобщик, кто свидетель, кто родственник, кто просто любопытный, тем более что переводчики-греки выступали временами не только в качестве таковых, но и в качестве свидетелей и даже заинтересованной стороны, будучи родственниками или знакомыми жалобщиков, и сообразно с этим и переводили.

Затяжка работы комиссии грозила привести к печальным результатам, так как французский представитель, будучи недоволен этой затяжкой, неоднократно высказывал, что французы удовлетворят все претензии греков полностью, а это значило уплатить грекам 30 000 драхм или перейти на более сокращенный паек. Немало затруднял работу комиссии разбор действительных претензий от фиктивных, причем неоднократно приходилось делать выезды на места. В претензиях за разобранные постройки или вытоптанные пашни указывались места, так далеко лежащие от лагеря, что трудно было предположить, что казаки смогли принести оттуда в лагерь бревна или доски или прийти туда в таком количестве, чтобы вытоптать поле. Конечно, были казаками и разобраны ближайшие постройки и вытоптана часть прилегающих к лагерю пашен, но все это далеко не в столь громадных размерах, как указывалось в претензиях.

Но самое пикантное обнаружилось в конце заседаний комиссии, когда оказалось, что истцы – Димитриадис и Захариадис – в то же время являются и членами комиссии. Оба они – местные купцы, довольно состоятельные. Захариадис искал за похищенные у него со строящегося у пристани дома строительные материалы, причем совершенно не было никаких доказательств, что похищены они были казаками, наоборот, некоторые греки-свидетели утверждали, что это случилось еще до прихода казаков на Лемнос, а Димитриадис искал за расхищенные у него пустые бидоны из-под керосина и старые корзины из ивовых прутьев для рыбы. Бидоны были старые, ржавые, худые и уже никуда не годные, валялись они на пристани никем не охраняемые, как хлам. Там же, в общем мусоре, валялись и старые полусгнившие корзины. Никто не знал хозяина этого хлама, и его разбирали на разные хозяйственные поделки – печи, двери, топчаны, изгороди для полей и усадеб. Часть была взята казаками, а большая часть была разобрана и разбиралась еще греками на их домашние поделки. И вот теперь нашелся этому хламу хозяин, искавший за них как за новые, по наивысшей цене, член комиссии – купец Димитриадис. Наконец, через несколько недель комиссия закончила свою работу, исчислив все причиненные грекам убытки в 4450 драхм.

Из отдельных инцидентов с греками, если не считать нескольких ограблений греческими жандармами бродивших по деревням казаков, обращает на себя внимание случай избиения подхорунжего Плешакова. Дело было так: около восьми часов вечера 17 апреля, по дороге от пристани Мудрое в санитарный городок, на проходивших русских священника Р. и доктора Ф. напали двое пьяных греков и начали их избивать. Вступившегося за избиваемых подхорунжего Плешакова в свою очередь стали избивать, при содействии пьяных греков, чины греческой полиции города Мудроса Петр Конотас и Христос Корвелос, которые были также пьяны. Избив, полицейские привели Плешакова в мэрию города Мудроса, связали и несколько раз принимались избивать рукояткою штыка, палашом, кулаками и ногами, в передышках попивая коньяк. Только после настойчивых требований русских властей подхорунжего Плешакова освободили и доставили в лазарет, где он и был положен на излечение. В официальном сношении генерал Абрамов просил привлечь к ответственности истязавших подхорунжего Плешакова чинов полиции, и префект полиции города Мудроса заверил его, что к наказанию их принимаются меры. Тем инцидент и был исчерпан.

Подводя итоги отношений с греками, можно сказать, что в общем-то даже с указанными мелкими инцидентами, которые неизбежны всюду и везде, отношения эти были дружественные и благожелательные. Русские принимали участие во всех устраивавшихся греками празднествах и народных гуляньях, греков неизменно приглашали на русские праздники, на спектакли и концерты в театре. Эти отношения приняли бы еще более близкий характер, если бы не ревнивые взгляды французов, в последнее время запрещавших даже русскому оркестру играть в греческих деревнях на празднествах.

