В августе 1918 года я вернулся из Германии, куда я попал по занятии немцами Пскова, и поселился в Риге, куда в то время приходили лишь неясные сведения о белогвардейских формированиях на Юге России и в Сибири. Трудно было определить и предугадать, к чему поведут эти формирования, тем более что война на Западе еще продолжалась. Мое личное мнение склонялось к тому, что немцы войну проиграют; главную причину такого исхода я видел в сношениях Германии с большевиками и в том, что власти их и командный состав совершенно не понимали, какую роль могут сыграть большевистские агитаторы в их усталой от войны армии в случае неудачи на фронте.

В момент моего прибытия в Ригу немцы в Прибалтийском крае занимали фронт: река Нарова, Нарва, Псков, причем между ними и большевиками была обозначена нейтральная зона; но уже было достигнуто соглашение с большевистским правительством, по которому германские войска должны были очистить город Псков и некоторую часть Эстляндии. Уходя, немцы рассчитывали создать в отдаваемых областях противобольшевистскую организацию. Впервые я услышал об этом предположении совершенно случайно в Риге около половины сентября и, конечно, заинтересовался им, но получить более или менее подробные сведения об этих начинаниях в Риге мне не удалось, а потому в начале октября, когда формирования в Пскове уже ясно обозначились, я решил, чтобы получить более подробные данные и составить себе личное мнение о серьезности начинаний, проехать в Псков, для чего и испросил надлежащие визы. Германские власти отнеслись к моему желанию весьма предупредительно, и я отправился в Псков без всяких задержек, как теперь помню, в офицерском вагоне, причем все спутники мои относились ко мне весьма любезно; сопровождал меня капитан Гершельман.

Незадолго до моего отъезда в Псков в Риге и других городах Прибалтийского края (насколько помнится, в Либаве, Митаве, Юрьеве и Ревеле) были открыты вербовочные бюро Псковской армии, которые вели регистрацию офицеров и солдат и по мере возможности переправляли их в Псков.

Во главе Псковской армии временно был генерал Вандам, но носились слухи, что командовать ею будет генерал от кавалерии граф Келлер, с которым якобы уже велись по этому поводу переговоры. Наконец были получены в Риге сведения, что часть красных, под командой Балаховича, перешла в Псков. Вообще казалось, что Псковское формирование, так как в нем безусловно были заинтересованы немцы, не будет иметь оттенка авантюры. Необходимо отметить здесь, что к моменту моего выезда в Псков началось сильное наступление на Германию на Западном фронте.

Приехав в Псков и остановившись у ротмистра Розенберга, я быстро разочаровался в своих надеждах найти что-нибудь реальное в Псковских формированиях: я радовался, попав в чисто русский город, но то, что я увидел в нем, было весьма печально. Поезд пришел рано; оставив вещи у ротмистра Розенберга, я пошел по улицам и встретил много как солдат, так и офицеров вновь формирующихся частей. Старый кадровый офицер, всю жизнь проведший в строю, часто уже по первому впечатлению может определить, что можно сделать из данного солдата и какого формирования можно ожидать, имея тот или иной живой материал, и это первое впечатление редко бывает ошибочным: разнузданного, ободранного, невоинского вида солдат и офицеров, попадавшихся мне навстречу, было совершенно достаточно, для того чтобы я сразу же решил, что Псковское формирование есть не более как авантюра. Шатающиеся по городу офицеры были, по-видимому, люди ничем не занятые; во многих магазинах за прилавками я видел приказчиков, одетых в офицерскую форму. Еще более я убедился в правильности своего первого неблагоприятного впечатления, когда пришел в штаб: главную роль там играли молодые немецкие офицеры, прикомандированные к германскому Генеральному штабу, но производившие далеко не солидное впечатление: на самые простые вопросы ответы давались весьма сбивчивые, и никто более или менее ясной картины положения дать мне не мог; несомненно было лишь одно, что никто ничего толком не знает. Вернувшись из штаба, я определенно решил, что начало формирования несерьезное и что я в этой армии служить не буду. Но решение судьбы, как показало будущее, не всегда совпадает с решениями людей.

На следующий день я вернулся в Ригу. Уже ранее я предполагал ехать на Украину или в армию генерала Деникина и предпринять шаги к получению необходимых виз, но разрешения не приходили, и мне пришлось задержаться в Риге. Тем временем состоялся отъезд из Берлина большевистских представителей, замешанных и уличенных в пропаганде, и вместе с тем стало ясно, что немцы не в состоянии выдержать натиска союзников на Западе. События пошли чрезвычайно быстро, и вслед за разгромом на фронте немецкой армии в Германии разразилась революция, которая в Риге прошла довольно мирно.

Что война всем надоела, всех утомила и что побудить войска к дальнейшей борьбе является невозможным – в этом теперь уже никто более не сомневался. Появились солдатские советы, и хотя в них и участвовали офицеры, но не было сомнения, что разложение германской армии началось и что нет той силы, которая могла бы его остановить. Конечно, революция в немецкой армии протекала гораздо более планомерно, чем в свое время в русской. Кстати сказать, красных флагов я нигде у немцев не видел.

Латыши, вскоре после революции в Германии, объявили себя республикой, на городских улицах появились кое-где белые и красные флаги, где-то заседало какое-то правительство, но, по крайней мере в то время, когда я находился в Риге, как-то никто его существования не замечал и на жизни самого города оно никак не сказывалось. Во все время оккупации вся власть фактически была в руках немецкого командования. Командование это, конечно, хорошо относилось к прибалтийскому дворянству, но в то же время заигрывало и с латышами. К моменту моего возвращения в Ригу стало ясно, что немцы благодаря нажиму на Западе и общему политическому положению не в состоянии дольше удерживаться в Прибалтике, тем более что большинство немецких солдат, возбужденные революцией, откровеннейшим образом высказывали совершенно определенное желание как можно скорее вернуться домой. Но, уходя, немцы не желали совершенно утратить своего влияния в Прибалтике, а потому решили сформировать противобольшевистские организации, поддерживая которые они могли бы влиять на настроения и на внутреннюю жизнь страны. Среди солдат оккупационных войск нашлось довольно много таких, которые не пожелали возвращаться домой; они были сведены в особую дивизию, получившую наименование «Железной» и оставшуюся под немецким командованием в Прибалтике и после эвакуации. Всем офицерам, бывшим на русской регулярной службе, было предложено немецким командованием собраться для сформирования особых стрелковых батальонов. Началась запись, причем русские, латышские и прибалтийские офицеры записывались отдельно. С согласия немецкого командования и латышского правительства в Риге в начале ноября состоялось общее собрание офицеров. На собрании этом сразу же выяснилось, что из предполагаемого формирования вряд ли выйдет что-либо серьезное, так как с места же начали разгораться национальные страсти; дело могло бы иметь успех только в том случае, если бы национальная рознь была забыта. Собрание офицеров приняло решение формировать три отдельных стрелковых батальона: русский, латышский и прибалтийский. Хотя, как я уже сказал, я и вынес из собрания такое впечатление, что из начинающегося формирования ничего серьезного не выйдет, – я все же согласился, после долгих уговоров всех собравшихся, принять на себя общее командование всеми тремя батальонами, имея в виду помочь формируемой в Пскове армии в случае натиска на нее со стороны большевиков. Соглашаясь на формирование батальонов, я поставил условием получение на это формального согласия германского командования; если не ошибаюсь, на следующий же день мною были получены соответственные полномочия в письменной форме и к моему штабу был прикомандирован офицер из германского штаба.

Между тем в Риге стала заметна усиливающаяся с каждым днем большевистская пропаганда. Велась она повсюду. Шли летучие митинги, разбрасывались прокламации, по вечерам на окраинах города шла частая ружейная стрельба, какими-то неизвестными лицами пускались ракеты; одним словом, делалось все для того, чтобы обыватель не чувствовал себя спокойно.

Через несколько дней после получения мною полномочий от германского командования на формирование стрелковых батальонов я решил поехать в Псков, дабы вступить в связь с формировавшейся там Северной армией для объединения действий в будущей борьбе с большевиками. Для осуществления этой связи я решил, в случае надобности, вступить в ряды Северной армии. К этому времени командующий Северной армией генерал Вандам и начальник штаба армии генерал Малявин покинули свои посты, и командование армией принял на себя полковник Неф, пригласивший начальником штаба ротмистра Розенберга. Приехав в Псков 22 ноября, я увидел там полный сумбур: что-то делалось, формирование велось, но, с одной стороны, было совершенно очевидно, что немецкие солдаты не имеют никакого желания драться с большевиками, а с другой стороны, Русская Армия была еще совершенно не сформирована и к борьбе не готова. Те несколько тысяч плохо вооруженных и плохо одетых людей, которых удалось собрать, занимали колоссальный фронт от Режицы до Пскова и в то же время держали Талабские острова.

Переговорив с командующим армией полковником Нефом о Псковских и Рижских формированиях, я получил от него полное согласие на принятие мною командования стрелковыми батальонами в Риге; кроме того, полковник Неф поручил мне вступить в переговоры с англичанами, ежели таковые переговоры окажутся возможными. Слухи о прибытии английской эскадры и об оказании союзниками военной помощи носились как в Риге, так и в Пскове, причем говорили, что прибудет не только флот, но и десант. Для подробного ознакомления с финансовым положением Северной армии я пригласил проехать со мной в Псков г-на Лампе, который на мое предложение любезно согласился.

К этому времени благодаря революции в Германии немецкое командование отказало в выдаче Северной армии необходимых сумм, которые до той поры выплачивались; впрочем, в последний момент на нужды армии были переданы два миллиона «ост-рублей»; эти деньги являлись последними, которыми армия располагала. Кроме денег, немецкое командование перестало поддерживать Северную армию как снаряжением, так и снабжением. Оккупационная германская армия в этот период сильно напоминала нашу русскую армию времен Керенского: немецкие солдаты продавали ружья, револьверы и даже пулеметы, власть вышла из рук начальства, офицеры лишились всякого авторитета, функционировали солдатские комитеты и всюду царил хаос. Были установлены случаи сношения германских солдатских комитетов с большевиками.

Г. Лампе, подробно ознакомившись с финансовым положением Псковского Северного корпуса, передал мне, что он считает положение его критическим, несмотря на то что штаб армии выпустил свои кредитные билеты пятидесятирублевого достоинства (деньги эти получили название «вандамок»), причем кредитки эти, как мне передавали, населением принимались весьма охотно.

В городе была организована самооборона, и многие жители были вооружены, причем, по слухам, много оружия попало в руки большевистских агитаторов; организацией самообороны заведовал комендант города полковник Штейн.

Закончив все переговоры, получив полное согласие командующего армией на формирование в Риге батальонов и все необходимые документы, я 24-го решил вернуться в Ригу. Поезд отходил в 12 часов дня. Рано утром мы с г-ном Лампе были разбужены звоном псковских колоколов; помню, как сейчас, я обратился к своему спутнику со следующими словами: «Вряд ли эти колокола будут звонить еще несколько дней». К сожалению, я оказался прав.

Среди других, встретился я в Пскове и с ротмистром Булак-Балаховичем. Балаховича я знал давно; во время Германской войны я встречал его в Риге, а ближе познакомился с ним уже после революции, во время нашего отступления.

Помню следующий факт, имевший место после отступления от Риги, когда 17-я кавалерийская дивизия должна была под Зегевольдом совместно с 5-й кавалерийской дивизией и ударными группами прикрывать отступление всей 12-й армии и дать ей возможность сосредоточиться и устроиться на позициях у станции Рамоцкое. Я в то время командовал 1-й бригадой 17-й кавалерийской дивизии. Однажды вечером ко мне прибыл Балахович, тогда штабс-ротмистр, отрекомендовавшийся начальником партизанского отряда, бывшего ранее под командой офицера партизана Пунина, и доложил, что он с несколькими людьми отбился от отряда и просит разрешения присоединиться ко мне. Я согласился. Положение наше в этот вечер было довольно тяжелое, и, имея лишь небольшое количество спешенных людей, я не мог выделить достаточно народу для разведки. Штабс-ротмистр Балахович был сильно возбужден и рассказывал мне, в присутствии ординарца моего, штабс-ротмистра Олега Баннер-Фогта, самые необыкновенные истории о великих геройских подвигах, им совершенных. Сильно усталый, я посоветовал штабс-ротмистру Балаховичу лечь отдохнуть, а наутро показать свою удаль, произведя вместе со своими людьми разведку, причем задачу я хотел дать ему с рассветом, после выяснения обстановки.

Встав на следующий день еще до восхода солнца, я приказал призвать к себе штабс-ротмистра Балаховича, но оказалось, что его уже и след простыл. Через несколько дней я встретил его в штабе 5-й Кавалерийской дивизии, причем вид у него был весьма смущенный. Случай этот подорвал у меня всякое доверие к штабс-ротмистру Балаховичу, и, встретившись с ним в Пскове, я отнесся весьма подозрительно ко всем его рассказам.

Штабс-ротмистр Балахович, очевидно уже по прибытии в Псков, окружил себя совершенно случайными людьми, которые из личных соображений делали кругом него шумиху, пытаясь создать ему громкое имя, и к моменту его приезда он уже играл в Пскове некоторую роль.

Скажу несколько слов о партизанах вообще. Во время Германской войны командуемая мною часть одно время стояла близко от так называемого Пунинского партизанского отряда. Состав этого отряда был действительно лихой, было в нем много смелых людей, но сброд был страшный. У нас, своих соседей, партизаны старались украсть все, что возможно, так что даже наши части вели с ними перестрелки. Все, что я видел в Германскую кампанию, утвердило меня в том мнении, что учреждение партизанских отрядов во время войны положительных результатов никогда не давало.

При смелом, энергичном начальнике любой эскадрон может исполнить те же задачи, что и партизанский отряд, и не хуже его. Формирование же партизанских отрядов только развращало людей: в армии установился взгляд, что партизаны – это люди, которым разрешено разбойничать и грабить, а это весьма плохой пример для других частей.

Забыл сказать еще об одном офицере, с которым я познакомился в Пскове и который своею скромностью и отсутствием рассказов о необыкновенных геройских подвигах выгодно отличался от штабс-ротмистра Булак-Балаховича – это был начальник внешней обороны города Пскова, георгиевский кавалер, капитан Микоша, произведший на меня самое приятное впечатление.

24-го, составив себе ясную картину положения Пскова и договорившись с полковником Нефом о формировании стрелковых батальонов, я выехал обратно в Ригу. Вместе со мной вернулся г-н Лампе.

Вернувшись в Ригу, я направился в канцелярию вновь формирующихся частей, где узнал, что командующим формируемыми батальонами за время моего отсутствия был назначен какой-то немецкий майор. Это обстоятельство окончательно убедило меня в том, что из новых Рижских формирований ничего путного не выйдет, тем более что назначение немецкого майора порывало только что налаженную мною связь с Северной армией, а потому я решил немедленно от командования отказаться. Узнав о моем решении, командующий немецким батальоном полковник Фрейтаг-Лорингофен долго уговаривал меня остаться, но доводы его меня не поколебали. Сдав командование батальонами, я съездил к ланд-маршалу барону Пилару фон Пильхау, к латышскому военному министру г-ну Залиту и к немецкому майору Генерального штаба Трескову и всем им говорил, что считаю положение Пскова настолько критическим, что если немедленно не будут предприняты шаги к объединению всех частей, формирующихся в Прибалтике и в Пскове, то падение его, Пскова, неизбежно, после чего неминуемо и падение Риги. Из всего мною виденного я вынес совершенно определенное впечатление, что немцы при создавшемся положении никакого сопротивления оказать не смогут. В этих разговорах я особенно напирал на то, что считаю совершенно необходимым бросить всякую национальную рознь и всякие национальные вопросы и всем как можно скорее объединиться. Не успел я вернуться после этих разговоров к себе в гостиницу «Рим», как было получено известие, что Псков сильно обстреливается; известие это привез офицер, выехавший со следующим после меня поездом. К вечеру того же дня пришло известие, что Псков оставлен и Северная армия отступает по направлению к Изборску.

Через день или два начали появляться беженцы из Пскова, и среди них много офицеров и солдат. Одним из первых прибыл начальник штаба Северной армии ротмистр Розенберг с женой и частью штаба, что, признаться, меня очень удивило.

Казалось, что после падения Пскова все и вся должны были объединиться для борьбы с большевиками, для защиты Риги. Мною совместно с несколькими русскими деятелями города Риги были предприняты шаги в этом направлении; было у нас в здании 2-го кредитного общества несколько заседаний, на которые были приглашены представители латышей и прибалтийских немцев, но все эти заседания ни к чему не привели, если не считать передачи нескольких тысяч рублей на нужды бежавших из Пскова офицеров и солдат Северной армии. Всюду, где только мог, я постоянно указывал и настаивал на том, что если немедленно всем не сплотиться и не начать общей борьбы с большевиками, то Рига должна неминуемо пасть.

Вскоре приехал в Ригу командующий Северной армией полковник Неф с тою же целью объединить Северную армию с рижскими организациями. Но и ему никаких положительных результатов добиться не удалось, и он решил ехать в Ревель попробовать сговориться с вновь образованным эстонским правительством. Северная армия в это время находилась в районе Валк – Юрьев; налаженной связи с ней не было, и о существовании ее по Риге ходили лишь смутные слухи.

Перед отъездом своим в Ревель полковник Неф подчинил мне всех русских офицеров и солдат, находившихся в Риге, и просил принять меры к скорейшей отправке их в армию в свои части. Я энергично принялся за выполнение полученного поручения, но скоро убедился, что выполнить его почти невозможно: за малыми исключениями, никто в армию возвращаться не желал, и офицеры пускались на всякие уловки и придумывали всякие предлоги, чтобы избежать отправки туда. Чтобы побудить офицеров ехать, я переговорил с немецким командованием и настоял на закрытии устроенного в Риге офицерского общежития, но и эта мера мало помогла.