А с французами отношения становились все более и более натянутыми. Мстя казакам за неудавшуюся отправку в Баку с товарищем Серебровским, французы одновременно усиленно старались отправлять их в Грецию. Чуть ли не каждый день у французского штаба появлялись все новые и новые объявления, одно заманчивее другого, где казакам предлагалось отправиться в Грецию, причем отъезжающим с каждым днем давалось все более и более всяких благ земных (белье, обмундирование, ботинки и т. д., см. выше). «Ишь, отыграться хотят, – иронизировали казаки. – Вот когда будут все обмундирование и по тысяче драхм давать, тогда и поедем». И действительно, несмотря на все приманки, не шли в Грецию, веря обещаниям командования отправить их в Болгарию. Всего с 24 июля по 20 августа уехало тогда в Грецию 108 человек, тогда как в предыдущий месяц, с 1-го по 24 июля, уехало туда 620 человек.

Тем не менее настроение казаков в августе было самое отчаянное, пожалуй, за все время пребывания на Лемносе. Как говорят, последние дни и особенно последние часы пребывания в тюрьме самые тяжелые для заключенного, и это положение вполне применимо было и здесь, к казакам, на Лемносе. Длинными-длинными казались дни, томительными годами тянулись недели, а обещанной отправки все не было и не было. Переговоры с болгарами затягивались на неопределенное время, в переговоры вмешивались французы, настаивавшие на отправке галлиполийцев, и казаки нервничали, не будучи в курсе переговоров и не видя их близкого конца.

Французы злорадствовали. «Из словесных сведений, – говорилось в объявлении военного губернатора острова Лемнос от 2 августа, – полученных 1 августа от отдельных из приехавших представителей французского командования в городе Константинополе, выяснилось, что никакой отправки с острова Лемнос в Балканские государства – Сербию и Болгарию – не предвидится. Из Галлиполи отправятся 3500 человек. Из Галлиполи ведутся переговоры с Болгарией по поводу остальных 7000 человек».

Приближалась зима, и перспектива опять зимовать на Лемносе особенно удручала казаков. «Это хуже каторги, – говорили они. – Хоть куда-нибудь, хоть на край света, только бы на Лемносе не оставаться», – и еще с большим нетерпением ждали желанной отправки. А тут еще из Болгарии стали приходить письма от уехавших туда казаков, где они в соблазнительных красках рисовали тамошнюю привольную, сравнительно с лемносской, жизнь. Это еще более нервировало казаков. Напряжение росло. Оно уже граничило с отчаянием, когда 26 августа у французского штаба, чуть ли не в единственном экземпляре, появилось объявление об отправке в Болгарию.

Не раз уже отмечалось, что насколько радостно сведения об отправках в славянские страны встречались казаками, настолько холодно и сухо передавались они французами, и уже в одном этом даже сказывалась затаенная вражда из-за неудавшихся попыток поставить на своем и заставить всех выехать если не в Совдепию, то в Грецию. Так случилось и на этот раз. Не было широковещательных плакатов, не пестрели объявления с описанием заманчивых предложений, по лагерю не разъезжали в автомобиле французские офицеры и не опрашивали казаков об их желании, пристаней и всех перекрестков лагеря не украшали величественные патрули чернокожих, только единственный небольшой клочок бумажки извещал казаков о радостном событии:

«Военный губернатор. Лемнос. 26 августа 1921 года. Копия телеграммы, полученной от Главного французского командования 15 августа 1921 года:

1 – Русские беженцы, находящиеся на Лемносе, будут направлены в Болгарию эшелонами по 1000 человек, всего 4000 человек.

2 – Распределение по эшелонам будет установлено русским командованием.

3 – Первый и второй эшелоны, отправляющиеся в Бургас, будут погружены на пароходы «410» и «412», отходящие из Константинополя, «410» – 25 августа и «412» – 26 августа.

4 – Материал, который русские беженцы могут взять с собой, предусмотрен приказом № 3188/4с от 17 июня.

5 – Инструкции высылаются пароходом «410».

При всех отправлениях в Балканские страны русские беженцы будут снабжаться следующим имуществом. 1 кухня на 225 человек. 1 палатка «Марабу» на 10 человек. Добавок в У будет дан для палаток. Маркиз брать не разрешается. Не разрешено брать матрацев и кроватей санитарной части, как французской, так и купленной у англичан. Французское командование не будет касаться всего имущества, выданного Красным Крестом, которое ему не принадлежит.

Полковник Дейре».

Но это радостное известие с быстротой электрической искры облетело казаков и скоро стало достоянием всего лагеря. Наконец-то отправка в Болгарию, то, что было заветным желанием, давно и бережно лелеянной мечтой, стало событием завтрашнего дня. Теперь уже нечего бояться кошмарной зимовки на Лемносе, скоро кончится недоедание, и происки и репрессии французов отойдут в прошлое. «Едем в Болгарию, собирайся, едем в Болгарию», – ликовали казаки.

И характерно, как только предстала возможность выйти из-под французской опеки, начала сглаживаться злоба к французам. «Ну, брат, прощай, до свиданья, – обращались казаки к чернокожим, – поели ваших консервов, и довольно. Теперь едем в Болгарию! Не поминай лихом! Теперь и вас отсюда увезут! Тоже небось надоело!» Чернокожие, конечно, ничего не понимали из того, что говорили им казаки, но догадывались, что говорят они хорошее, и, видя их улыбающиеся и весело возбужденные лица, широко улыбались и в свою очередь. Было радостно и весело. «А что да если французы набрехали», – проскальзывало временами кое у кого сомнение. Казаки так исстрадались на острове, видя больше горя, нежели радости, что не могли целиком отдаться охватившему их радостному чувству. «Этим обманывать не будут», – успокаивали другие.

И вот, на другой день, приказ по лагерю Калоераки (№ 78) подтвердил радостное известие.

«Во исполнение приказания Главнокомандующего части Лемносской группы подлежат перевозке в Болгарию эшелонами по 1000 человек каждый.

1 – 1-й и 2-й эшелоны, с назначением в Бургас, отправятся на пароходах «410» и «412», которые выходят на Лемнос из Константинополя 25 и 26 августа. Последующие эшелоны будут отправлены по возвращении пароходов.

2 – Назначенный состав эшелонов и частей не может быть изменен в большую сторону иначе, как по приказанию начальника группы или его заместителя.

3 – Беженцы перевозке не подлежат впредь до получения на то приказания Главнокомандующего. Принятие кого бы то ни было в состав части без приказа начальника группы воспрещается. За точное исполнение сего отвечают начальники частей и начальники эшелонов.

4 – К погрузке допускаются только здоровые, за этим следят и отвечают врачи по назначению начальника эшелона. Обнаружение на борту острозаразного больного влечет за собой задержку на пароходе и карантин всего гарнизона.

5 – Из госпиталя и санатория будут выписаны в свои части все выздоравливающие и легко больные незаразного характера. Командирам частей будет прислан список острозаразных больных, находящихся в госпитале. Командиры частей обязаны проследить, чтобы никто из помещенных в этом списке не явился бы самовольно в части для погрузки.

6 – Французским интендантом будет выдан запас продовольствия по расчету французского командования.

Независимо от сего бригадному интенданту 1-й Донской бригады выдать в части 1-го и 2-го эшелона по 800 граммов муки на все время переезда, из которой начальникам частей произвести выпечку хлеба и выдать таковой добавочно к французскому пайку при посадке на пароходы. Остальной запас муки передать Кубинту для выдачи остающимся частям и беженцам по расчету на человека по 100 граммов в сутки и 800 граммов на время переезда в Болгарию.

7 – С собою взять: а) походные кухни по расчету 1 кухня на 225 человек и всю кухонную посуду; б) палатки «Марабу» по расчету 1 палатка на 10 человек с добавкой одной палатки на каждых 200 человек, то есть на 1000 человек 105 палаток. Большие палатки брать не разрешается. Начальникам частей принять меры, чтобы большие палатки не разрушались и оставлялись в лагере в исправности на своих местах; в) кровати, матрацы французского и английского происхождения брать с собой не разрешается.

8 – Ввиду неприспособленности «410» и «412» для перевозки большого гарнизона, всем запастись на дорогу чистой пресной водой.

9 – Взять с собой топливо для варки в походных кухнях в пути».

Теперь уже сомнений не было. Отправка в Болгарию – дело решенное. И казаки начали оживленно и весело, но вместе с тем и деловито собираться в далекий путь.

По лагерю то там, то здесь стучали молотки, скрипело дерево, это упаковывали в ящики казенное имущество, разные громоздкие вещи, а кое-кто из людей предусмотрительных и свои вещи для дороги заколачивали в ящики. Стирали белье, весь берег моря был усеян казаками, ожесточенно начищавшими песком котелки, сковородки и прочую незатейливую, по большей части – самоделковую кухонную посуду и утварь. «К Великому дню так не готовились, как теперь», – говорили казаки. А кухни были так старательно выскоблены и вычищены, как, вероятно, никогда за все время их существования. Слышался смех, казаки перебрасывались шутками, а временами дружно затягивали песни, длинные, походные. Глядя на этих веселых, оживленно бегающих, смеющихся и поющих людей, трудно было в то время сказать, что это изгнанники, оставившие Родину, дома и родных, несколько лет терзаемые ожесточенной войной и только что пережившие голод и холод, тоску и уныние Лемноса. Так всколыхнула, переродила казаков радостная весть.