Вскоре по приезде полковника Нефа в Ревель я получил от него известие, что переговоры с эстонским правительством идут удачно. В том же письме полковник Неф просил меня переговорить с латвийским правительством об отводе Северной армии к Риге; без особого труда мне удалось получить на это принципиальное согласие как латышских, так и германских властей. В десятых числах декабря пришло известие, что в Либаву должна прибыть английская эскадра. В Либаве уже находился от армии офицер для связи. Через этого офицера я получил сообщение, что английский адмирал Синклер просит меня прибыть в Либаву для переговоров. Я выехал в тот же день вместе с ротмистром Кавалергардского полка светлейшим князем Ливеном, с которым я составил для англичан подробный доклад о положении дел в Прибалтике. В Либаве мы английского флота уже не застали: он, минуя Ригу, направился в Ревель, но узнали, что адмирал Синклер через два дня должен вернуться в Либаву. В ожидании адмирала я переговорил с германским командованием и с латышским городским головою г-ном Берзиным и получил согласие их на перевод Северной армии в район станции Муравьево. Через два дня английская эскадра вернулась, и я вместе с ротмистром светлейшим князем Ливеном отправился на крейсер к адмиралу Синклеру. Ознакомив адмирала во всех подробностях с положением в Прибалтике и Риге, мы указали ему, что положение весьма серьезно и что при создавшихся условиях большевики без особых усилий в ближайшем времени могут занять Ригу, и настоятельно просили его о помощи. С командующим Северной армией полковником Нефом адмирал Синклер уже имел беседу в Ревеле; нас же он внимательно выслушал, взял наш доклад и карты, но никакого определенного ответа нам не дал. У нас осталось такое впечатление, что адмирал скорее был склонен вести переговоры с латышским правительством, чем с нами, и мы ушли от него неудовлетворенные, так и не выяснив общего положения вещей. В этот же вечер я выехал обратно в Ригу.

За наше отсутствие настроение в Риге и вести с фронта стали еще более тревожными. Я вновь получил от полковника Нефа предложение устроить армию в Риге.

Ротмистр Розенберг, несмотря на приказание командующего армией явиться к нему, остался в Риге и вел с немцами, очевидно безрезультатно, переговоры. Я указал ему, что его обязанность, как начальника штаба, находиться при армии, но и на фронт он ехать отказался. Он, по-видимому, был слишком связан своей женой и какими-то денежными операциями. После этого отношения у меня с ним сильно обострились, или, вернее, я просто перестал с ним разговаривать, заявив ему в лицо, в совершенно категорической форме, что считаю его преступником.

Между тем становилось совершенно ясно, что Рига не устоит. Из армии было получено донесение, что большевики наступают в направлении на Юрьев, и пока еще не проверенное донесение о занятии ими Валка. Большевистская агитация в Риге продолжалась, и были признаки того, что она пользуется большим успехом; настроение с каждым днем становилось все более и более тревожным.

Хотя немцы и уверяли, что Ригу они не отдадут, но в их войсках никакого желания драться с большевиками заметно не было. На латышские войска совсем нельзя было рассчитывать, исключая небольшую часть, составленную из латышской интеллигенции. Русский батальон был тоже чрезвычайно слабого состава. Единственная опора были прибалтийские части, носившие наименование ландесвера. Эти части, сравнительно с другими, были немцами гораздо лучше снабжены и вооружены, и элемент, из которого они состояли, был гораздо более высокого качества. Но они были слишком малочисленны для того, чтобы успешно бороться с большевиками и дать им надлежащий отпор.

Что касается Железной дивизии – то в это время она собой реальной силы не представляла, да и настроение в ней было такое, что не было твердой уверенности в том, что она действительно станет драться с большевиками. Большевистская агитация между тем росла и росла. Никаких серьезных мер против нее не предпринималось, и большевистские агенты обнаглели до того, что не только открыто показывались на улицах, но и спокойно завтракали и обедали в ресторанах. Ночная стрельба участилась, и опять по вечерам на окраинах города неизвестными лицами пускалось большое количество ракет. Настроение становилось все более нервным, несмотря на то что среди горожан упорно циркулировали слухи о помощи, которую окажут англичане.

По этому поводу я несколько раз был у английского консула Бозенкейта, и он категорически заявил мне, что англичане никакой реальной силы не пришлют и флот их участия в защите города не примет, а потому оборону надо организовать местными средствами. Определенно зная, что местных средств для защиты города совершенно недостаточно, я был совершенно уверен в скором падении Риги. Латышское правительство само чувствовало свое бессилие, что для меня стало особенно ясным после моего вторичного разговора с военным министром Залитом и чинами его штаба. Германским командованием было собрано совещание, в котором участвовали русские, немцы и латыши. Никакого определенного решения на этом совещании принято не было, и после него я окончательно убедился в необходимости покинуть Ригу, что решил сделать верхом вместе с женой и двумя офицерами штабс-ротмистрами Баннер-Фогт¹¹⁴. В это время приехал офицер барон Корф от полковника Бибикова, который временно заменял полковника Нефа, все еще не вернувшегося из Ревеля, где он вел переговоры с эстонским правительством. Этот офицер доложил, что Валк занят большевиками и что Северная армия частью сражается у Юрьева, тоже взятого большевиками, а часть у местечка Руена. Таким образом, оказывалось, что Северная армия отрезана от Риги. Вслед за офицером, командированным полковником Бибиковым, каждый день стали являться беглецы, которые докладывали, что положение все ухудшается и большевики наступают довольно значительными силами.

Я предложил еще раз всем офицерам и солдатам поступить в Рижский Русский стрелковый батальон, а для определенно не желавших туда поступить начал хлопотать об отправке в Либаву, что мне и удалось. Ближайшим моим помощником в этом деле был капитан Гершельман, который и отправился с группой офицеров в Либаву.

Большевики все приближались к Риге, а когда были заняты Зегевольд и Хинценберг – я решил, что ждать больше нечего и пора уезжать, тем более что считал весьма вероятным внутреннее восстание в самой Риге.

29 декабря я вместе с женой и штабс-ротмистрами братьями Баннер-Фогт двинулся в сопровождении двух повозок через Майоренгоф, Туккум и Гольдинген в Либаву. Несмотря на мороз, путешествие было приятное и обошлось без всяких инцидентов; останавливались у помещиков, и все путешествие носило скорее характер прогулки. В Майоренгофе сделали дневку. Между прочим, в Майоренгоф приехал ко мне из Риги мой близкий личный друг голландец Лео Пельтенбург. Он приехал на следующий день и рассказал, что в день нашего отъезда из Риги латышский стрелковый батальон отказался выступить против большевиков; Балтийскому ландесверу было приказано разоружить латышей, что балтийцы и сделали, но только после того, как приказание это было подтверждено английским адмиралом, и английский флот получил приказание открыть огонь по бунтовщикам. Лео Пельтенбург после нашего свидания вернулся в Ригу, где и оставался, после занятия города большевиками, до освобождения города белыми. Пельтенбург был голландским консулом в Риге, и ему, благодаря его официальному положению и энергии, удалось спасти немало невинных от расстрелов. Несколько человек из бунтовщиков-латышей были приговорены к расстрелу Военно-полевым судом. 5 января прибыли мы в Либаву, где узнали, что Рига пала, причем в падении ее значительную роль сыграло внутреннее выступление местных рижских большевиков. Одновременно с известием о падении Риги было получено сведение, что финны помогли эстонцам в их борьбе с большевиками, и я решил во что бы то ни стало попасть в Ревель, хотя бы кружным путем через Германию, чтобы вступить в ряды армии для борьбы с большевиками.

Тем временем в Либаве мне усиленно стали предлагать заняться формированием русского отряда под верховным немецким командованием; я категорически отказался, не веря больше, после Пскова и Риги, в серьезность немецких предложений.

Большевики после занятия Риги продолжали наступление, оттеснили белые части и «Железную дивизию» от Митавы, заняли Туккум и стали подходить к Муравьеву. Прибалтийцы начали более энергично организовываться и под командой немецких офицеров рассчитывали вести борьбу. Из латышей же в Либаву пришел лишь один небольшой отряд, не более 300 штыков, и то составленный главным образом из латышской интеллигенции.

Незначительность этой цифры, в сравнении с общим количеством латышского населения (более 3 миллионов человек), была, конечно, очень характерна для настроения латышского населения.

После отказа моего принять русское формирование на себя под германским командованием во главе этого формирования стал светлейший князь Ливен. Я же решил привести в исполнение свой план поездки в Ревель. По дороге я остановился и прожил у гостеприимного хозяина Полангена графа Тышкевича около недели, а также около недели провел в Мемеле. Из Мемеля я послал в Либаву одного из братьев Баннер-Фогтов, который, вернувшись на следующий день, сообщил, что в Либаву пришел и на днях возвращается обратно эстонский пароход «Ваза». Чтобы использовать этот пароход, я поспешно вернулся в Либаву, где встретил полковника графа Палена и полковника Бибикова, которые тоже собирались ехать в Ревель. Своих лошадей я забрал с собой на пароход.

В двадцатых числах января мы вышли из Либавы и через два дня благополучно прибыли в Ревель.

* * *

Уже на пароходе от спутников своих полковника графа Палена и полковника Бибикова я узнал, что Северная армия, перейдя на территорию Эстляндии, переформировывалась в Северный корпус и что временно командует им полковник Дзерожинский, а на будущее время на пост командующего корпусом генерал Лайдонер, Главнокомандующий Эстонской армией, пригласил генерала Арсеньева¹¹⁵. Кроме того, у полковника Бибикова были сведения, что в Гельсингфорсе находится генерал Юденич, собирающийся начать какие-то формирования в Финляндии.

Приехав в Ревель, я сейчас же явился к командующему корпусом полковнику Дзерожинскому и заявил ему, что прошу для пользы дела назначить меня на любую должность, хотя бы ротным командиром, на что он ответил, что первая же открывшаяся вакансия будет предоставлена мне, а пока он просит меня оставаться в его распоряжении. Я вместе с полковником графом Паленом поселился на даче Фритгейм. Оба брата Баннер-Фогта, приехавшие вместе со мной, поступили в конный отряд полковника Бибикова и отправились на Нарвский фронт.

То, что я узнал в Либаве относительно помощи финнов эстонцам, оказалось правдой: на эстонском противобольшевистском фронте находились весьма успешно оперировавшие финские добровольческие отряды.

Северный корпус в это время состоял из конного отряда полковника Бибикова, Талабского отряда, отряда штабс-капитана Данилова, Партизанского отряда подполковника Балаховича, отряда подполковника Бадендыка и еще нескольких мелких отрядов и был разбит на 2 части. Партизанский отряд Булак-Балаховича действовал на берегу Чудского озера между Мехикормом и островом Перрисаром (Корка), который недавно был занят отрядом талабчан. На Нарвском фронте действовали партизанский отряд штабс-капитана Данилова и конный отряд полковника Бибикова. Через несколько дней на Нарвский фронт был отправлен отряд подполковника Бадендыка, причем эстонский главнокомандующий присутствовал как на молебне, так и на проводах его.

В это время приехали из Гельсингфорса князь Волконский¹¹⁶, генерал Гулевич¹¹⁷ и г-н Лианозов. Шли какие-то переговоры между этой группой лиц и эстонским правительством, сущность коих я не знал, но думаю, что кончились они неудачей, так как лица эти вскоре же уехали обратно в Гельсингфорс. Вопрос о командующем Северным корпусом так и остался открытым: генерал Арсеньев, еще до моего отъезда побывавший в Эстонии, уехал обратно в Гельсингфорс и более не возвращался; очевидно, были какие-то причины, нам в Ревеле неизвестные, задерживавшие его в Финляндии.

Отношение к нам, русским, в Эстонии было скорее хорошее, хотя и было ясно, что вся борьба против большевиков основана на пробудившемся национальном чувстве и на стремлении к независимости. Отношение к русским офицерам было вполне корректное и вежливое. По отношению лично ко мне предупредительность эстонцев простиралась до того, что меня приехал встречать командующий морскими силами капитан Питка.

На фронте шли незначительные бои. Активных действий большевики не предпринимали, и настроение в их рядах, по-видимому, было неважное, так как отдельные отряды добровольно часто переходили на сторону эстонцев, несмотря на то что эстонцы раздевали и грабили переходивших и помещали их в концентрационные лагеря. Вскоре после приезда полковнику графу Палену было поручено осмотреть один из подобных лагерей, причем он выяснил, что содержавшиеся в нем солдаты и офицеры отнюдь не большевики и держать их в лагере является совершенно бессмысленным. По докладе об этом генералу Лайдонеру полковнику графу Палену было поручено сформировать из находящихся в лагере батальон, к чему он немедленно и приступил.

Вскоре после приезда я был вызван на совещание старших военных чинов в Ревеле. Вопрос шел о появившемся в Ревеле присяжном поверенном Иванове¹¹⁸, который, очевидно, хотел сыграть в Северном корпусе какую-то роль и для этого сблизился с подполковником Булак-Балаховичем. В результате совещания было предложено мне и полковнику графу Палену разобрать в качестве судей дело по обвинению присяжного поверенного Иванова¹¹⁹ в ведении среди армии вредной агитации. Личность присяжного поверенного Иванова меня сильно заинтересовала, и я просил разрешения с ним переговорить, на что получил согласие полковника Дзерожинского. Через несколько дней разговор мой с Ивановым состоялся, причем Иванов говорил весьма разумно, высказал большую осведомленность, показал мне программу какой-то своей партии (Практической народной партии), особенно напирал на необходимость признания самостоятельности Эстонии. Во многом я не мог с ним не согласиться. Помню, что, подробно передавая этот разговор графу Палену, я сказал, что ни для суда над Ивановым, ни для предъявления к нему каких-либо серьезных обвинений не имеется достаточных данных.

Между тем начали появляться признаки порчи отношений между эстонцами и русскими. Доходили слухи, что ни Колчак, ни Деникин не желают признавать независимость Эстонии, что, конечно, дразнило эстонцев, которые, как я уже сказал, вели борьбу с большевиками только в надежде на независимость. Ни командующий корпусом, ни начальник штаба полковник фон Валь не хотели брать на себя ответственности за признание независимости Эстонии. На одном из заседаний старших чинов в Ревеле я заявил, что признание это является совершенно необходимым, если русские люди хотят в борьбе своей с большевиками опираться на Эстонию, и предлагал объявить об этом, то есть признании Северным корпусом независимости Эстонии, эстонскому правительству и командованию. Полковник Дзерожинский заявил, что в принципе он со мной совершенно согласен, но что он не знает, как посмотрят на это русские люди, и что поэтому он сделает эстонскому правительству такое заявление, какое найдет для себя, как для русского офицера, более приемлемым. Предполагалось выработать новый договор между Северным корпусом и эстонским правительством.

Полковник Дзерожинский и полковник Валь ездили и делали правительству какие-то предложения, но в чем они заключались, я и до сих пор не знаю. Было мне очевидно только то, что лица эти не в состоянии договориться с эстонцами. Мне казалось, что нужно договориться с эстонским правительством до конца, так как иначе в дальнейшем отношения должны были испортиться, хотя пока наружно они оставались совершенно приличными.

В конце февраля командующий корпусом предложил мне вступить в командование Южной группой, состоящей из отряда подполковника Булак-Балаховича; с такой же просьбой обратились ко мне и заправилы этого отряда. Я охотно согласился, тем более что отряд состоял главным образом из кавалерии. Здесь я впервые познакомился с главными действующими лицами этого отряда: братьями Пермикиными, поручиком Видякиным¹²⁰, сотником Аксаковым и др. Впечатление они произвели на меня людей весьма энергичных и крепко между собою сплоченных. Полковник Дзерожинский предложил мне переименовать отряд в Псковский отряд, переформировать его и привести к регулярному виду. Я обещал сделать в этом отношении все возможное. К отряду должен был присоединиться и отряд полковника Ветренко, набранный им в лагере военнопленных. Перед отъездом к вверенному мне отряду я заехал в санаторий к раненому штабс-ротмистру Борису Пермикину, командовавшему Талабским отрядом. Офицер этот произвел на меня самое хорошее впечатление; ранен он был в голову, но счастливо, следов почти не осталось, несмотря на то что пуля прошла через обе щеки.

В конце февраля я выехал для принятия отряда в командование, взяв с собой начальника штаба отряда поручика Видякина, своего адъютанта поручика барона Менгдена, только что прибывшего из Копенгагена, и офицеров отряда, подъесаула Пермикина и сотника Аксакова. Приехав в Юрьев, я явился к начальнику 2-й Эстонской дивизии полковнику Пускару, а также финскому генералу, которому были подчинены в оперативном отношении все части, оперировавшие на южном Эстонском фронте; переговорив с ними, я убедился, что мнение их об отряде, которым и приехал командовать, было очень невысоко. Два дня прошло в налаживании штаба и его работы и в переговорах с финским и эстонским начальством. В Юрьеве встретил меня подполковник Булак-Балахович, произведенный в подполковники полковником Нефом за удачное отступление от Пскова и за сохранение своего отряда при выполнении этой тяжелой операции. Ни для кого не было тайной, что подполковник Булак-Балахович был не очень доволен моим приездом, вел он себя по отношению ко мне вполне корректно, но между ним и его сподвижниками по партизанскому отряду велись по поводу моего приезда какие-то бурные и шумные переговоры. Он опять неприятно поразил меня рассказами о своих собственных необыкновенных подвигах и о различных партизанских набегах и комбинациях. В это время большевики напали на Мехикорм, переправившись на эстонский берег, и потеснили части отряда; я предложил подполковнику Балаховичу, если только он в состоянии (он был болен), ехать немедленно к отряду и сделать все возможное для отражения неприятеля, обещав возможно скорее прислать ему на помощь подтягивающийся к Юрьеву отряд полковника Ветренко. Из знакомства с отрядом полковника Ветренко и с ним самим я вынес и об отряде, и о полковнике Ветренко самое хорошее впечатление, несмотря на то что отряд состоял из людей большей частью только недавно перешедших от красных и одеты люди были плохо (у многих из них не было сапог).

Между тем наступление большевиков на Мехикорм и дальнейшее их продвижение могло поставить в неприятное положение весь Южный эстонский фронт; поэтому я вторично приказал подполковнику Балаховичу принять самые энергичные меры к ликвидации прорыва, а полковнику Ветренко немедленно двигаться со своим отрядом к нему на поддержку. С большим трудом мне удалось выпросить у начальника Эстонской дивизии 50 пар сапог для отряда полковника Ветренко, и на следующий день отряд на подводах двинулся в поход. Вслед за ним и я выехал в штаб отряда, который находился в деревне Разин. Приехав туда, я узнал, что большевики уже отбиты Балаховичем и отошли обратно за Чудское озеро. На следующий день я вместе с начальником штаба отправился осмотреть части отряда, побывал на батареях капитана Смирнова, в конном отряде имени Булак-Балаховича и в отряде полковника Ветренко, который расположился на правом фланге всего отряда, соприкасаясь с эстонскими частями, находившимися около деревни Разин. В отряде полковника Ветренко был виден порядок, чего нельзя было сказать про батарею капитана Смирнова и про Конный отряд Балаховича.