С некоторой завистью смотрели на уезжавших остающиеся. Но и эти потихоньку начали собираться, утешая себя мыслью: «Все равно все там будем. Год жили, можно каких-нибудь две недельки и лишних на Лемносе посидеть». Хуже всех, сравнительно, чувствовали себя казаки, находящиеся в разных хозяйственных учреждениях лагеря. Приказ по лагерю (№ 78) ясно и определенно говорил о них: «Находящиеся в командах опреснителя, хлебопекарни, транспорта, бригадного интенданта, кубанских интенданта и инженера, а также команды госпиталей и лазаретов – назначены к погрузке в 4-й эшелон, вместе со своими управлениями и заведениями. За самовольное оставление команд – переводить немедленно в беженцы и после этого совсем не допускать к погрузке для отправки в Болгарию». И им ничего не оставалось делать, как скрепя сердце ждать своей очереди.

Вышедшим на следующий день приказом по лагерю уже назначался срок погрузки и определялся состав эшелонов.

«Главнокомандующий приказал – в числе 7000 человек, назначенных к перевозке в Болгарию, перевезти: 3500 человек с острова Лемнос и 3500 человек – с Галлиполи из состава 1-го армейского корпуса.

1 – Жены и дети, для перевозки, идут в счет указанного числа мест; вопрос о дальнейшем порядке их довольствия окончательно еще не решен.

2 – Погрузка 1-го эшелона – 12 часов 27-го сего августа на пристани № 1.

3 – Погрузка 2-го эшелона – с пристани № 4; начало погрузки будет указано по прибытии транспорта «412».

4 – Никакого оружия (винтовки и пулеметы) не брать. Холодное оружие и револьверы разрешается иметь только офицерам.

5 – Состав 1-го и 2-го эшелонов при сем объявляется. Остальные части и учреждения будут перевезены третьим эшелоном.

6 – Я и штаб группы отправятся с третьим эшелоном.

Генерального штаба генерал-лейтенант Абрамов».

Проснувшиеся с зарею 27 августа казаки увидели в тумане залива характерный контур «410»-го. Начались лихорадочные сборы. Спешно доделывалось, чего не успели еще сделать, пекли, жарили, варили. Мыли бутылки, фляжки и прочую посуду для воды. Наученные горьким опытом нескольких эвакуаций, казаки теперь основательно собирались в путь. Жарили пирожки, пекли лепешки, запасались всякой снедью на дорогу. С самого рассвета у корпусной лавки стояла длинная очередь казаков, покупавших сахар, чай, рис, лимоны и другие необходимые продукты для дороги. А у пристани тем временем уже выросла и все увеличивалась гора вещей, заблаговременно сносимых туда для погрузки.

Ко времени погрузки на пристань прибыли французские офицеры и усиленный наряд стрелков. Все бывшие на пристани казаки были удалены, и пристань оцеплена. У пристани уже стоял причаленный болиндер, громадный, неуклюжий и грязный, около которого пыхтел насквозь прокопченный катерок.

Вот при входе на пристань, среди стоявшей там группы французских офицеров и русских начальников, произошло движение, и один из русских офицеров, среди всеобщей тишины, начал по списку выкликать фамилии казаков. «Подхорунжий Петров Иван!.. Вахмистр Сетраков Козьма!.. Урядник Брехов Семен!..» – разносилось отчетливо по пристани. «Я!.. Я!.. Я!..» – слышалось радостное в ответ, и казаки, один за другим, согнувшись под тяжестью вещей, но бодро и весело проходили на пристань, за оцепление, и скорым шагом спешили к болиндеру. Некоторые попутно забирали принесенные еще ранее на пристань вещи. Погрузили кухни и тяжелые вещи, усиленно запыхтел катер, и тихо-тихо, облепленный казаками точно роем пчел, болиндер начал отделяться от пристани. Смех, шум, радостные крики. Могучим хором затянули песню, длинную, широкую, как степь Донская, как море.