Вернувшись в штаб, я нашел там подполковника Балаховича, приехавшего предложить сделать набег на красных. Переговорив подробно о различных возможностях, я принципиально согласился с целесообразностью набега и, приказав все к нему приготовить, уехал в Юрьев, дабы переговорить с эстонским начальством.

В это время в Юрьеве произошли какие-то неурядицы между финнами и эстонцами, и финский генерал предупредил меня, что, согласно вызову из Гельсингфорса, он уезжает и передает общее командование полковнику Пускару. Я подробно переговорил о возможности набега с полковником Пускаром, причем последний высказал сомнение в том, чтобы предприятие это дало какие-нибудь результаты; отношение его к отряду Балаховича вообще было отрицательное, и он говорил, что нужно или разогнать весь отряд, или заставить его работать по-настоящему. Во многом я не мог с ним не согласиться, но все-таки решил попробовать произвести набег, для чего и поехал в деревню Разин, куда перевел весь оперативный штаб отряда. Здесь я собрал всех старших начальников, то есть полковника Ветренко, подполковника Балаховича и капитана Смирнова, и мы в общих чертах наметили план действий, причем Балахович все время настаивал на немедленном осуществлении его и уверял, что ждать нельзя. Окончательно решив, что набег состоится, и разработав совместно план действий, день и час начала операции, начальники разъехались по своим частям, я же с начальником штаба поручиком Видякиным приступил к тщательной разработке плана и к составлению приказа, причем полковник Ветренко должен был занять ближайшие деревни по ту сторону пролива, а подполковник Балахович должен был с острова Перрисар зайти в тыл, выслав заслон со стороны левого фланга полковника Ветренко. Наступление должно было начаться в 4 часа утра, то есть еще до наступления рассвета. Казалось, что операция была разработана во всех деталях, но в час ночи этого же дня я получил от полковника Балаховича донесение с просьбой отложить набег до следующего дня; переменить приказ не представлялось уже никакой возможности, так как части полковника Ветренко уже с вечера выступили и связи никакой не было. Я вынужден был послать подполковнику Балаховичу срочное приказание приступить к выполнению приказа и ответственность за неудачу операции, в случае несвоевременного выполнения приказа, возлагал на него. Это мое приказание Балахович вовремя не мог получить, так как до острова Перрисар (Норка) было около 40–50 верст. С рассветом в день операции я отправился в деревню Мехикорм, где действовал полковник Ветренко. Первое, что бросилось мне в глаза, – это неисполнение приказания капитаном Смирновым, орудия которого не были направлены на поддержку полковника Ветренко, как то должно было быть по приказу. Сделав соответственное внушение, я приказал орудиям немедленно выехать на указанную позицию. Приехав в Мехикорм, я нашел там части полковника Ветренко, которые отступали с того берега из-за того, что полковник Балахович их не поддержал и даже не выслал заслонов для обеспечения их левого фланга. Отряду полковника Ветренко удалось взять довольно большое количество пленных и военного снаряжения, но благодаря отсутствию заслона ему пришлось с трудом отойти, причем отряд потерял убитыми и ранеными около 50 человек. Поблагодарив отряд и разъяснив как офицерам, так и солдатам причины неудачи, я немедленно отправился на остров Перрисар к подполковнику Балаховичу, чтобы на месте выяснить обстоятельства, заставившие его не исполнить приказ. На Перрисар я приехал как раз в то время, когда весь отряд собрался на молебен, назначенный по случаю наступательных действий. Здесь я впервые познакомился с Талабским отрядом, люди которого напоминали своим видом настоящих солдат и произвели на меня самое хорошее впечатление. Пропустив церемониальным маршем отряд, прошедший отлично, я отправился в Офицерское собрание, где собрались господа офицеры. Я потребовал от подполковника Балаховича разъяснения, почему он ослушался моего приказания. Он начал оправдываться и доложил мне, что на Чудском озере появились трещины и нельзя было двигаться без большого риска. Я поставил на вид подполковнику Балаховичу, что набег был предпринят в значительной степени благодаря его же настоятельным предложениям и что отказ его выполнить операцию в то время, когда другие части уже приступили к ее выполнению, находились уже в движении и остановлены быть не могли, – заставил отряд полковника Ветренко понести совершенно неоправдываемые потери. Кончив разговор с подполковником Балаховичем, я начал объяснять господам офицерам, в чем именно состояла задача. Подполковник Балахович спросил у меня разрешения высказать господам офицерам по этому поводу свое мнение; я разрешил, но, когда подполковник Балахович сказал, что будто бы я нападаю на офицеров на неудачу набега, я его оборвал и заявил, что единственно, кого я обвиняю в этой неудаче, – это его, подполковника Балаховича. Поговорив еще немного с офицерами, я уехал обратно в штаб.

Впечатление, получившееся у меня от частей, находившихся на острове Перрисар (Норка), было самое хорошее. Население было исключительно русское, занимавшееся рыболовством. Представители населения просили меня договориться с эстонскими властями относительно разрешения им рыбной ловли, иначе они будут обречены на голодовку.

Вернувшись поздно вечером в деревню Разин, я приказал начальнику штаба поручику Видякину упразднить штаб отряда подполковника Балаховича как являющийся совершенно излишним, Талабский отряд приказал переименовать в Талабский полк, отряд полковника Ветренко переименовать в 53-й Волынский полк на том основании, что ядром его были остатки 53-го пехотного Волынского полка, прибывшие вместе с полковником Ветренко с Украины, Конный отряд приказал переименовать в Конный полк имени Булак-Балаховича, а батарею капитана Смирнова в Конную батарею. Это были совершенно необходимые первые шаги для преобразования партизанского отряда в чисто строевую часть. После подписания приказа о переименовании я решил ехать с докладом к командиру корпуса и немедленно выехал в Юрьев, дабы испросить на то разрешение. Перед самым моим отъездом явился ко мне подполковник Балахович с просьбой о разрешении произвести набег на Раскопель, за успех которого он ручался на основании донесений своих разведчиков. Я дал свое согласие, причем указал подполковнику Балаховичу, что он своими боевыми действиями должен оправдать себя за неудачу последнего набега.

На следующее утро, с разрешения начальника Эстонской дивизии, я отправился на несколько дней в Ревель. В Юрьеве мне стало известно, что финны окончательно рассорились с эстонцами и уезжают обратно в Финляндию. В Ревель я приехал поздно вечером, на следующее утро явился к командиру корпуса и доложил ему о мероприятиях, принятых мною для создания из партизанского отряда более боеспособной части. Побывав в штабе и там же повидав кое-кого из русских, находившихся в Ревеле, я усмотрел, что штабом все недовольны, главный упрек, который ему делали, это отсутствие энергии и самостоятельности. Между прочим, я говорил с полковником Генерального штаба Крузенштерном¹²¹ и с графом Паленом, причем оба они, так же как и многие другие, говорили о необходимости перемены в командном составе. По мнению всех, единственный, кто ввиду неприезда генерала Арсеньева мог и должен бы принять командование корпусом, – это я. Даже присяжный поверенный Иванов, с которым я виделся и который, очевидно, был в тесной связи с балаховцами, говорил мне то же самое. На все эти разговоры и намеки я ответил, что, конечно, если я действительно буду признан единственным подходящим человеком, – я от командования корпусом не откажусь, но что никаких подкопов под полковника Дзерожинского производить не намерен и что приму назначение только в том случае, если оно будет произведено законным путем, то есть если буду назначен на эту должность Главнокомандующим генералом Лайдонером, считая всякий иной путь для себя неприемлемым, дабы избежать подобных же инцидентов в будущем. Пробыв в Ревеле 3 дня, я поехал обратно в Юрьев и еще по дороге в вагоне узнал об удачном набеге подполковника Балаховича на базу Чудской флотилии Раскопель. Немедленно по приезде в Юрьев я вызвал к себе подполковника Балаховича и приказал ему подробно доложить о набеге, который был чрезвычайно удачен. Подполковник Балахович собрал свой отряд в количестве около 300 охотников на острове Перрисар, двинулся прямо на восток и, благополучно миновав береговые посты, свернул вдоль берега Чудского озера на юг, прямо на базу Раскопель; занял врасплох без потерь базу, продержался на ней несколько часов и за это время успел вывезти все самое ценное, между прочим, 3 автомобиля, радиостанцию, несколько пулеметов, массу табаку, папирос и довольно большое количество денег. Я приказал всю добычу собрать в назначенное место и сделать ей подробную опись, но, конечно, большую часть добычи разобрали партизаны, и в опись попала едва ли V ее часть. Опыт этого набега показал мне, что действительно, когда подполковник Балахович хорошо осведомлен о расположении находящегося перед ним противника, его партизаны могут провести отряд незамеченным в тыл красных и этим гарантировать успех набега при почти полном отсутствии потерь.

Должен несколько остановиться на отличившемся в этом набеге поручике Опарнеке, который с командой подрывников и лазутчиков за несколько дней до набега отправился в тыл к красным для взрыва моста у станции Ям. Через два дня поручик Опарнек вернулся и доложил, что мост у станции Ям ему взорвать не удалось, но что им взорван один из железнодорожных мостов ближе к Пскову. Донесение это впоследствии вполне оправдалось. После возвращения с набега на Раскопель части вверенной мне бригады расположились вдоль Чудского озера: правый фланг соприкасался с эстонцами у Нового Раппина, левый фланг был на острове Перрисар. Бригада несла на занимаемом участке разведывательную службу, причем были выделены резервы. Наиболее крепко был занят остров Перрисар, на нем находился Талабский полк и Георгиевский отряд. Сделал это я потому, что остров нам необходимо было держать, так как с него было удобно делать набеги и отражать всякие попытки большевиков переправиться на нашу сторону, действуя им в тыл. Набеги небольшими отрядами в разных пунктах участка, с целью разведки и беспокойства большевиков, делали мы за этот период довольно часто. Со своей стороны большевики несколько раз делали попытки переправиться через пролив, но неудачно.

В конце февраля месяца противник стал теснить эстонские части, занял линию железной дороги у станции Печоры. У Раппина обозначилось большое сосредоточение его сил, а вместе с тем по всей линии эстонского фронта большевики начали проявлять активные действия. Эстонские части на нашем правом фланге были очень неважные и при первом же натиске большевиков начали весьма поспешно отходить. Большевики повели энергичное наступление довольно значительными силами от Нового Раппина и вдоль по линии железной дороги Псков – Валк и на Мариенбург, с очевидным намерением разрезать эстонскую дивизию на 2 части. Положение делалось серьезным, и прорыв эстонского фронта мог стать угрожающим для городов Юрьева и Верро. Приехав в Юрьев и переговорив с начальником Эстонской дивизии полковником Пускаром и начальником штаба капитаном Генерального штаба Мунтом о серьезности положения, я решил сосредоточить на своем правом фланге возможно больший кулак для нанесения удара во фланг наступающему противнику. Сам полковник Пускар уехал в Верро, где к этому моменту положение сделалось весьма серьезным, так как большевики, заняв Мариенбург, стали действовать по линии железной дороги Псков – Валк и приблизились к Верро на 8–9 верст. Атаки их отражались главным образом эстонскими бронированными поездами, которые действовали – нужно отдать им справедливость – весьма умело и храбро. Оставив на охрану побережья запасной эстонский батальон, поддерживаемый незначительными русскими частями, я приказал всему Волынскому полку с двумя ротами Талабского полка, с одним пешим эскадроном Конного полка сосредоточиться в районе Радома – Толома под общей командой полковника Ветренко и, действуя по направлению к югу, очистить от большевиков берег Псковского озера. Я лично поехал руководить этой операцией. Одновременно с очищением отрядом полковника Ветренко берега озера и нанесением им удара во фланг наступающему противнику эстонцы тоже должны были перейти в наступление вдоль железной дороги и действовать к северо-востоку на Орраву, а также на Мариенбург. (Я проводил этот отряд до Левако, где находился штаб Эстонского батальона, отошедшего из Раппина; батальон этот должен был содействовать нашему движению.) Полковник Ветренко весь свой отряд посадил на подводы и с четырьмя орудиями двинулся от Талома к югу на Левако. В тот же день я получил от него донесение, что он достиг Доброоца и что дальнейшее наступление идет удачно. Донесение следующего дня извещало, что отряд вклинился в большевиков и ведет бой. Я приказал энергично вести дальнейшее наступление и, очистив берег Псковского озера, войти в соприкосновение с эстонскими частями, действующими у Оррава. Действия полковника Ветренко были настолько удачны, что они скоро отразились на действиях эстонского батальона, который без особенных усилий занял Раппин и начал наступление вдоль Псковского озера. Оставив эскадрон Конного полка Балаховича для прикрытия в этом направлении тыла отряда полковника Ветренко, я уехал в Юрьев доложить об успехе наступления и переговорить с эстонским начальством. Конный полк Балаховича находился в это время в 10 верстах от Юрьева, в деревне Каверсгоф. Приехав в Юрьев, я у начальника эстонской дивизии встретился и познакомился с генералом Лайдонером, Главнокомандующим эстонскими войсками, который произвел на меня очень хорошее впечатление. В его вагоне я рассказал ему о действиях вверенной мне бригады; действия эти он одобрил и, между прочим, сказал мне, что желал бы видеть меня во главе Северного корпуса. В этот же вечер он уехал, а на следующее утро явился ко мне подполковник Балахович и предложил сделать с охотниками набег на Раскопель или, если будет возможно, на Гдов. Переговорив с начальником Эстонской дивизии, я дал ему разрешение вызвать охотников действовать от деревни Вороньей на Гдов или Раскопель, как он находит для себя более выгодным, причем я тут же вместе с ним установил день набега. Охотников нашлось достаточное количество – около 300 человек; через Чудское озеро они должны были переправиться на подводах. Для поддержки всех этих действий из Перрисара пришлось перебросить на побережье у Мехикорма часть Талабского полка. В то же время начальник гарнизона Перрисара, капитан Смолин, предложил сделать небольшой набег на деревню Подборовье. Я согласился и на это предложение. Когда выяснились все подробности предполагаемых набегов, я приказал полковнику Ветренко очистить от противника Псковское озеро и двигаться далее между озером и Изборском. Таким образом, мною был отдан приказ всей бригаде перейти в наступление тремя отрядами: первому – под командой полковника Ветренко – по направлению на Псков, второму – под командой капитана Смолина – на Подборовье и третьему – на Гдов, под командой подполковника Балаховича. Само собой, по выделении этих отрядов на берег Псковского озера на острове Перрисар осталось весьма небольшое количество защитников.

Действия подполковника Балаховича на Гдов были весьма удачны, хотя он опоздал на два дня с началом набега. Он захватил Гдов и, несмотря на то что большевики стянули против его малочисленного отряда значительные силы, – он захватил казначейство, пленных, пулеметы, много снаряжения и благополучно, почти без потерь, вернулся в исходное положение. Отряд капитана Смолина не двинулся, так как перед самым набегом проводник исчез, очевидно, перебежал к красным. Действия полковника Ветренко были чрезвычайно удачны: очистив берег Псковского озера, он почти без потерь достиг речки Пимжи и переправился через нее.

В тот же день, когда возвратился с набега подполковник Балахович, красные произвели нападение на остров Перрисар и заняли его. Небольшой гарнизон, оставшийся на острове, вынужден был отойти и остановился у деревни Сакса. Я приказал подполковнику Балаховичу немедленно двинуться на помощь этому отряду и вместе с Талабским полком вновь занять остров Перрисар, что и было исполнено без особого труда.

Был конец февраля; наступившая распутица прекратила все действия. Чудское озеро покрылось водой. Отряд полковника Ветренко не дошел до Пскова 16–18 верст, где ему и было приказано задержаться. Я просил разрешения поехать в Ревель переговорить как с командующим корпусом, так и с эстонским Главнокомандующим о дальнейших действиях, причем план мой был – занять Псков; с этим планом был вполне согласен и полковник Пускар.

Теперь хочу сказать несколько слов о составе моего штаба и о начальствующих лицах, с которыми мне пришлось иметь дело за этот период. Начальник моего штаба поручик Видякин из Балаховского отряда оказался весьма дельным, работоспособным и энергичным офицером; известная неопытность вполне возмещалась энергией и здравым смыслом. Начальником оперативного отделения был ротмистр Куражев; разведкой ведал штабс-ротмистр Щуровский¹²²; оба они весьма работоспособные и толковые офицеры. Полковник Ветренко показал себя с очень хорошей стороны, прекрасно ориентировался в войне против большевиков и своей личной энергией, храбростью и знаниями офицера Генерального штаба много способствовал успеху бригады. Подполковник Балахович действовал весьма энергично; прекрасно налаженные команды лазутчиков проводили своего «батьку», как они его называли, в тыл к противнику чрезвычайно искусно и почти всегда без потерь. В этих лазутчиках была главная сила и причина успехов отряда Балаховича: Балахович никогда, несмотря ни на какие приказания, не двигался вперед, если его лазутчики не ручались ему за то, что набег можно произвести без риска потерпеть неудачу. Таковое отношение к приказаниям часто расстраивало задуманную операцию, иногда подводило соседей, но зато действительно подполковник Балахович почти никогда не нес потерь и часто самыми незначительными силами достигал больших результатов и захватывал большую добычу.

Заканчиваю этим описание зимнего периода действий 2-й бригады на Псковском направлении.

Остальные части Северного корпуса, стоявшие по реке Нарове, во время этих операций, совместно с Балтийским полком, составленным из местных прибалтийских немцев и принадлежащим к эстонской армии, тоже перешли в наступление, переправились на правый берег реки Наровы, и к весне оба берега оказались в наших руках. Это давало возможность сосредоточить весь корпус в этом районе. В боях на Нарове за зимний период особенно отличился своими набегами храбрый поручик Данилов – начальник партизанского отряда, и конный отряд полковника Бибикова.

* * *

Как я уже говорил, в Ревеле, еще до начала нашей операции, завязалась борьба вокруг вопроса о том, кому стать во главе Северного корпуса. Все боевое офицерство безусловно было на моей стороне и с нетерпением ждало моего назначения. Главнокомандующий генерал Лайдонер, во время одного из моих приездов в Ревель, еще раз лично подтвердил, что желал бы видеть меня во главе Северного корпуса и что назначение мое будет им подписано в ближайшие дни; между прочим, генерал Лайдонер сказал мне, что он мне доверяет не только как офицеру, но и как лицу, носящему известное имя, слово которого является для Эстонии гарантией от каких-либо агрессивных действий со стороны русского оружия. Вокруг вопроса о назначении нового командующего корпусом поднялись разные нежелательные толки; очевидно, были и противники моего назначения (чем я и объясняю то обстоятельство, что оно так долго задерживалось), и я решил для окончательного выяснения своего положения лично съездить в Ревель.

В момент моего отъезда на Юрьевском вокзале произошел следующий характерный инцидент: я узнал от начальника станции, что в экстренном поезде едет финский полковник Кальм; ввиду того что поезда шли переполненными или с большим опозданием, я просил начальника станции устроить мне поездку в том же поезде, на что он ответил мне, что полковник Кальм человек весьма грубый и необязательный и что поэтому будет лучше, если я обращусь к нему лично. Узнав, что полковник Кальм находится в станционном здании, я подошел к нему, назвал себя и в самой вежливой форме спросил его, не будет ли он так любезен и не возьмет ли меня и моих спутников в свой поезд. Полковник Кальм весьма грубо ответил, что русским офицерам он не желает оказывать никаких одолжений. Меня это взорвало, но я пересилил себя и отошел, не желая затевать скандала. Немного погодя полковник Кальм приказал одному из своих солдат уступить мне стул, на что я громко заметил, что так как финны вообще лишены вежливости, то я отказываюсь воспользоваться его любезностью. На этом инцидент кончился. Он ясно указывает, какое настроение царило тогда среди финских военных; впрочем, должен прибавить, что Кальм, «эрзац-полковник», и на службе в русской армии, насколько я знаю, состоял недолго. Финские добровольцы отряда полковника Кальма, возбужденные своим командиром, тоже стали проявлять относительно русских офицеров и солдат агрессивные действия и начали срывать у них кокарды и погоны. Я категорически приказал чинам бригады при таком озорстве прибегать к оружию. Об этом приказе я официально сообщил эстонскому командованию лично по моем приезде в Ревель. Я мог это смело приказать, так как эстонцы ненавидели добровольцев-финнов за их буйство и чрезмерно нахальное поведение. Кажется, два или три раза действительно были случаи вооруженных столкновений, после чего финны перестали нас затрагивать, так как эти столкновения кончались для них очень плачевно; неофициально мне было доложено, что два или три финна были в Юрьеве убиты партизанами Балаховича. Помню, что подполковник Балахович очень возмущался срыванием погон и кокард. Кто мог тогда подумать, что в недалеком будущем этот офицер начнет в русской армии пропагандировать снятие погон у господ офицеров и солдат! Полковник Кальм прославился тем, что самовольно «реквизировал» у полковника Зейдлица¹²³ его очень ценную скаковую и заводскую конюшню.

Живший в Ревеле присяжный поверенный Иванов много говорил о какой-то своей партии, которую он называл «Народная Практическая партия», но что это была за партия и кто в ней участвовал, не было известно ни мне, ни, кажется, никому другому. Г-н Иванов быстро втерся в русские круги Ревеля, а также снискал покровительство эстонского правительства. Впечатление он производил человека умного и энергичного. С подполковником Балаховичем он завел самую тесную дружбу, а меня он начал в Ревеле усиленно рекламировать. Г-н Иванов усиленно работал за немедленное признание независимости Эстонии, в необходимости чего и я был с ним согласен. Пытался г-н Иванов, в качестве общественного деятеля, вмешиваться и в обсуждение боевых задач, но я каждый раз обрывал его, давая понять, что это дело его совершенно не касается. За последнее время он часто навещал Балаховича в Юрьеве, и я встречался с ним неоднократно. Среди русских общественных деятелей Ревеля с появлением г-на Иванова произошел раскол и завязалась отчаянная борьба: одни были за Иванова, другие против него, причем большинство склонялось не на его сторону. В Ревеле он был выбран русским консулом, в Юрьеве председателем какого-то русского общества, в Валке тоже играл какую-то роль, одним словом, вокруг его имени поднялся большой шум, велась политическая и партийная борьба и страсти русских общественных сил разгорались. Благодаря постоянным приездам Иванова в Юрьев к подполковнику Балаховичу, где я с ним встречался, и благодаря тому, что он вел агитацию за назначение меня командующим корпусом и поднимал кругом этого дела шумиху, многие думали, что и я нахожусь с ним в тесной связи, чего в действительности никогда не было; напротив, я совершенно определенно просил его меня никак не рекламировать в издаваемой им газете «Новая Россия», в которой он усиленно восхвалял подполковника Балаховича и его отряд, про меня ничего не писать и никаких нелегальных шагов, направленных против полковника Дзерожинского или в пользу моего скорейшего назначения, не предпринимать.

Приехав в Ревель, я явился к полковнику Дзерожинскому, переговорил с ним о дальнейших боевых планах и о переформировании корпуса; я определенно заявил ему, что никаких шагов против него, как командующего корпусом, предпринимать не имею права и не буду, но что если выяснится, что для пользы дела мне придется принять командование корпусом, то отказаться от этого командования я не считаю себя вправе. Полковник Дзерожинский с высказанным мною мнением вполне согласился.

К празднику Пасхи в Ревель были вызваны почти все начальники отдельных частей для разрешения вопроса о том, где лучше сосредоточить корпус: на Нарвском или на Псковском фронте. Когда начальники отдельных частей съехались, вопрос о командовании корпусом стал еще более остро. По этому вопросу состоялось несколько частных совещаний чинов, на которых присутствовал и начальник штаба полковник Валь. Было вынесено частное принципиальное решение о том, что мне от командования корпусом уклоняться не следует, тем более что это совпадает и с желанием эстонского Главнокомандующего. Полковнику Валю было поручено предпринять в этом направлении шаги, переговорить с полковником Дзерожинским и с генералом Лайдонером. Это частное решение каким-то путем стало известно русским общественным деятелям и подняло целую бурю в лагере противников г-на Иванова, которые мое предполагаемое назначение приписывали его агитации и боялись, что с назначением этим усилится и сам г-н Иванов и его партия. Страх этот был абсолютно ничем не обоснован, тем более что как раз в это время я узнал, что г-н Иванов тайно от меня ведет какую-то странную игру, и вообще его действия мне начали казаться весьма подозрительными.

Встретившись с полковником Генерального штаба Крузенштерном, проживавшим в Ревеле в качестве частного лица, я официально предложил ему в случае назначения меня командующим корпусом быть у меня начальником штаба. Полковника Крузенштерна я знал давно и ценил его: мы были одного выпуска из Пажеского корпуса, где он был фельдфебелем.

Вскоре я был снова приглашен генералом Лайдонером для переговоров; выяснилось, что он желает моего назначения, но хочет дать немного успокоиться общественному мнению, что находит более выгодным и для меня, так как вряд ли мне будет приятно, если с моим назначением общественные страсти разгорятся еще больше. Я совершенно с ним согласился, но высказал ему то же самое мнение, которое уже говорил полковнику Дзерожинскому, прибавив, что раз решено менять командующего корпусом, то для пользы дела я полагаю, что нужно произвести эту перемену возможно скорее. После этого меня вызвал полковник Дзерожинский и сказал, что он желает передать мне командование корпусом без назначения дня сдачи и приема. Я согласился, но заявил, что разговоров вокруг этого вопроса так много, что я рискую попасть в конце концов в глупое положение, а потому прошу теперь же точно назначить день передачи мне командования. День был назначен, и я уехал в Юрьев на двое суток для отдачи необходимых распоряжений.

Вернувшись из Юрьева, я поехал к полковнику Крузенштерну, назначенному начальником штаба вместо полковника Валя, и узнал, что назначение мое не должно состояться, согласно с письмом, полученным из Гельсингфорса от генерала Юденича. Я поехал к полковнику Дзерожинскому, который мне передал, что от генерала Юденича получено письмо, в котором он, генерал Юденич, адмиралом Колчаком назначен Главнокомандующим Северо-Западным фронтом, что он просит полковника Дзерожинского никаких перемен в командном составе корпуса не производить, что союзники окажут корпусу материальную помощь, а флот их окажет ему поддержку, а потому корпусу надлежит занять Нарвские позиции. Я заявил полковнику Дзерожинскому, что я соглашался на командование корпусом не из-за соображений личной выгоды, а для пользы дела и продолжаю считать, что раз это было решено, то это и надлежит провести в жизнь; раз же решено намерение это оставить, то я в смешное положение ставить себя не желаю и прошу вовсе уволить меня от службы. Все последующие дни полковник Дзерожинский, полковник Крузенштерн и другие уговаривали меня отказаться от моего решения, указывая на то, что для пользы общего дела я должен остаться в составе корпуса. Было решено, что штаб корпуса перейдет в город Везенберг для общего руководства боевыми действиями, оставив в Ревеле лишь отдел снабжений, все же боевые части корпуса сосредоточатся на Нарвском фронте под общим моим командованием. Я согласился остаться. Вновь было собрано совещание начальников отдельных частей, на котором, ввиду заявления, полученного от генерала Юденича о помощи, обещанной англичанами, было решено сосредоточить корпус на Нарвском фронте. Решение это было доложено генералу Лайдонеру, который его утвердил, хотя лично и находил, что для корпуса Псковский фронт является более выгодным, нежели Нарвский. Во время одного моего посещения, когда вопрос коснулся дальнейших военных действий корпуса, генерал Лайдонер мне заявил, что он считает Псковское направление более выгодным для корпуса. «Взятие Петрограда – это вопрос политический» – так выразился он. Того же мнения постоянно придерживался и я, и изменил ему лишь вследствие категорического заявления генерала Юденича о помощи армии со стороны английского флота.

К Пасхе многие офицеры корпуса получили награды; солдат было решено наградить Георгиевскими крестами. Подполковник Балахович был произведен в полковники и, согласно моему ходатайству, назначен инспектором кавалерии корпуса; устроил я это для того, чтобы удалить его от партизан его отряда и тем прекратить в корпусе стремление к партизанщине. Из опыта на Юрьевском фронте я снова вынес твердое убеждение, что партизаны хороши лишь для набегов; при обороне, а также при организованном, серьезном наступлении их достоинства (сплоченность, знание местности, хорошо организованные лазутчики) парализовывались отсутствием дисциплины; в мирной же обстановке они приносили общему делу определенный вред: слушались они, да и то весьма относительно, только своего «батьки», который разрешал им своевольничать и грабить, что вызывало совершенно справедливые жалобы местного населения. В деле ведения войскового хозяйства партизанские замашки не поддавались никакому учету; списочное состояние людей и лошадей всегда было преувеличено по крайней мере втрое, а когда нужно было выставить ряды, расчет с действительной наличностью никогда не сходился. Начальником снабжения отряда полковника Балаховича был подъесаул Пермикин¹²⁴, человек весьма умный и энергичный, но отлично знающий все входы и выходы и великолепно усвоивший практику и навыки партизанского ведения хозяйства. Разобраться в его отчетности не было никакой возможности, и хаос в делопроизводстве не поддавался никакому описанию. Я, будучи еще в Юрьеве, просил полковника Дзерожинского о назначении комиссии по проверке отчетности и хозяйства отряда. Комиссия эта была назначена и приехала в Юрьев (я в это время был на фронте), приступила было к работе, но весьма скоро работа прекратилась и комиссия более не появлялась. Потом уже мне передавали, что будто бы подъесаул Пермикин так ее напугал, что она как можно скорее разъехалась. Назначить же проверочную комиссию из чинов бригады было невозможно, так как все офицеры были между собой друзья-приятели и они, конечно, покрыли бы один другого. Таким образом, отчетность балаховского отряда и осталась непроверенной. Впрочем, даже если бы и удалось комиссии произвести проверку отчетности, то вряд ли бы ей удалось достигнуть каких-либо положительных результатов, так как при партизанском ведении дела учет и проверка вообще трудно осуществимы. Недостатком этим, то есть плохим ведением хозяйства и запутанностью отчетности, страдали и другие части, и искоренить его возможно было лишь постепенно, то есть переменяя командный состав. Выработать же из бригады вполне строевую часть, что я ставил конечной целью, было невозможно, не наладив хозяйства, а это пока являлось невыполнимым за полным отсутствием надежных людей. Я доложил это командиру корпуса. Все денежное и иное довольствие мы получали от эстонского правительства, и этим объяснялось, почему бригаде иногда ставились непосильные задачи: задачи давались согласно с числом штыков на бумаге, тогда как действительное их количество было втрое меньше.

Сейчас же после Пасхи Главнокомандующий генерал Лайдонер приказал сменить части 2-й бригады, находившиеся на Юрьевском фронте, эстонскими частями и всю бригаду перебросить на Нарву, где бригаде было обещано несколько дней отдыха, а затем весь корпус должен был сосредоточиться по реке Нарове. В конце апреля месяца бригада со штабом перешла в город Нарву. Штаб корпуса стал переходить в город Везенберг. Части 1-й Стрелковой бригады состояли к этому времени из Островского полка (командовал полковник Ананьин), Ревельского полка (полковник Ижевский¹²⁵), партизанского отряда поручика Данилова, конного отряда полковника Бибикова и офицерской роты под командой подполковника Алексеева. Бригадой командовал полковник Георг¹²⁶; расположена она была к югу от города Нарвы и занимала деревню Усть-Жердян-ку, Криуши, Омут, Скарятину Гору, Большое и Малое Загривье, Кондуши, Радовели и Заборовье. Южнее в деревнях Скамья и Сыренец стоял Балтийский полк¹²⁷ со своим конным отрядом.

Явившись на станцию Вайвара к начальнику 1-й Эстонской дивизии генералу Теннисону, который принял меня очень любезно, я сговорился с ним, что 2-я бригада на первое время расположится на Кренгольской мануфактуре в городе Нарве, где отдохнет и приведет себя по возможности в порядок. Вид бригады был ужасный, несмотря на то что Талабский полк за последнее время в набегах немного приоделся. Всего приличнее выглядел конный полк Булак-Балаховича, Волынский же полк в смысле обмундирования представлял собою совершенно кошмарную картину.

Части 1-й Эстонской дивизии располагались по левому берегу реки Наровы и только перед городом Нарвой и перед Гунгербургом выступали вперед на две или три версты.

Отношение к русским в 1-й Эстонской дивизии было лучше, чем во 2-й дивизии, хотя за последнее время, после наших удачных боев, особенно после ухода финских добровольцев, и во 2-й дивизии отношение заметно улучшилось.

На Пасху в Ревель приехал представитель Америки капитан Гаде. Я познакомился с ним, и он произвел на меня хорошее впечатление. Проведя несколько дней в Ревеле, капитан Гаде приехал в Нарву, где смотрел наши и эстонские части. Увидев Волынский полк, он и сопровождавшие его американцы удивлялись и не хотели верить, что эти солдаты могли сражаться, и даже успешно; почти весь полк был без сапог и без шинелей. Когда же ему рассказали, что мы целую зиму сражались таким образом, то он заявил, что подобное явление невозможно ни в какой другой армии, и его удивлению не было границ. Эстонские части были одеты гораздо лучше наших: шинели и сапоги имели почти все. Осмотрев части, расположенные в Нарве, капитан Гаде, начальник Эстонской дивизии, я и начальник штаба корпуса полковник Крузенштерн поехали на моторном катере вверх по реке Нарове смотреть другие части корпуса и Балтийский полк. Здесь я впервые познакомился с частями 1-й бригады. Люди были одеты хорошо, лучше, чем во 2-й бригаде, особенно в отряде поручика Данилова, который захватил довольно много обмундирования у большевиков. Балтийский полк, которым командовал полковник Вейс¹²⁸, я тоже увидел впервые. Полк этот по большей части был составлен из прибалтийских дворян-помещиков и произвел на нас прекрасное впечатление: одеты они были сравнительно хорошо; резко бросалась в глаза немецкая форма, немецкий строй и команды. Позавтракав у балтийцев и обменявшись мнениями, мы пришли к убеждению, что нужно возможно скорее 2-ю бригаду стягивать в район 1-й и начинать какие-либо активные действия: общее настроение требовало решительного наступления, и нужно было этот порыв использовать для расширения плацдарма корпуса для новых формирований. Чувствовалось в 1-й бригаде некоторое недовольство старшими начальниками; все требовали перемен, говоря, что во главе стоят люди, убивающие всякую инициативу; в особенности указывали на командира Островского полка полковника Ананьина. Что же касается полковника графа Палена, то сразу было видно, что он приобрел все симпатии; командовал он в это время батальоном Островского полка, перешедшим от большевиков к эстонцам и составленным из мобилизованных на Урале. Особенно много нападок было на начальника штаба бригады полковника Александрова; о нем, кажется, ни один из офицеров, с которыми я разговаривал, не дал положительного отзыва. Перед отъездом было решено через несколько дней собраться у полковника графа Палена для обсуждения дальнейшего плана действий и для окончательного разрешения вопроса размещения 2-й бригады.

Возвращаясь обратно в Нарву, мы издали увидели, что город объят дымом. Оказалось, что большевики обстреливали город, причем в беднейшей части его сгорело около ста домов. После обстрела большевики пытались наступать на Нарву, но были отогнаны, причем удачным артиллерийским выстрелом был подбит их броневой автомобиль.

Вечером я обедал с капитаном Гаде и другими американцами; много возмущались большевиками и их способами вести войну, а главное, капитан Гаде обещал в ближайшем будущем выхлопотать у своего правительства обмундирование и сапоги для корпуса.

Через несколько дней начальник 1-й Эстонской дивизии приказал выдвинуть Талабский полк для занятия позиции у Гунгербурга; это совершенно не входило в мои планы, но приказание, конечно, было немедленно исполнено.

Как было условлено, я приказал всем начальствующим лицам собраться в Скарятиной Горе для обсуждения дальнейших боевых действий; прибыли также полковники Вейс и Булак-Балахович, уже назначенный инспектором кавалерии, но которому командир корпуса разрешил собрать частью рассеявшихся по сдаче им отряда партизан и вновь сформировать из них особый партизанский отряд; я лично против этого протестовал и согласился, скрепя сердце, только после того, как полковник Балахович обещал, что отряд его примет регулярный вид и откажется от своих разбойничьих партизанских замашек. На совещании выяснилось, что более молодые и энергичные командиры жаждали наступления; более старые относились к немедленному наступлению довольно отрицательно. Мнение молодых взяло верх: было решено возможно скорее перебросить части 2-й бригады и присоединить их к 1-й, и мне, после доклада командиру корпуса о разрешении перейти в наступление, немедленно приступить к разработке плана военных действий.