Больше всех ликовали платовцы, которым была назначена погрузка в первую очередь. «Вот и мы дождались, – говорили они. – Пришла и наша очередь, и на нашей улице праздник! Теперь, брат, дело верное… Не с Фальчиковым едем, а по приказу Главнокомандующего… Да, теперь уж не вернут…» – соглашались другие. 28 августа пароход «410» ушел с Лемноса. Отбыл в Болгарию 1-й эшелон частей Лемносской группы в составе:

Начальником эшелона был назначен генерал-лейтенант Татаркин¹⁷⁷. А через день, 30 августа, под начальством генерал-майора Максимова¹⁷⁸ отбыл 2-й эшелон в составе:

Фантастическую картину представлял тогда пароход «412». Оба училища, почти одинаковые по численному составу, поделили пароход на две равные части, вдоль, от носа до кормы. Левый борт занимали атаманцы, правый – алексеевцы. И весь муравейник помещавшихся на пароходе людей резко делился на две половины – алую, от алых бескозырок и погон алексеевцев, и голубую, от голубых бескозырок и погон атаманцев. «Маки и васильки», – вырвалось у кого-то из офицеров. «Да, будущая Россия, молодая, пока еще цветущая…» «И не опоганенная, не заплеванная, не искалеченная большевиками… здоровая!..» – восторженно добавил кто-то.

Уехали в Болгарию первые эшелоны, и снова тихо и еще более уныло потекла жизнь на Лемносе. День за днем проходили в томительном ожидании возвращения пароходов, в сборах и в перекладывании вещей, уже собранных для дороги под впечатлением первой отправки в Болгарию. Целыми днями смотрели казаки в море, не покажется ли на горизонте дымок возвращающегося на Лемнос за ними «410» или «412», целыми днями только и разговоров было, что о предстоящей поездке.

А французы теперь занялись беженцами, чуть ли не каждый день предлагая им отправки в Грецию в различных направлениях, в Константинополь и, разумеется, в Совдепию. «1 – Лемносский лагерь не будет больше получать продуктов из Константинополя, – говорилось в объявлении военного губернатора острова Лемнос от 30 августа. – 2 – 3500 беженцев уехало или уедут в Болгарию. 3 – Остающиеся беженцы в числе 500–600 человек могут выбрать следующие направления: а) Греция, Б) Батум, если они принимают предложение т. Серебровского, с) Константинополь, если у беженцев есть средства для существования или если они могут получить заграничный паспорт. Беженцы, не выбравшие ни одного из этих направлений, будут переведены в Галлиполи. Не выздоровевшие больные будут переведены в один из константинопольских госпиталей. 4 – Запись в Грецию, Батум и Константинополь производится ежедневно во французском штабе с 10 до 12 и с 3 до 5 часов».

Из оставшихся на Лемносе строевых казаков, ожидавших отправки в Болгарию, конечно, никто не поехал ни в Грецию, ни в Константинополь, ни тем более в Совдепию, но из беженцев, которым французы угрожали лишением продовольствия и которым предстояло одну тюрьму – лемносскую променять на другую – галлиполийскую, уехало в Грецию и Константинополь около 300 человек. Остальные беженцы в количестве 350 человек 7 сентября были отправлены в Галлиполи.

Наконец, 8 сентября возвратился на Лемнос долгожданный «410-й», и на следующий день, 9 сентября, убыли в Болгарию последние остававшиеся на Лемносе строевые части – штаб группы, штаб Донского корпуса с учреждениями и Донским госпиталем, Терско-Астраханский полк и 245 кубанцев разных сборных Кубанских частей, а всего 1185 человек, из них 1098 мужчин, 71 женщина и 16 детей.

Уезжая с Лемноса, генерал Абрамов от имени казаков благодарил местное население в лице греческого губернатора г. Кастро за радушие, гостеприимство и добрые отношения, которые встретили казаки на острове, и просил греческое духовенство и властей принять под свою охрану останки навсегда оставшихся на острове – умерших казаков. Духовенству были переданы планы кладбищ, и оно обещало заботиться о них. Было также послано благодарственное письмо командиру Французского Оккупационного корпуса генералу Шарпи, в котором генерал Абрамов благодарил от имени казаков благородную французскую нацию, в тяжелую минуту оказавшую приют Русской Армии и русским людям, вынужденным временно покинуть родные пределы. «Лемносское сидение» казаков было закончено.