Донеся немедленно телеграммой полковнику Дзерожинскому о предполагаемом наступлении, я переговорил с начальником 1-й Эстонской дивизии генералом Теннисоном, который разрешил перебросить в район 1-й бригады Волынский полк, конный полк Балаховича и всю артиллерию, оставив пока Талабский полк у Гунгербурга. Штаб свой я решил перенести в Князь-Село. Полковник Дзерожинский согласился вполне с решением совещания и разрешил приступить к разработке плана наступления.

По приезде полковника Дзерожинского в Нарву мы объехали с ним все части, расположенные по реке Нарове, после чего направились к генералу Теннисону для окончательного обсуждения предполагаемого наступления. Было решено сосредоточить все части корпуса на правом берегу реки Наровы, а затем, совместно с Балтийским полком и партизанским отрядом полковника Балаховича, начать действия на Гдов и на реку Плюссу. Разработка плана операции была всецело предоставлена мне. По отъезде командующего корпусом я немедленно приказал доставить сведения о переправах через реку Плюссу и о дорогах, идущих на восток от реки Плюссы по направлению к Гдову. Полковник Балахович уехал собирать своих партизан, рассыпавшихся по Эстонии, и действительно через несколько дней они начали стекаться со всех сторон; вид у них был еще более разбойничий, чем во время нахождения отряда в Юрьеве. Полковнику Балаховичу было разрешено довести свой отряд до 200 человек; но так как людей у него не хватало, то я приказал выделить из полков на пополнение отряда по 30 человек.

Началось сосредоточение корпуса. Частям Талабского полка, не занимавшим позиций под Гунгербургом, приказано было занять деревню Омут, Волынскому полку – деревни Ольгин Крест, Скарятина Гора и Степановщину, Конному полку Булак-Балаховича – деревню Переволоку и партизанскому отряду полковника Балаховича – Скамью.

Вместе с начальником моего штаба поручиком Видякиным и с полковником Ветренко я приступил к разработке плана операции, который в общих чертах заключался в следующем: Гдовский отряд под командой Булак-Балаховича при начальнике штаба ротмистре фон Цур-Мюллене в составе Балтийского полка, конного эскадрона того же полка, партизанского отряда Балаховича, под командой капитана Григорьева, конного полка Балаховича под командой [его младшего брата. – Примеч. ред.] штабс-ротмистра Булак-Балаховича, при двух орудиях Балтийского полка и при двух орудиях конной батареи капитана Смирнова – должен был действовать для занятия города Гдова; отряд полковника Ветренко в составе Волынского и Талабского полков при двух орудиях сосредотачивался у Радовели и должен был действовать на Гостицы и занять переправы на реке Плюссе. Отряд полковника графа Палена в составе Островского полка и отряда полковника Бибикова, при двух орудиях, должен был сосредоточиться в Кондушах и действовать на Поля – Гавриловская; отряд полковника Георга в составе офицерской роты и Ревельского полка должен был занять станцию Низы. В случае удачного наступления начальник 1-й Эстонской дивизии разрешил снять из-под Гунгербурга батальон Талабского полка и перевести его в Нарву. Партизанский отряд Данилова накануне общего наступления должен был (переодевшись большевиками и переправившись через реку Плюссу) пройти незаметно за линию их фронта и, забравшись в тыл штабу стоявшей против нас красной бригады, занять узлы дорог и содействовать общему наступлению. В случае удачи предполагалось развить действия к югу от Гдова и, оставив заслон по направлению Луги, сосредоточиться и двинуться в тыл города Ямбурга, для чего, заняв переправы у Муравейно, Лычной и Сабека, выдвинуться на станцию Веймарн, перерезать железную дорогу и Петроградское шоссе и двигаться далее на деревню Килли. Этот последний план в деталях разработан не был, так как дальнейшее продвижение зависело всецело от начального успеха. Для окончательного утверждения плана операции я просил приехать командующего корпусом, а также через генерала Теннисона довел его до сведения эстонского Главнокомандующего.

Штаб мой перешел в Князь-Село в первых числах мая. Здесь у меня состоялся целый ряд отдельных совещаний с начальниками отдельных отрядов.

Донесения, нами полученные, о состоянии стоящих перед нами красных частей говорили в пользу скорейшего наступления, а потому было окончательно решено начать его 12 мая. После обсуждения изложенного выше плана операции было решено в случае удачного наступления на Плюссу и очищения ее всем трем левым группам соединиться под командою полковника графа Палена и форсированным маршем двинуться в тыл Ямбургу, занять станцию Веймарн, стараясь отрезать большевиков от Красной Горки, и действовать на перекрестке Петроградского шоссе у Малли (район Килли-Малли).

10 мая приехал полковник Дзерожинский вместе с полковником Крузенштерном и сообщил о решении генерала Лайдонера высадить 12-го числа эстонский десант у пристани Пейпия для вспомогательных действий на деревне Котлы. Что должен был представлять этот десант, ни мне, ни полковнику Дзерожинскому точно известно не было. Мы знали только, что численность его будет от 300 до 400 штыков. С моря должны были оказать десанту поддержку английский флот и эстонские военные суда. 11 мая ко мне явился полковник Балахович и опять просил отложить начало наступления на два дня. Переговорив с ним, я решил начать общее наступление в 4 часа утра 13 мая; отряд же поручика Данилова, согласно приказу, должен был начать свои действия 12 мая вечером. Каждая из групп должна была, по усмотрению своего начальника, выделить партию разведчиков для действия в тылу противника в целях облегчения общего движения колонн; эти же разведчики должны были в пяти-шести местах взорвать полотно железной дороги и не дать возможности уйти трем бронированным поездам противника, обслуживавшим участок Гдов – станция Низы.

Сведения о численности и расположении большевистских сил на нашем фронте были у меня самые точные; от моря до Чудского озера насчитывалось до 15 000 штыков при 60 орудиях и 500 пулеметах. Корпус же располагал несравненно меньшими силами. Главная группа, состоявшая, как я уже говорил, из трех колонн, насчитывала около 2500 штыков при 6 орудиях и 30 пулеметах. Эстонцы, кроме посылки десанта и поддержки своими военными судами в Финском заливе и на Чудском озере, никаких наступательных боевых действий предпринимать не предполагали и категорически отказались от более серьезной активной военной поддержки.

11 мая, без моего на то разрешения, вдруг появился в штабе г-н Иванов со своим братом и с г-ном Сиверсом. Я приказал поручику Видякину немедленно же удалить его из пределов корпуса в Нарву, сам же должен был поехать на моторном катере к генералу Теннисону и окончательно переговорить с ним о переводе в случае удачи наступления батальона Талабского полка из-под Гунгербурга в Нарву для фронтового удара на город Ямбург.

12 мая, вернувшись из Нарвы, я еще раз объехал все вверенные мне части, отдал последние приказания с требованием действовать возможно энергичнее и лично проводил молодецкий Даниловский отряд в набег. Оперативную часть полевого штаба я перевел в Скарятину Гору, где было удобнее держать связь, то есть там проходила постоянная телефонная линия.

Более подробно общее задание было таково: полковнику Балаховичу была задана следующая задача: выслав конный полк в тыл неприятеля для взрыва полотна железной дороги в районе деревня Пелеши – деревня Подобручье, остальными частями отряда очистить берег Гдовского озера и обрушиться на Гдов. В случае удачи Конному полку, действуя на Чернево, двигаться вдоль по реке Плюссе, главным же силам, действуя от Гдова на юг, занять реку Желчу и завладеть морской базой Раскопель на Чудском озере.

Задача полковника Ветренко была: занять участок железной дороги Гостицы – Пешели, взорвать полотно железной дороги в нескольких местах, захватить бронированный поезд и, в случае удачи, двигаться дальше на деревни Большие и Малые Руи, Выскатку и Куралешеву, выставив заслон по направлению от озера Долгое до реки Плюссы. Отряду полковника графа Палена было приказано занять участок железной дороги Поля – Гостицы и двигаться на Попкову Гору – Кураплешеву.

Отряду полковника Георга было приказано занять станции Низы и Поля и, в случае удачи, очистить от красных деревни Монастырек и Тихвинку, после чего Ревельскому полку вместе с артиллерией форсированным маршем присоединиться к отряду полковника графа Палена.

Офицерская рота должна была остаться в районе деревня Гостицы – Низы. Туда же должен был прибыть Георгиевский батальон¹²⁹, формировавшийся в Ревеле под командой капитана Микоши.

* * *

Ровно в 3 часа утра 13 мая началось общее наступление. Я лично провожал отряд полковника Ветренко и довел его до полдороги до деревни Гостицы. Настроение господ офицеров и солдат было бодрое и полная надежда на успех. Подъем был велик. Проводив отряд полковника Ветренко, я вернулся в Скарятину Гору, дабы быть у телефонной связи. Около трех часов дня прибыли донесения от полковников графа Палена и Ветренко о том, что первая часть задачи исполнена и отряды их по не взорванным мостам благополучно переправились через реку Плюссу. От полковника Балаховича и Георга сведений пока не поступало. Я приказал седлать лошадей и, дав указания поручику Видякину, как поступать в случае получения тех или иных донесений, вместе с прапорщиком Шемякиным и двумя вестовыми поехал догонять отряды, чтобы отдать дальнейшие приказания на месте, сообразуясь с обстановкой. С чувством глубокого удовлетворения и радости проехал я станцию Гостицы, где встретил лазарет Волынского полка; в лазарете мне сказали, что отряд полковника Ветренко находится где-то у деревни Большая Руя.

К вечеру я действительно застал в Руе полковника Ветренко и поручика Данилова, которые в нескольких словах рассказали мне события этого дня. Поручик Данилов со своим отрядом, сняв погоны и кокарды и надев вместо них большевистские звезды, переправился на лодках ночью через Плюссу, занял в тылу у красных главные перекрестки дорог и окружил штаб бригады генерала Николаева; на рассвете, перерезав всю телефонную связь в тылу у красных, захватил этот штаб, не понеся потерь, исключительно благодаря тому, что большевики приняли его отряд за своих. Одновременно с захватом штаба Николаева главные силы полковника графа Палена, полковника Георга и полковника Ветренко подошли к реке Плюссе и дружным ударом заняли переправы, причем было захвачено три бронированных поезда и батарея, стоявшая у Гавриловской. В этом лихом деле особенно отличился штабс-капитан Шиманский, который за несколько дней до начала наступления, переодевшись большевиком, лично обследовал всю местность впереди моста у Гавриловской и точно выяснил позицию красной батареи. Еще до рассвета он пробрался с отрядом по болотистому лесу, расставил вблизи от батареи 8 пулеметов и послал партию охотников подорвать путь за бронированным поездом. Как только путь был взорван, он открыл по батарее огонь из всех пулеметов и во главе своего маленького отряда лихим броском захватил мост, батарею и пулеметы, стоявшие у моста; батарея попробовала было открыть огонь, но бросок был настолько стремителен, что огонь этот ее спасти не мог; немногим из большевиков удалось удрать из Гавриловской, да и те были почти все перехвачены отрядом поручика Данилова.

Вся бригада Николаева была частью разбита, частью взята в плен; лишь кое-какие незначительные остатки ее, минуя заставы поручика Данилова, бежали к юго-востоку в Лужском направлении.

Таким образом, брешь была пробита и было ясно, что большевики смогут оказать сопротивление не ближе чем на реке Луге. Я приказал полковнику Ветренко, оставив заслон, как было указано, двинуться форсированным маршем на Сабек – Лынчу и, сбив там большевиков, действовать на железную дорогу за станцией Веймарн.

От полковника Ветренко я поехал к полковнику графа Палену и нашел его недалеко от Попковой Горы, где он заночевал; я приказал всему отряду с наступлением рассвета, сев на подводы, двигаться вперед и к вечеру занять переправу у Муравейно и станции Веймарн для дальнейших действий в направлении на Килли-Малли.

Проводив с рассветом отряд графа Палена, я вернулся в штаб, где уже было получено донесение от полковника Георга, что задача им исполнена и Ревельский полк очищает от красных район Монастырька. Я приказал Ревельскому полку немедленно форсированным маршем присоединиться к отряду полковника графа Палена и вступить под его командование.

От полковника Балаховича донесений все еще не поступало, что я объяснял себе плохим состоянием связи; дошли лишь косвенным путем неясные, но хорошие сведения. Ничего плохого не имелось оснований предполагать, так как перед началом наступления я, ввиду полного отсутствия технических средств связи – а посылка донесений с ординарцами была нежелательна, так как отнимала бойцов, конных же ординарцев было мало, – условился с начальниками отрядов, что если донесения не поступают, значит, все наступление идет успешно и согласно приказу. Поехав верхом в деревню Скамью, я узнал, что продвижение действительно идет удачно, что полотно железной дороги на Гдов взорвано и что уже начали поступать пленные. Приказав офицеру, оставленному в Скамье для связи, передать полковнику Балаховичу об удачных действиях остальных отрядов и еще раз подтвердить мое требование энергичного наступления, я вернулся в штаб, откуда послал донесение полковнику Дзерожинскому и генералу Теннисону, предупредив, что я еду в Нарву на моторном катере, куда прибуду часам к 6 вечера; я также просил генерала Теннисона немедленно отдать приказание о срочной переброске батальона Талабского полка из Гунгербурга в Нарву. Всю дорогу на катере я, конечно, спал как убитый, так как сделал за последние сутки более полутораста верст. В Нарве на пристани Кулга меня встретил командир корпуса и генерал Теннисон. Наш блестящий успех произвел на всех ошеломляющее впечатление, и должен сознаться, что я переживал очень счастливые минуты. Приказ о переброске батальона Талабского полка не только был отдан, но батальон уже входил в Нарву.

Кроме того, в Нарву прибыла конвойная рота штаба корпуса под командой капитана Ставского¹³⁰. С согласия командующего корпусом и генерала Теннисона я приказал капитану Ставскому и командиру батальона Талабского полка храброму капитану Бояринцеву¹³¹ иметь людей наготове, так как решил той же ночью с этими частями двинуться на Ямбург. То обстоятельство, что большевики не только не покинули, по донесениям эстонцев, своих позиций против Нарвы, что казалось естественным ввиду нашего успеха и глубокого обхода левого фланга красными, а наоборот – усиленно обстреливали в этот день город Нарву, нисколько не смутило меня, а, напротив, дало более уверенности в великолепном исходе задуманного мною плана: очевидно, отряд поручика Данилова настолько удачно перерезал телефонную связь разбитой нами бригады с Ямбургом и занял все дороги, что никто из беглецов не смог проникнуть в Ямбург. Вообще в Ямбурге, очевидно, еще не знали о судьбе, постигшей бригаду генерала Николаева, и о том, что мы уже подходили к переправе через реку Лугу у деревни Муравейно и что отряд графа Палена к рассвету должен был уже занять станцию Веймарн. Только полным прекращением связи в тылу у большевиков и нашей стремительностью можно было объяснить то, что они спокойно продолжали сидеть на Нарвских позициях.

Вечером я вновь долго разговаривал с полковником Дзерожинским и с полковником Крузенштерном о передаче мне командования корпусом. В принципе полковник Дзерожинский с этой передачей был вполне согласен, но с проведением ее в жизнь почему-то еще медлил.

Должен сказать, что он задержал исполнение моего желания ночью двинуться на Ямбург. Рано утром я приказал батальону Талабского полка и конвойной роте форсированным маршем двинуться по шоссе на Ямбург. Со стороны большевиков стрельбы не было, все было тихо. Я сам вместе с командиром 4-го Эстонского полка поехал на автомобиле по направлению к Ямбургу. Были двинуты туда же и эстонские разведчики. Подъем был большой, двигались быстро, и к часу дня, после короткой перестрелки, заняли Ямбургский мост. По городу бродили кое-какие большевистские отсталые части, при нашем приближении поспешно удалившиеся. Мост был подорван, но неудачно: поезда по нему было пустить нельзя, но пользоваться им для переправы было вполне возможно. Переправившись, я немедленно отправился на станцию железной дороги, где нами было захвачено несколько паровозов и около 500 вагонов, нагруженных амуницией, с запасами муки и другого продовольствия. Собрав служащих, я потребовал, чтобы все немедленно встали на работу, что

было исполнено весьма охотно. Телеграфные аппараты оказались в исправности, и, когда я приказал вызвать Веймарн, начальник станции мне доложил, что там, по всей вероятности, уже находятся белые, взорвавшие утром путь между Веймарном и Ямбургом. Я приказал пригласить к аппарату старшего из имеющихся в Веймарне начальников.

Конвойной роте я приказал навести порядок в городе и прекратить начавшееся разграбление вагонов, батальону же Талабского полка – находиться на всякий случай в полной боевой готовности. Еще в Нарве я узнал от генерала Теннисона, что эстонский десант благополучно высадился в гавани у деревни Пейпия и действует на Котлы. От местных жителей выяснилось, что Петроградское шоссе также перехвачено белыми и большевики бежали по плохо проезжей лесной дороге на деревню Килли. Я приказал батальону Талабского полка преследовать бегущего противника и захватить тяжелые орудия, которые, очевидно, должны были где-нибудь благодаря плохой дороге застрять.

Тем временем к телеграфному аппарату подошел штабс-ротмистр Зиновьев¹³²; в Веймарне никак не ожидали, что я уже нахожусь в Ямбурге, и поэтому, когда я назвал себя, он начал очень осторожно расспрашивать, кто я такой, как меня зовут, как зовут всех моих родственников и т. д., и только после получасового разговора окончательно поверил, что у аппарата действительно нахожусь я.

Я приказал немедленно приступить к исправлению взорванного пути между Ямбургом и Веймарном и обещал, как только путь будет готов, приехать на станцию Веймарн к графу Палену. Через 2 часа путь был исправлен, и я отправился на станцию Веймарн.

Весь отряд полковника графа Палена был в бою, и все время приходилось бояться, что большевики от Ямбурга ударят ему в тыл, а потому известие о том, что Ямбург мною уже занят, вызвало общее ликование. Большую радость вызвало и известие о высадке эстонского десанта.

Приказав преследовать большевиков, но не зарываться, я окончательно передал графу Палену командование всеми частями группы, а сам вернулся в Ямбург, где назначил комендантом полковника Бибикова, дав ему необходимые руководящие указания. Я забыл сказать, что полковник Бибиков в это время сдал свой отряд штабс-ротмистру Грюнвальду. В тот же вечер я поехал в Нарву, куда, ввиду нашего удачного наступления, перебрался из Везенберга и штаб корпуса.

Было получено донесение, что полковником Балаховичем занят Гдов. На следующий день я на моторном катере проехал в Князь-Село. В Князь-Селе я приказал штабу бригады отправиться в Нарву, а сам поехал дальше в Скамью, рассчитывая добраться до Гдова.

При наступлении полковника Балаховича на Гдов со стороны Чудского озера его должен был поддерживать Эстонский флот.

Расскажу теперь историю этого флота. Когда Северная армия еще находилась в Пскове, к нам перешло несколько судов Чудской флотилии под командой капитана 1-го ранга Нелидова¹³³. При занятии Пскова большевиками суда эти пробились в Юрьев, где и застряли из-за морозов и льда и при взятии Юрьева вновь попали в руки к большевикам; когда же большевики ушли из Юрьева, эстонцы забрали эти суда себе. Другая часть Чудской флотилии все еще находилась на базе флотилии Раскопель. Совершенно не знаю, почему 12 мая, не имея с нами никакой связи, Эстонская флотилия обстреляла Гдов, что повело лишь к тому, что большевики усилили бдительность после этого бессмысленного обстрела и при начале нашего наступления стали эвакуировать город, что им отчасти и удалось. Эстонской флотилией командовал Вунк, кажется, мичман нашего флота.

Приехав верхом в Скамью, я узнал, что Гдов окончательно и прочно занят полковником Балаховичем. Из Скамьи в Гдов я проехал на паровом катере. В штаб полковника Балаховича я прибыл поздно ночью. К югу от Гдова шли бои с наступающими большевиками. Имелись сведения, что большинство большевистских судов в Раскопели хотят перейти на нашу сторону, но именно к нам, а не к эстонцам. Я приказал полковнику Балаховичу возможно энергичнее действовать в направлении на реку Желчи и на Раскопель и в ту же ночь проехал обратно в Скамью и оттуда верхом в Князь-Село, а наутро с чинами штаба на моторной лодке в Нарву. В Нарве мне прежде всего надо было добиться скорейшего ремонта подорванного Ямбургского моста и железнодорожной линии между Ямбургом и Нарвой и Гдовом и Нарвой. Начальником военных сообщений был полковник Третьяков; для ускорения работы я приказал ему всем железнодорожникам выдавать паек из запасов, взятых в Ямбурге и Гдове. Денег в моем распоряжении не было никаких, но железнодорожники отлично это понимали и дружно взялись за работу. Исправление железнодорожного пути между Гдовом и Полями было возложено на энергичного и дельного инженера Кошелева.

В тот же день в Нарву прибыл штаб бригады. Согласно полученным донесениям, отряд полковника графа Палена дошел до станции Кикерино, штаб же его находился на станции Волосово. Менее удачно обстояло дело у эстонского десанта: у Капорья он был сильно потрепан большевиками и отошел по направлению к деревне Пейпия.

Я начинал сильно беспокоиться за левый фланг отряда полковника графа Палена и немедленно выехал из Нарвы на автомобиле в Ямбург, а оттуда поездом на станцию Волосово. В Ямбурге полковник Бибиков доложил мне, что эстонский десант оказался ингерманландским отрядом, что явилось для меня совершенной неожиданностью; отряд занялся пропагандой идей Ингерманландской республики и назначил в Сойкинской волости своих комендантов, не исполнявших приказаний полковника Бибикова.

Ревельскому полку, собравшемуся в Ямбурге, я приказал, отдохнув в районе станции Тикописи, установить связь с полковником графом Паленом и ждать его дальнейших приказаний.

В эстонский штаб я сообщил, что не могу допустить двоевластия в только что освобожденной области, а потому своеволия ингерманландцев не потерплю и прошу генерала Теннисона дать этому отряду соответствующие указания.

Приехав в штаб полковника графа Палена, я прежде всего ознакомился с обстановкой. Волынский полк занимал позицию к югу от станции Кикерино; сформированный им из местных добровольцев отряд удачно действовал на правом фланге полка. Талабский полк занимал позицию восточнее и севернее Кикерина. Еще севернее действовал отряд поручика Данилова и конный отряд штабс-ротмистра Грюнвальда (бывший полковника Бибикова). Островский полк под командой полковника Ярославцева действовал около Капорья. Добровольцы из местных крестьян усиленно помогали нашим успешным действиям, и я разрешил пополнить полки как добровольцами, так и, по выбору, из пленных красноармейцев.

Полковник граф Пален подтвердил мне, что ингерманландцы действуют совершенно самостоятельно и подчиниться не хотят. Это могло скверно отразиться на операции, так как настроение хотя и было бодрое, но части сильно устали и требовали подкреплений, а большевики, очевидно, уже поспешно начали стягивать резервы к Петрограду.

Все это могло кончиться для нас плохо. Ни у меня, ни у кого Другого не могло быть и мысли о занятии Петрограда такими ничтожными силами, но отдавать обратно уже освобожденную от большевиков местность являлось нежелательным; не солидарные же действия ингерманландцев все время держали наш левый фланг под угрозой удара большевиков от Красной Горки, каковой удар, в случае удачи, мог поставить весь корпус в критическое положение. Для того чтобы окончательно выяснить положение с ингерманландцами и точно узнать, что делается на нашем крайнем левом фланге, я решил вернуться в Ямбург. Полковнику Бибикову я приказал собрать добровольцев для сформирования дружины для охраны города Ямбурга, а капитана Ставского с его ротой передать в распоряжение полковника графа Палена.

Генерал Теннисон сообщил мне, что для выяснения всех недоразумений с ингерманландцами в Ямбург на автомобиле выехал его помощник полковник Унт; дождавшись полковника, я отправился вместе с ним на двух автомобилях в деревню Котлы, где, по сведениям, должен был быть штаб ингерманландского отряда. В Котлах мы его не нашли, и утомленный полковник Унт вскоре уехал обратно, передав мне, что, согласно приказу эстонского Главнокомандующего, ингерманландский отряд в оперативном отношении подчиняется мне. Я поехал дальше на поиски отряда, направившись, по указаниям местных жителей, на Капорье. У Глобиц я настиг Островский полк, только что с боем занявший эту деревню. Переговорив с командиром полка полковником Ярославцевым, я отправился дальше и уже ночью нашел штаб ингерманландского отряда. Начальнику этого отряда капитану Тапаляйнену я объявил, что в оперативном отношении отряд подчиняется мне приказом эстонского главнокомандования, разрешение же вопроса о Ингерманландской республике зависит не от меня, а от Верховного совета, и поэтому прошу его обратиться с этим вопросом туда, а пока я требую беспрекословного исполнения моих приказаний, подчиняю отряд полковнику Ярославцеву, с которым приказываю держать связь, и категорически запрещаю вести какую бы то ни было пропаганду на фронте. Офицеры этого отряда в большинстве были финны, но большинство из них говорило по-русски. Приказанию моему они подчинились беспрекословно, и немедленно была установлена связь с полковником Ярославцевым.

Прибыв в Капорье около 2 часов, я отправился по фронту на Бегуницы – Тешково – Клопицы и далее на Волосово в штаб графа Палена. По дороге я посетил отряды штабс-ротмистра Грюнвальда и поручика Данилова. Полковнику графу Палену я объявил, что по назначении меня командующим корпусом я ему передам штаб 2-й стрелковой бригады; затем я уехал через Ямбург – Нарву для отдачи приказа о скорейшем переводе оставшихся на Лужском направлении частей Волынского полка для организации безопасности (обеспечения) в Лужском направлении и для отдачи соответствующих распоряжений.

В Ямбурге ко мне явился начальник артиллерии полковник Исаев, которому я приказал сделать распоряжение о вывозе виденных мною по дороге в Капорье брошенных большевиками тяжелых орудий. По подсчету, произведенному полковником Исаевым, пока что за наше наступление нами было взято более 15 орудий, в том числе 4 – 6-дюймовые. Подсчет же большого количества пленных и пулеметов не мог быть произведен точно, так как большая часть их не попадала в тыл, а шла на пополнение полков. Особенно большое количество пленных забрал Конный отряд, который под командой штабс-ротмистра Грюнвальда действовал решительно и блистательно: он смело захватил переправы у деревни Муравейно и тем самым открыл путь отряду графа Палена, что дало ему возможность занять станцию Веймарн. Для пленных я приказал полковнику Бибикову отвести вблизи Ямбурга стеклянный завод.

В Ямбурге пришлось затратить много труда на приведение города в порядок, налаживание снабжения населения припасами, взятыми у большевиков, устройство лазаретов, привлечение местных земских деятелей к делу упорядочения уезда и назначение комендантов волостей. Наладив более или менее все эти дела, я поехал в Нарву, а оттуда на станцию Гостицы, где назначил полковника Георга начальником участка между реками Лугой и Плюссой для организации местных добровольческих дружин, назначения волостных комендантов и принятия мер к обороне реки Плюссы. Офицерскую роту я приказал расформировать и офицеров направить по полкам. Георгиевский батальон переформировать в полк и занять им участок между озером Самро и рекой Плюссой, а части Волынского полка направить на присоединение к полку. Полковнику же Бадендыку с ротой Ревельского полка усилиться добровольцами из местных жителей и держать участок между озером Самро и рекой Лугой; при первой возможности я обещал вернуть в этот район Ревельский полк.

Во время этого первого наступления штаб мой был весьма малочислен, средств связи почти не было, а потому большую часть приказаний мне приходилось отдавать лично, разъезжая по фронту корпуса. Благодаря плохой связи от полковника Балаховича донесений почти не поступало, и я решил сам проехать в Гдов. Приехав в Гдов, я узнал, что красная Чудская флотилия уже перешла на нашу сторону и по этому поводу вышли какие-то пререкания с Эстонской флотилией: добровольно под Андреевским флагом перешедшая к нам Раскопельская красная флотилия была отведена эстонцами в Юрьев. Полковник Балахович доложил мне, что суда Чудской флотилии, за исключением двух, затопивших себя в Раскопели, подняли Андреевский флаг и перешли на русскую сторону и что в Юрьев она была отведена вследствие категорического требования эстонцев. Я приказал полковнику Балаховичу самым энергичным образом противиться захвату флотилии эстонцами.

Вся местность реки Желчи до Гдова была очищена от большевиков, и лишь на левом фланге еще держались кое-какие красные части. Приказав подполковнику Микоше с 3 ротами Георгиевского полка перейти в наступление, поддержать левый фланг полковника Балаховича и вперед координировать с ним свои действия, – я вернулся в Нарву.

В Нарве я нашел весь штаб корпуса в полном составе, кроме полковника Дзерожинского, который, никого не предупредив, уехал в Ревель. Этот несвоевременный отъезд полковника Дзерожинского, а главное, промедление его в передаче мне командования корпусом, как было условлено, поставили меня в необходимость, не дожидаясь его возвращения, отдать приказ о моем временном вступлении в командование корпусом.

За время моего отсутствия положение в отряде у полковника графа Палена мало изменилось.

Только приехав в Нарву, я случайно узнал, что в штабе полковника Балаховича вновь появился г-н Иванов, во время приездов моих в Гдов тщательно там скрывавшийся. Оказывается, начальник штаба, поручик Видякин, не отправил его в Нарву, как было мною приказано, а просто предложил ему удалиться из пределов штаба, и он своими средствами добрался до Гдова, где и начал очень энергично проявлять свою деятельность: издавал и распространял какие-то постановления, печатал прокламации и т. д. Г-н Иванов дошел даже до того, что выпустил какие-то прокламации от моего имени. С этим надо было во что бы то ни стало покончить, и по возращении полковника Дзерожинского я объявил, что не приму корпуса до тех пор, пока будут происходить такие самостоятельные выступления отдельных личностей, полковнику же Балаховичу приказал немедленно удалить г-на Иванова из Гдова. Окончательно решил я вступить в командование корпусом лишь после того, как съездил вместе с полковником Дзерожинским в Гдов, где в нашем присутствии, а также в присутствии ротмистра фон Цур-Мюллена (нач-штаба полковника Балаховича) полковник Балахович дал честное слово не работать больше с Ивановым. Г-н Иванов скрылся из Гдова в Юрьев. Вступив наконец в командование корпусом, я условился с полковником Дзерожинским, что он примет на себя командование бригадой в составе Ревельского и Георгиевского полков и отряда полковника Бадендыка, а также займется организацией отрядов из местных добровольцев в районе между Сабском и рекой Плюссой, причем штаб его будет находиться в Гостицах. Таким образом, явилось три боевых участка: южный (Гдовский) – по реке Желче до реки Плюссы, под командой полковника Балаховича; средний – от реки Плюссы до Сабека, под командой полковника Дзерожинского, и третий – от Сабека до Финского залива, под командой полковника графа Палена.

Должен отдать справедливость всем командующим лицам, всем господам офицерам и солдатам, что работа велась энергично и напряженно – об усталости не было и речи. Некоторыми начальниками были сделаны ошибки, но выбора не было, и приходилось довольствоваться теми, кто был, и о замене не могло быть и речи; честных и энергичных людей было очень мало, и все дело держалось только на нескольких действительно выдающихся офицерах. К сожалению, энергичные люди часто были склонны к партизанщине, как, например, полковник Балахович. Полковник Дзерожинский был произведен в генерал-майоры. Полковника Крузенштерна я тоже произвел в генерал-майоры и назначил главным начальником тыла. Управляющим гражданской частью был назначен полковник Хомутов¹³⁴, начальником снабжения – полковник Поляков¹³⁵, начальником военных сообщений – полковник Третьяков. Все эти отделы были в непосредственном ведении генерала Крузенштерна, и в эти назначения я не вмешивался, тем более что, как я уже сказал, выбор был невелик и особенно разбираться не приходилось. Заведывание отделом внешних сношений было передано подполковнику Крузенштерну¹³⁶, брату генерала, и отдел оставлен в Ревеле.

Лично у меня был полевой штаб, начальником которого я пригласил полковника Зейдлица; дежурным генералом был оставлен полковник барон Вольф¹³⁷, начальником оперативного отделения – ротмистр Костанда¹³⁸, инспектором артиллерии – полковник Исаев и начальником этапно-хозяйственной части – генерал Зильберг¹³⁹. Я выделил все тыловые управления под начальством генерала Крузенштерна, потому что мне лично постоянно приходилось бывать на фронте, чтобы отдачей приказаний на месте, так же как и своим присутствием, дополнять недостатки связи. Работа была настолько интенсивна и разъездов было так много, что мой ординарец прапорщик Шемякин не смог выдержать и мне пришлось вернуть к себе бывшего моего адъютанта поручика барона Менгдена, а также прикомандировать к себе войскового старшину Пермикина. Последнего я взял к себе главным образом для того, чтобы иметь через него постоянную связь с отрядом Балаховича, хотя прекрасно знал его сомнительную этику. Штаб 2-й бригады я целиком передал полковнику графу Палену.

Полковник Балахович донес мне, что эстонцы окончательно завладели Чудской флотилией и возвратить ее нам не соглашаются; я снесся по этому делу с эстонским Главнокомандующим и получил от него обещание назначить расследование.

Когда мы окончательно завладели рекой Желчей и перешли в наступление к югу от Гдова – 2-я Эстонская дивизия также перешла в наступление в направлении на Псков. Ясно было, что благодаря нашим удачным действиям и тому, что мы окончательно захватили инициативу в свои руки, настроение у красных весьма понизилось, и Псков должен был пасть со дня на день. Я просил генерала Лайдонера дать приказание 2-й Эстонской дивизии связать свои действия с нашими и занять Псков общими комбинированными действиями, на что генерал Лайдонер ответил мне, что он не может руководствоваться моими соображениями и будет действовать согласно тому, как сложится обстановка. Из этого я понял, что эстонцы хотят занять Псков самостоятельно, поэтому я вновь поехал в Гдов к полковнику Балаховичу и потребовал возможно более энергичного продвижения в Псковском направлении. На следующий день, вернувшись в Нарву, я получил известие, что Псков уже занят эстонскими войсками. В это время к полковнику Балаховичу присоединился партизанский отряд под начальством прапорщика Леды, организованный из местных крестьян-хуторян и действовавший по направлению на Струги Белые. Вообще население встречало нас хорошо, в особенности хуторяне, которых в Гдовском уезде много.

Пока я был занят устройством дел и поездкой в Гдов, положение у полковника графа Палена сильно обострилось, благодаря подкреплениям, прибывшим к красным; среди этих подкреплений были отряды коммунистов и курсантов, которые, нужно отдать им справедливость, сражались хорошо. Приказав полковнику Балаховичу с отрядом партизан и с Конным полком очистить от большевиков местность между Желчей и Псковом и возможно скорее соединиться с эстонскими войсками, я велел Балтийскому полку немедля переброситься на Северный фронт к полковнику графу Палену; сам полк должен был погрузить свой отряд в вагоны и доехать до станции Поля и оттуда двигаться пешим порядком на Ямбург; конная же часть отряда должна была пойти походным порядком через Муравейно. Храбрый командир доблестного Балтийского полка полковник Вейс был ранен в живот, и полком в это время командовал ротмистр фон Цур-Мюллен.

Большевики стянули против отряда графа Палена две дивизии, отдельную бригаду и конную бригаду. Из перехваченных донесений была выяснена поставленная им задача: правофланговая дивизия должна была двигаться от Петергофа и от Красного Села и занять Капорье и Керстово; с правого фланга она должна была быть поддержана гарнизоном Красной Горки; вторая дивизия от Красного Села и Гатчины должна была двигаться на Керстово и Муравейно; отдельная бригада должна была действовать на юг от Гатчины в обход нашему левому флангу, а конной бригаде было приказано двигаться на Берест в тыл правому флангу отряда графа Палена. Отряды курсантов, коммунистов и рабочих города Петрограда частью находились в тылу большевистских частей для их подбодрения, а частью были на фронте вкраплены между ними. Левый наш фланг был несколько оттеснен ввиду того, что ингерманландцы не только не прикрывали его, но вообще выражали мало желания драться; они отошли и заняли позиции впереди Пейпия, Капорья и Систа-Палкина. Левый фланг отряда полковника Ярославцева упирался в Капорье. Получив донесение, что Семеновский полк выражает желание перейти от большевиков к нам, полковник граф Пален приказал ротмистру Пермикину с Талабским полком перейти в наступление против отдельной бригады, к которой принадлежал Семеновский полк, и взять его целиком. Ротмистр Пермикин блестяще выполнил возложенную на него задачу: Семеновский полк был окружен и перешел на нашу сторону; другой полк той же бригады был разбит; мост у станции Сиверская был взорван подрывниками ротмистра Пермикина и талабчане не дошли до Гатчины всего 8 верст, после чего повернули правым плечом и отошли к станции Кикерино. Таким образом, обходившая наш правый фланг пехотная колонна была ликвидирована. Приехав поблагодарить талабчан за лихое дело, я был приятно поражен их бодрым видом. Семеновский полк, перешедший под командой капитана Зайцева, я приказал сосредоточить у станции Кикерино; в полку было около 600 штыков, несколько человек кадровых офицеров, оркестр музыки, а также двухорудийная батарея; весь полк выразил желание немедленно драться против большевиков; я сохранил ему наименование Семеновского и приказал дать несколько дней отдыха.