Всего за время пребывания там казаков с Лемноса убыло:[2]

С 23 мая, со времени первой отправки в Грецию, мелкими партиями туда убыло около 2400 человек. Наиболее крупные партии были отправлены: 25 июня – 310 человек (кубанские беженцы;

15 – 20 донцов); 2 июля – 146 человек; 9 июля – 270 человек и

16 июля – 134 человека. В Константинополь за все время убыло около 900 человек и в Галлиполи – с 1 апреля по 7 сентября – 50 и 7 сентября – 320, а всего – 400 человек. Суммируя эти цифры, приходим к выводу, что с Лемноса убыло:

1. В Советскую Россию – 8582 (из них 69 женщин и 28 детей).

2. В Бразилию – 1029 (из них 52 женщины и 4 детей).

3. В Сербию – 4807 (из них 191 женщина и 39 детей).

4. В Болгарию – 6089 (из них 305 женщин и 210 детей).

5. В Грецию – около 2450.

6. В Константинополь – около 900 (из них около 140 женщин и детей).

7. В Галлиполи – около 400.

Всего около 24 257 человек, к каковому числу надлежит еще прибавить несколько сотен записавшихся во французский Иностранный легион.

Лемнос опустел. Перевернулась еще одна страница истории. Еще один шаг сделан армией в ее крестном пути. Длинный, мучительный шаг… Еще внесена в историю одна блестящая страница о Русской Армии, и вплетен новый терний в ее венец.

Бесконечно славен, но тернист и скорбен путь армии, не признавшей власти насильников и убийц, в неравных силах, один против ста, боровшейся за освобождение Родины и, наконец, обессиленной и изможденной, не поддержанной теми, за счастье кого она боролась, вынужденной оставить родную землю и идти на чужбину, на новые испытания, скорбь и лишения.

И только лишь вехи, страшные и молчаливые, остались сзади, на пройденном пути. Это – могилы. Могилы воинов, скромно и безропотно положивших живот свой за веру и Родину. Могилы умученных большевиками, могилы просто умерших в кошмарах Гражданской войны. Тысячи, десятки, сотни тысяч могил… Безвестные, никому не ведомые, почти все без крестов и надписей, рассеяны они всюду. И по полям Центральной России, и в цветущей Украине, много-много их в Донских степях, в болотах Маныча, солончаках Сивашей, и на Кубани, и в горах и ущельях Кавказа. Остались они и в загаженных лагерях Чаталджи, и на унылом каменистом Лемносе. Два кладбища приютили тех, кому не суждено было вновь увидеть Родину, в книге судеб которых было написано умереть на чужбине в тоскливом изгнании, вдали от родных станиц и хуторов, семьи и близких, навеки остаться на острове…

Лемнос отошел в область легенд и преданий, стал сказкой, мрачной легендой вчерашнего дня. И только черные железные кресты с надписью «Лемнос» на груди тех, кто остался до конца верен армии, говорят о тех лишениях, скорби и обидах, которые пришлось испытать на острове и которые черным осадком легли в груди каждого.

С черными железными крестами на груди и с Крестом в сердце новые крестоносцы продолжают свой славный и тернистый путь… С непреклонной волей и железной решимостью довести до конца свое правое дело освобождения Родины и с горячим, молитвенным желанием вновь видеть Россию счастливой, великой и могучей.

Парад в Галлиполи

Парад в Галлиполи

Гимнастические занятия

«Сборная» футбольная команда

Устная газета

Театр Дроздовского полка

Перенесение плащаницы

Гимназия им. барона Врангеля

Праздник в детском саду

Занятия гимнастикой в детском саду

Передача Николаевских труб Корниловскому военному училищу

Награждение юнкеров Георгиевскими крестами

Генерал Кутепов награждает орденами Св. Николая Чудотворца

Зачитывание приказа о производстве юнкеров в офицеры

Речь генерала Кутепова при производстве юнкеров в офицеры

Тактические занятия в Марковском полку

Лекция в Офицерской артиллерийской школе

Артиллерийский дивизион на занятиях

Генерал Кутепов и профессор А.В. Карташов на молебне по случаю отбытия войск в Сербию

Парад в день посещения Галлиполи профессором А.В. Карташовым

Погрузка Корниловского полка для отбытия в Болгарию

Генерал Кутепов обходит фронт войск, убывающих в Сербию

Генерал Кутепов обходит фронт войск, убывающих в Болгарию

Перед отправлением в Болгарию

Сооружение памятника

Открытие памятника

Вынос полковых знамен перед памятником

Братский памятник в Галлиполи и русское кладбище при нем

Памятник 1-й пехотной дивизии

Кладбище кавалерийской дивизии