Колонна, обходившая наш правый фланг, была ликвидирована; положение же на левом фланге делалось все серьезнее. Резервов не было никаких; Балтийский полк мог подойти лишь через 2–3 дня. Я приказал сформированной в Ямбурге комендантской роте под командой капитана 2-го ранга Столицы¹⁴⁰ двигаться на поддержку полковника Ярославцева.

После занятия эстонцами Пскова немецкие войска и ландесвер, находившиеся в Курляндии у Либавы, перешли в наступление, очень быстро заняли Ригу и выдвинулись восточнее ее, подойдя к Вендену. Сведения об их движении получались у нас самые скудные, так как никакой связи с этой организацией мы не имели; нам было известно только то, что в наступлении принимают участие немецкая Железная дивизия, Балтийский ландесвер и русский отряд под командой ротмистра князя Ливена. Направление, которое взяли эти войска, эстонскому командованию показалось подозрительным, и, зная неприязненные отношения между эстонцами и немцами, я сильно боялся, чтоб между ними не вышло столкновения.

Возвращаясь однажды в Нарву с очередной поездки на фронт, я узнал, что в Нарву прилетел на аэроплане вместе с немецким лейтенантом сенатор Нейдгардт из Риги. Эстонские власти приказали его арестовать, причем, по недоразумению, арестовали и один из моих автомобилей, на котором совершенно случайно проезжал недалеко от места спуска аэроплана заведующий автомобилями корнет Вальтер. По этому поводу я потребовал от эстонского командования извинения, которые и были мне принесены. Отвечая на вопросы присутствующих при спуске, сенатор Нейдгардт рассказал, что на следующий день должны были прилететь еще два аэроплана. Озлобление эстонцев против немцев возрастало, и особенно усилилось, когда пришло известие, что немецкая Железная дивизия собирается занять Венден. На следующий день действительно прилетели два других аэроплана с немецкими знаками и спустились у станции Салы. Я как раз в то время ехал в Ямбург и встретил по дороге немецких авиаторов с их спутниками, сильно избитых арестовавшими их эстонцами, один из них был даже ранен. Ведший их эстонский офицер и солдаты держали себя весьма вызывающе; когда я хотел подойти и узнать, в чем дело, они меня к арестованным не допустили, несмотря на то что аэропланы снизились на нашей территории. Я вернулся в штаб 1-й Эстонской дивизии и категорически заявил, что я совершенно не знаю, что это за аэропланы и для чего они прилетели, но требую, чтобы на русской территории эстонцы не позволяли себе кого бы то ни было задерживать без разрешения русских военных властей. Эстонские власти принесли мне свои извинения, и я тут же отправил телеграмму генералу Лайдонеру о происшедшем, причем заверил его, что никаких сношений с немецкими властями у меня не было и цель прилета аэропланов мне совершенно не известна. Прилет этих аэропланов значительно ухудшил отношения между нами и эстонцами, тем более что эстонцы ставили его в связь с начавшимся в это время наступлением на Эстонию немецкого ландесвера: по всей Эстонии началось поголовное гонение на всех прибалтийских немцев. Мне же цель прилета аэропланов неизвестна и до сих пор; результатов судебного следствия, которое велось по этому поводу эстонскими властями, мне получить не удалось. Впоследствии я спрашивал князя Ливена, не он ли посылал эти аэропланы, но он ответил, что о посылке их ничего не знал и вообще считал поведение ландесвера бестактным, объясняя его провокацией со стороны немцев, которая им вполне удалась. Может быть, в этом бесцельном наступлении сыграло роль желание некоторых балтийских помещиков поскорее вернуть свои имения. Для нас, во всяком случае, было очень грустно, что наладившиеся было хорошие отношения с эстонцами этими фактами сильно испортились. Эстонские газеты подняли шумиху, а лозунги, выдвинутые генералом Деникиным и для эстонцев явно неприемлемые, как «Великая, Единая, Неделимая Россия», еще более усилили их недовольство, и отношения наши еще ухудшились. Если бы у меня не было так много дел на фронте, я бы, по всей вероятности, больше внимания уделил прилету аэропланов, но тут мне было не до них. Наконец пришло донесение, что полковник Балахович вступил в Псков и соединился с эстонскими войсками.

Вскоре после начала наших удачных действий стали прибывать на фронт одна за другой различные иностранные комиссии. Одной из первых прибыла союзническая военная миссия во главе с генералом Гофом и Американская продовольственная комиссия.

Комиссии эти разъезжали по фронту, смотрели, поздравляли, изучали наше положение со всех сторон и, главное, очевидно хотели выяснить, насколько организация наша сильна и прочна. Ввиду того что они обещали оказать нам всевозможную помощь, я приказывал поездки эти обставлять с возможною помпой и быть с ними как можно любезнее, но надо сказать, что они отнимали у меня немало времени. Ухудшение отношений наших с эстонцами сказалось довольно быстро: вскоре после прилета аэропланов эстонцы прекратили выдачу нам денег и продовольствия. Единственная комиссия, которая принесла нам существенную пользу, была американская: видя наше отчаянное положение, американцы предложили нам поставлять муку и сало. Обсудив этот вопрос с генералом Крузенштерном, мы вскоре пришли с американцами в соглашение, и они в точности исполнили свои обещания: в заранее назначенный день прибыли к нам сало и мука, что не только дало возможность существовать корпусу, но и позволило слегка подкормить население. Работа генерала Крузенштерна в этом направлении была очень удачна, и американцы питали к нему большое доверие. В то же время другая большая политическая работа выпала на долю подполковника Крузенштерна – политические переговоры с иностранцами и эстонцами, которые он вел с должным тактом и умением. Благодаря этим двум лицам армия и население получили возможность существовать, и политическое положение армии стало крепнуть.

Ухудшение отношений эстонцев к нам сказалось еще в том, что они продолжали поддерживать ингерманландские домогательства, и в Сойкинской волости вновь началась усиленная пропаганда. Я поручил полковнику Крузенштерну выяснить ингерманландский вопрос как у эстонского правительства, так и в Париже у Сазонова¹⁴¹. Я также старался разъяснить Английской миссии, что никакого ингерманландского населения вообще не существует, что в Петроградской губернии живут русские, эстонцы, финны, принявшие православие карелы и ижоры, причем наибольший процент населения приходится на долю русских (более 60 процентов населения). Я решительно не мог понять, кому и для чего нужно учреждение Ингерманландской республики. Я неоднократно заявлял, что если Ингерманландская республика должна появиться на свет, то пусть те, кто интересуется этим вопросом, обратятся в Мирную конференцию, а на фронте я не могу допустить никакой агитации. Заявления мои успеха не имели, и я потребовал к себе в Ямбург начальника Ингерманландского отряда капитана Тапалайнена. Текущие дела на фронте отвлекли мое внимание от ингерманландского вопроса, и я уехал из Ямбурга, не дождавшись капитана Тапалайнена, и имел с ним разговор только через несколько дней.

В Пскове полковник Балахович вошел в связь с эстонцами и вновь начал проводить какую-то свою сепаратную политику. Опять явился на сцену г-н Иванов, привезенный в Псков эстонцами еще до вступления в него отряда полковника Балаховича. Иванов начал издавать свою газету в Пскове, печатал и распространял прокламации, собирал какие-то заседания общественных деятелей и стал во главе гражданского управления Пскова и его окрестностей. Я приказал полковнику Балаховичу удалить его, но это исполнено не было, и я окончательно понял, что эстонцы вошли в связь как с Балаховичем, так и с Ивановым. Я послал вторичное приказание и лично, по телеграфному аппарату, требовал его немедленного исполнения; полковник Балахович отвечал «Слушаю-о>, но на деле приказания не исполнял.

Первое время после занятия Пскова к полковнику Балаховичу стали переходить многие красные части; вместе с тем к нему стекалась со всех сторон масса «зеленых» (красные дезертиры). Вообще, положение Южного фронта, где, кроме отряда Балаховича, были еще значительные отряды эстонцев, уже закончившие свою борьбу с ландесвером, было значительно солиднее положения на Северном фронте. Население под Псковом с чрезвычайным подъемом шло навстречу нашим войскам, что сильно облегчало общую борьбу, но подъем этот становился менее заметен по мере того, как мы приближались к Петрограду. Ввиду крайнего напряжения на участке полковника графа Палена, сам я проехать в Псков не мог. Прибытие Балтийского полка несколько усилило наше положение, и должен отдать полную справедливость этому доблестному полку, что он много помог Северному корпусу своей боевой работой. Из Пскова получались сведения о грабежах эстонских солдат. Приказания моего о выселении Иванова из Пскова полковник Балахович не выполнил, намекая, что его в этом поддерживают эстонцы. Тогда я обратился к эстонскому командованию с требованием удаления Иванова из Пскова и прекращения разграбления города эстонскими солдатами; в ответ на это обращение я получил от генерала Лайдонера телеграмму, извещавшую меня, что он слагает с себя главнокомандование русскими войсками. Я ответил ему телеграммой, выразившей мое сожаление по этому поводу, и мою готовность служить всегда под его командованием. Я действительно очень сожалел об отказе генерала Лайдонера быть главнокомандующим над русскими войсками, так как считал, что, пока он главнокомандующий, мы можем быть более или менее спокойны за свой тыл.

На Северном нашем фронте продолжались ежедневные ожесточенные бои. Несмотря на уничтожение отдельной бригады, левому нашему флангу пришлось, благодаря бездействию ингерманландцев, отойти от Капорья под сильным нажимом противника, и все время были опасения за прорыв или обход его. Большевики все подвозили и подвозили новые подкрепления; у нас же стал сильно ощущаться недостаток в командном составе, так как много лучших офицеров было убито и переранено. Ввиду отсутствия командного состава, я не мог в полной мере использовать вновь получаемые пополнения добровольцев и пленных. Я настойчиво просил у англичан о переправке офицеров из Финляндии, где они без всякого дела сидели по общежитиям, но по причинам, которые для меня до сих пор неясны, этих офицеров не только не отправляли к нам, что было вполне возможно, но даже препятствовали тем из них, кто хотел переехать на тот берег на личные свои средства; дело дошло до того, что офицеры, рвущиеся в армию, стали прибывать из Выборга в Лужскую Губу самовольно на рыбачьих лайбах с явным риском быть захваченными большевистскими миноносцами, державшими наблюдение за Финским заливом. Многие офицеры в то же время были отправлены из Финляндии на Архангельский фронт.

Около 15 июня полковник Ветренко на правом нашем фланге вошел в сношения с направленной в обход его бригадой противника, и один из полков этой бригады перешел на нашу сторону. Другой полк той же бригады был немедленно отведен в тыл, так как большевики, очевидно, боялись, что и он перейдет к нам. Угроза обхода нашего правого фланга, таким образом, была на время ликвидирована. В то же время левый наш фланг значительно усилился прибытием Балтийского полка и около 20 июня смог снова перейти в наступление и занял Капорье и Воронино. Благодаря этому к 20 июня на северном участке мы занимали фронт: правый фланг в деревне Берест, далее впереди Кикерино, на Каськово и левый фланг около Усть-Рудницы. Ингерманландцы действовали вдоль самого побережья. К несчастью, при этом последнем наступлении много доблестных офицеров было ранено и убито; среди других пострадал и храбрый штабс-капитан Данилов, раненный в руку.

Положение бригады генерала Дзерожинского в это время было весьма неустойчиво, хотя подполковнику Бадендыку и удалось сформировать из добровольцев небольшой отряд, с которым он даже занял Красные Горы, но вскоре должен был из них ретироваться под напором во много раз превосходных сил противника. Георгиевский полк, после занятия эстонцами Пскова, двинулся к юго-востоку от озера Самро. В том же районе собрал отряд и начал переформировывать его в полк энергичный полковник Миних¹⁴².

Донесения от полковника Балаховича, как всегда, приходили редко, неаккуратно и отличались большой неточностью, но положение его было твердое, благодаря переходу к нему нескольких большевистских частей. Он выдвинулся на Струги Белые и в направлении к Порхову и Острову. В самом же Пскове продолжал сидеть Иванов и происходили всевозможные безобразия; партизаны, больше всего личная сотня «батьки», грабили и насильничали; людей, обвиняемых в большевизме, вешали на улицах на фонарных столбах, в населении начался ропот. Чтобы заставить полковника Балаховича и его отряд исполнять мои приказания, я, переговорив с американцами, распорядился прекратить доставку продовольствия для вышеуказанного отряда.

В середине июня английским генералом Гофом, для урегулирования различных спорных вопросов, было созвано совещание с участием эстонцев и ревельских представителей Англии, Франции и Америки; был на него приглашен и я. В Ревеле на вокзале меня встретил эстонский офицер и доложил, что, согласно приказанию эстонского командования, в моей квартире помещена Французская военная миссия, для меня же оставлена комната в гостинице «Золотой Лев». Я определенно отказался ехать в гостиницу и отправился к себе на квартиру, где приказал доложить о себе французскому полковнику Гюрстелю. Полковнику я сказал, что очень рад оказать союзнику гостеприимство. Французы извинились, что заняли эту квартиру, не зная, что она моя, объяснив это тем, что она была отведена им эстонскими властями; они потеснились, и я, конечно, остановился не в гостинице, а в собственной своей квартире. В этой истории с квартирой поведение эстонцев было более чем странно, тем более что на квартире оставались мои вещи, и деньги за нее были мною уплачены вперед. Ко дню совещания в Ревель приехали от генерала Юденича генерал Кузьмин-Караваев¹⁴³, г-н Карташев¹⁴⁴ и генерал Суворов¹⁴⁵; это был первый случай, что генерал Юденич реально проявил признаки своего существования. Я обратился к этим лицам с просьбой о присылке офицеров, которых было в Финляндии, как говорили, до четырех тысяч, и подкреплений. Носились слухи, что генералом Юденичем в Финляндии сформирована армия в 14 000 штыков; кроме того, я просил возможно скорее выяснить обстановку в Финляндии, то есть выступит ли она против большевиков или нет; вместе с генералом Крузенштерном я просил их передать генералу Юденичу наше ходатайство о разрешении печатать деньги, а также заявил, что считаю совершенно необходимым скорейший приезд на этот берег самого генерала Юденича для разрешения многих вопросов срочной важности. На все мои вопросы ответы я получил очень неопределенные; что именно делается в Финляндии и можно ли рассчитывать на ее поддержку, для меня так и осталось невыясненным.

На заседании генерал Гоф отсутствовал; председательствовал английский генерал Марч. Он передал мен напечатанную бумагу из четырех пунктов, суть которых заключалась в следующем: 1-й пункт – мы должны помнить, что всю помощь Северной армии Антанта дает исключительно лично в распоряжение генерала Юденича; 2-й – мы должны питать чувства благодарности к эстонскому народу и правительству, так как армия формировалась на эстонской территории. Пункт 3-й – я являюсь единственным командующим всеми русскими силами на Эстонском фронте; 4-й – я сейчас точно не помню, но в нем было что-то о демократических принципах, которым верна Антанта.

Вызванный на совещание полковник Балахович не приехал, отговорившись болезнью, а в середине заседания появился полковник Стоякин, отрекомендовавшийся начальником штаба полковника Балаховича. Я заявил генералу Марчу, что я полковника Стоякина начальником штаба Балаховича признать не могу, так как я такого назначения не делал, и категорически требую немедленного его удаления из заседания; требование мое было исполнено.

На вопрос мой, когда и как будет нам возвращена Чудская флотилия, – я и от генерала Марча, и от эстонцев получил уклончивый ответ. Заседание было очень короткое и никаких реальных результатов не имело. Можно было смело не созывать заседания, переслать с нарочным бумагу и не отвлекать меня от более важных дел.

После заседания я вызвал полковника Стоякина на квартиру подполковника Крузенштерна, где имел с ним крупный разговор, кончившийся тем, что я приказал ему немедленно возвращаться обратно и передать полковнику Балаховичу, что он до тех пор не получит продовольствия, пока не станет меня слушаться; если же он все-таки будет продолжать упорствовать, то он будет отрешен от командования. Полковник Стоякин по всем признакам хорошо столковался и с Балаховичем, и с эстонцами и никак не ожидал встретить в Ревеле такой нерадушный прием. Впечатление он на меня произвел настолько отрицательное, что я даже усомнился в том, действительно ли он георгиевский кавалер и полковник Генерального штаба, каковым он себя именовал.

Вечером в день заседания я получил донесение о переходе Красной Горки на нашу сторону и об обстреле ею Кронштадта. Очень жалея, что ненужное заседание отняло у меня возможность в эту минуту быть на фронте, я немедленно выехал в Нарву, а далее на автомобиле в штаб полковника Палена. Выяснив, насколько было возможно при плохой связи с ингерманландцами, обстановку, я решил сам поехать к Красной Горке и отправился в деревню Рудницы в штаб полковника Нефа, назначенного графом Паленом начальником всей группы, действовавшей на побережье.

Там я узнал, что в течение почти целых двух дней ингерманландцы не только не сообщали в штаб отряда о переходе Красной Горки на нашу сторону, но всячески этот переход от штаба скрывали. Проехать мне на Красную Горку оказалось невозможным, так как дорогу за Рудницами нельзя было проехать на автомобиле, а лошадей не было, кроме того, большевики подтянули подкрепления и перешли в сильное контрнаступление на Красную Горку. Я отдал полковнику Нефу приказание возможно скорее войти в связь с гарнизоном Красной Горки, отнюдь его не разоружать, а отобрать из него лучший элемент и попытаться с ним занять и удержать Красную Горку в наших руках. Там же я, опять через штаб полковника графа Палена, поехал в Нарву, для того чтобы просить поддержки английского флота и эстонских военных судов. С английским флотом у нас, к сожалению, были самые неопределенные отношения, я неоднократно просил наладить связь через заведующего морским отделом при армии капитана 1-го ранга Кнюпфера¹⁴⁶, но английский адмирал Коган почему-то этой связи не пожелал, а предпочитал ограничиться связью только с командующим эстонской флотилией капитаном Питка, усиленно поддерживавшим ингерманландцев.

Проезжая через Ямбург, я обратил внимание на то, что мост все еще не готов, несмотря на то что мною было категорически приказано вести работы ночью и днем. Я вызвал к себе заведующего ремонтом моста инженера Солнцева, который на вопрос мой, когда мост будет готов, ответил, что если ему будут даны рабочие и деньги, то он сможет работу закончить через неделю. Я обещал выдать ему необходимую сумму из тех денег, что были отобраны у большевиков (80 000 керенок, единственные деньги, у меня вообще имевшиеся за время моего командования) и приказал передать полковнику Третьякову, что если через неделю мост не будет готов, то я всех причастных к этому делу лиц отдам под полевой суд. Ровно через 6 дней через мост был пущен первый поезд, что значительно упростило и снабжение, и сообщение с отрядом графа Палена.

В Ямбурге полковник Бибиков доложил мне, что ингерманландцы продолжают вести свою пропаганду, не исполняют его требований и не слушаются назначенных им волостных комендантов. Я вторично приказал вызвать в Ямбург начальника ингерманландского отряда для категорического с ним объяснения и окончательного выяснения отношений ингерманландского отряда к Северному корпусу. Приехав в Нарву, я отправил командиру английского флота телеграмму с просьбой о поддержке. Во время моего совещания с генералом Крузенштерном, уже ночью, нам доложили, что на автомобиле приехал начальник гарнизона Красной Горки полковник Делль¹⁴⁷ вместе с несколькими офицерами. От него я узнал, что ингерманландцы разоружили гарнизон и ограбили его дочиста, часть заложников расстреляли. Штабу о переходе Красной Горки и о перестрелке ее с Кронштадтом ингерманландцы умышленно ничего не доносили. Полковник Делль утверждал, что если бы английский флот своевременно оказал нам поддержку, то и Кронштадт перешел бы на нашу сторону. После обстрела с Красной Горки три форта Кронштадта выкинули белые флаги, с частью флота велись переговоры, и, если бы английская эскадра показалась бы во время обстрела, участь Кронштадта и большевистского флота была бы, вероятно, решена. О желании гарнизона Красной Горки и части большевистского флота перейти на нашу сторону я уже знал раньше и сообщил об этом Английской военной миссии через капитана 1-го ранга Кнюпфера. Они желали только перейти в Северную армию и решили не переходить ни к англичанам, ни к эстонцам. Очень возможно, что поэтому английский адмирал не пожелал оказать своим флотом поддержку Красной Горке, имея свои виды на Кронштадтский красный флот, и не желал поддерживать со мной связи. Гарнизон Красной Горки без всякой поддержки целых два дня вел бой с Кронштадтом и с флотом. Они продолжали бы драться и далее, но ингерманландцы все время уверяли их, что английская эскадра вот-вот должна появиться, и когда стало ясно, что эти уверения ложны, – дух гарнизона сразу пал. Большевики, подавив восстание в Кронштадте и во флоте, яростно обстреливали Красную Горку всем флотом и частью батарей Кронштадта, а к востоку от Ораниенбаума на нее повели наступление их сухопутные части, и в результате гарнизон Красной Горки, потеряв веру в поддержку и деморализованный, должен был отойти. Разоружился он по приказу полковника Нефа, которому ингерманландцы, желая поживиться отобранным имуществом, неправильно осветили настроение гарнизона.

На следующий день ранним утром я вместе с полковником Деллем и его офицерами выехал в штаб генерала Палена.

В Ямбурге меня дожидался капитан Тапалайнен, разговаривал я с ним на квартире раненого капитана Данилова. Я, не стесняясь, высказывал ему свое негодование по поводу всех этих действий, по поводу неисполнения приказаний эстонского Главнокомандующего, подчинившего его мне в оперативном отношении, и потребовал от него немедленного прекращения всякой агитации в районе, занятом его отрядом, и полного подчинения мне. Капитан Тапалайнен отвечал мне вызывающе дерзко, причем позволил себе сказать, что он не знает, что генерал Родзянко командует Северным корпусом, и признает только капитана Питка как начальника. Я не выдержал его тона, вспылил и выгнал его вон из квартиры. Вызвав полковника Бибикова, я приказал ему немедленно отправить отряд из комендантской команды для прекращения агитационной деятельности ингерманландцев в Сойкинской волости, а в случае неисполнения ими этого требования – для разоружения всего ингерманландского отряда.

Из Ямбурга я вместе с полковником Деллем поездом отправился в штаб полковника графа Палена. Положение на фронте становилось все серьезнее, большевики подвозили новые подкрепления, наши же части были ослаблены большим количеством раненых и убитых и утомлены беспрерывными боями. За неимением иных резервов я решил использовать для пополнения частей Кронштадтский гарнизон и выехал, взяв с собой полковника Делля, к месту его сосредоточения в Капорье. Гарнизон принял меня восторженно и выразил полную готовность сражаться против большевиков. Я поздравил гарнизон с переходом к белым и приказал вернуть ему оружие (приказание о возвращении оружия я также передал старшему из офицеров ингерманландского отряда, находившегося тоже в Капорье, предупредив его, что в случае неисполнения моего приказания сам ингерманландский отряд будет немедленно разоружен). На следующий день гарнизону было возвращено почти все у него отобранное, и я приказал отвести его на отдых в район Капорье – Велькота. Люди были слишком деморализованы, чтобы сразу вести их в дело.

Давно уже напрашивался вопрос о необходимости переформирования отряда графа Палена в корпус, а потому, вернувшись из Капорья и переговорив с графом Паленом, я приказал ему переформировать 2-ю бригаду в корпус, Островский же полк разбить на два полка: Островский и Уральский¹⁴⁸. Командующим первым из них я назначил полковника Алексеева¹⁴⁹, а вторым – полковника Рентельна¹⁵⁰. Талабским полком командовал подполковник Пермикин, Семеновским¹⁵¹ – капитан Зайцев¹⁵². Эти четыре полка с отрядом поручика Данилова и составили 2-ю дивизию¹⁵³, под начальством полковника Ярославцева. Начальником 3-й дивизии¹⁵⁴ я назначил полковника Ветренко и включил в нее: Волынский полк, под командой полковника Хомякова¹⁵⁵, Ревельский полк, под командой полковника Ижевского, и временно Балтийский полк, под командой полковника Вейса; в нее же должен был войти и имевший быть сформированным из Красногорского гарнизона Красногорский полк¹⁵⁶, под командой полковника Делля; в гарнизоне было всего 5–6 тысяч человек. Одну часть гарнизона приказал я направить на пополнение других полков, а из другой части срочно сформировать Красногорский полк, поручив общее наблюдение за гарнизоном и этими формированиями полковнику Ижевскому.

2-ю и 3-ю дивизии я свел в корпус, присвоив ему наименование 1-го стрелкового корпуса¹⁵⁷. Я назначил командиром его полковника графа Палена, произведя его в генерал-майоры. Кроме двух дивизий, в состав корпуса был включен под командой подполковника Грюнвальда Конно-Егерский полк, который я приказал сформировать из отряда полковника Бибикова и из конной части, перешедшей к нам от красных. Штабс-ротмистра Видякина я произвел в ротмистры и утвердил исполняющим должность начальника штаба корпуса. Отдельный Северный корпус снова получил название Северной армии.

С увеличением численного состава армии явилась настоятельная необходимость в учреждении запасных частей. Командиром их я назначил полковника Нефа и отвел им район у станции Веймарн. В освобожденных волостях была уже объявлена мобилизация, и вновь мобилизованные для обучения должны были направляться в запасные части и там уже разбиваться по полкам; в запасных же частях должна была производиться фильтровка людей, перешедших от большевиков. Начальником 1-й дивизии¹⁵⁸ я назначил генерала Дзерожинского и в состав ее включил уже существовавший Георгиевский полк, под командой полковника Микоши, только что сформированный из роты Ревельского полка (послужившей ядром), из мобилизованных или из перешедших от большевиков – Колыванский полк¹⁵⁹, под командой полковника Бадендыка, и сформированный из мобилизованных и из добровольцев – Гдовский полк¹⁶⁰, под командой полковника Миниха; в 1-ю же дивизию должен был войти и Ревельский полк, при первой возможности его перевода.

Теперь скажу несколько слов про работу генерала Крузенштерна, с небольшим количеством сотрудников исключительно добросовестно трудившегося над организацией тыла. Работа у него протекала в исключительно тяжелых условиях, главным образом потому, что чрезвычайно трудно было найти помощников и исполнителей: офицеры были нужны на фронте, а штатские люди предпочитали оставаться в Ревеле и жить спокойно или заниматься общественностью, а это последнее занятие гораздо больше вредило, чем помогало армии. На должности комендантов волостей и на другие ответственные места сплошь и рядом, за недостатком выбора, приходилось назначать людей совершенно несоответствующих. И все же благодаря организаторскому таланту и энергичной деятельности генерала Крузенштерна жизнь тыла понемногу налаживалась. Неоднократно и я, и генерал Крузенштерн обращались к генералу Юденичу с настойчивыми просьбами прислать офицеров и тыловых работников, но никто не приезжал.

На Псковском фронте большевики наступали не так энергично и положение там было более устойчиво, тем более что в Пскове, как уже было сказано, находились эстонские части. Так как главное внимание я уделял Ямбургскому фронту и вопросу переформирования армии и мне никак не удавалось найти время, чтобы проехать в Псков, то я приказал полковнику Балаховичу произвести переформирование своего отряда в дивизию. Приблизительно в это время из докладов, прибывших из Финляндии на капитана лейб-гвардии Конной артиллерии Гершельмана¹⁶¹ и капитана Неведомского¹⁶², а также из докладов других офицеров, тем или иным путем пробиравшихся в армию, – я окончательно убедился, во-первых, в том, что сведения наши о русских белых формированиях в Финляндии не соответствуют действительности и что у генерала Юденича в Финляндии никакой армии нет, а во-вторых, в том, что, несмотря на все мои просьбы о присылке офицеров, генерал Юденич их из Финляндии почему-то не выпускает.

Такое отношение к армии было для меня совершенно непонятно, и я приказал дать знать в Финляндию, что ничего не имею против самостоятельной, нелегальной переправы офицеров на лайбах, а с другой стороны, начал настаивать у англичан на том, чтобы ими были предприняты меры к скорейшей посылке мне офицеров ввиду больших потерь в офицерском составе, а также и скорейшей доставке снарядов и амуниции. Англичане обещали и то и другое, ездили на фронт, смотрели, но ничто из обещанного пока не исполнялось. Генерал же Юденич по-прежнему на просьбы мои никак не реагировал, а на просьбу о разрешении печатать керенки или свои собственные деньги он ответил категорическим отказом; между тем никаких поступлений не было, денежное положение армии становилось катастрофическим, и я приказал генералу Крузенштерну напечатать свои деньги (которые впоследствии получили название «родзянок»), так как иного исхода я не видел. С этой мерой впоследствии согласился и генерал Юденич, но приказал заменить их бумажными кредитными знаками, получившими название «юденок».

Эстонцы начинали все более туго отпускать нам снаряды и патроны, запасы же, взятые у большевиков, благодаря жестоким боям приходили к концу. Шаги, предпринятые по моему приказанию генералом Крузенштерном у Финского правительства для получения снарядов и патронов, не дали никаких результатов. Было ясно, что положение становится критическим и что если боевые снаряды не прибудут, то армия обречена на гибель.

Генерала Юденича я лично не знал, но громкое имя его говорило само за себя; учитывая, во-первых, это, во-вторых, заявление генерала Марча, что все снабжение для армии будет отпускаться только через генерала Юденича, и, в-третьих, что дело, начатое с небольшими силами, росло и расширялось, – я считал своим нравственным долгом настаивать на скорейшем приезде в армию генерала Юденича и на том, чтобы он, как человек, имеющий громадную репутацию и опыт, стал во главе общего дела; особенно побуждали меня к этому заботы об освобожденном крае, справиться с которым, не имея опытных помощников, занимаясь боевыми операциями на фронте и не имея в гражданских делах достаточного опыта, я сознавал, было мне не по силам.

Наконец, после долгих настояний меня известили, что генерал Юденич приезжает из Гельсингфорса в Нарву на французском миноносце.

Ждали мы генерала с нетерпением, надеясь, что приезд его осветит нам многие неясные для нас вопросы мировой политики, положение в Сибири и на Юге России, а также ускорит прибытие боевых припасов и амуниции. Встретить генерала на пристани собрались военные эстонские власти, и был выставлен от штаба корпуса почетный караул. Обменявшись обычными приветствиями, генерал пропустил караул и проехал в штаб, где я сделал ему доклад о положении как на фронте, так и в тылу армии. Генерал пожелал сам проехать на фронт, что произвело на всех приятное впечатление. Было приказано подать поезд, и мы отправились в 1-й корпус. В Ямбурге был выставлен почетный караул; поздоровавшись с ним, генерал проехал в церковь и в лазарет. По дороге я доложил генералу Юденичу об ингерманландском вопросе, который разрешился весьма просто: посланная полковником Бибиковым рота разоружила тыловые ингерманландские части; узнав об этом, офицеры отряда сели на лодку и куда-то исчезли, а солдаты частью разбежались, а частью были сведены в Ингерманландский батальон, приданный одному из полков 2-й дивизии.

В штабе генерала графа Палена генерал Юденич выслушал доклад и пожелал объехать действующие части, что опять-таки произвело самое лучшее впечатление. Поехали мы в Талибский полк. Как раз в это время большевики перешли в энергичное наступление и прорвали наш фронт между Талабским и Волынским полками. Командир полка полковник Пермикин доложил о серьезности положения; я решил немедленно ехать к формирующемуся Красногорскому полку и вызвать его на поддержку, так как других резервов у нас не было; благодаря этой поддержке прорыв был ликвидирован и положение наше вновь стало сносным. К генералу Юденичу я вновь присоединился в штабе графа Палена и в тот же вечер вернулся с ним в Нарву. За весь день генерал Юденич говорил очень мало, никакими впечатлениями не делился и никаких сведений ни об обстановке на других фронтах, ни о политическом положении в Европе ни мне, ни кому-либо другому не сообщил, несмотря на то что все этими вопросами интересовались и спрашивали его; генерал или отмалчивался, или переводил разговор на другие, малозначащие темы.

На другой день генерал Юденич пожелал проехать в Псков через Гдов. Отъезд был назначен на 10 часов утра, кажется, с первым поездом прямого сообщения. Положение на фронте продолжало быть тревожным, и всю ночь я провел на телефоне. Только к утру пришли более успокоительные вести. Когда я приехал на вокзал, опоздав из-за телефонных переговоров минут на двадцать, то очень удивился тому, что генерал Юденич сделал мне за это замечание, правда, в очень сдержанной и корректной форме. Я доложил генералу, что положение на фронте очень тяжелое, и что мне всю ночь пришлось отдавать распоряжения и говорить по телефону, и что даже сейчас я не могу его сопровождать, так как положение на фронте 1-го корпуса еще не вполне выяснилось. Главнокомандующий уехал без меня, но через несколько часов от графа Палена пришло донесение о том, что на фронте корпуса обстановка сделалась более благоприятной, и я выехал на автомобиле в Гдов, а оттуда по железной дороге догонять генерала Юденича.

В Пскове положение было устойчивое. Мост через реку Великую был уже исправлен, и эстонские бронированные поезда оказывали нам существенную поддержку. Большевистская армия, пробовавшая было перейти в наступление и даже подошедшая к Пскову, благодаря массовым переходам красноармейцев на нашу сторону была отогнана. Надо отдать справедливость полковнику Балаховичу, что его имя пока еще было популярно и большевистские и зеленые войска переходили к нему охотно. Если бы этот офицер был более честным организатором и лучше умел бы подбирать своих помощников, то в это время он многое мог бы сделать на пользу Северного корпуса, а также для улучшения обороны Пскова. Благодаря моим настояниям Иванова в Пскове не было, и жизнь города и уезда постепенно налаживалась.

Пообедав с начальствующими лицами, мы в ту же ночь вернулись в Нарву, а на следующий день генерал Юденич уехал обратно в Гельсингфорс.

Никаких приказаний генерал Юденич не отдал, никаких руководящих пожеланий не высказал, войскам ничего не говорил (он только здоровался с ними и благодарил их за службу от имени Верховного правителя России), политического положения нам не осветил, о том, что делается на других русских фронтах и даже в Финляндии, не рассказал, и в результате приезд его в армию ей ничего не дал, а только вызвал чувство недоумения у меня и у других начальствующих лиц и офицеров. Командиры частей обращались ко мне с различными вопросами общего характера, думая, что Главнокомандующий что-нибудь сообщил мне, мне приходилось отмалчиваться. На настойчивую просьбу о присылке офицеров и снаряжения Главнокомандующий тоже ничего определенного не ответил. Точно так же ничего не ответил он и на вопрос мой о том, существует ли в Финляндии русская армия, о которой так много говорили. Не отвечал он даже на вопрос о том, собирается ли он и когда переехать из Гельсингфорса на наш берег. Такое упорное молчание было мне совершенно непонятно и произвело на всех самое странное впечатление.

На фронте начал, как я уже говорил, обнаруживаться недостаток снарядов и патронов, и положение становилось критическим. На запрос мой, почему не приходят обещанные орудия, винтовки, обмундирование, автомобили и т. д., – английские представители давали категорические заявления, что пароходы уже погружены, вышли из Англии и вот-вот прибудут в Ревель. Американцы же, согласно своему обещанию, аккуратно доставляли армии муку, сало и сухие овощи. Донесения из Ревеля заведующего Отделом внешних сношений подполковника Крузенштерна носили успокоительный характер: английские морские пароходы должны были прийти со дня на день, и намечались даже числа их прибытия. Фронт продолжали посещать разные военные миссии, и первый вопрос, с которым все к ним обращались, был о том, когда же, наконец, прибудет обещанное. Все подтверждавшиеся обещания присылки помощи давали начальникам отдельных частей силу своим личным примером подбодрять солдат в непосильной борьбе с красными, и можно было только удивляться их энергии и выдержке. Много раз положение казалось безвыходным, и каждый раз мы не только выходили из него, но и наносили контрудар противнику. Все боевые эпизоды этого времени описать невозможно: это был сплошной ряд подвигов, полных самоотвержения и личной инициативы. Резервов не было, и попытки противника прорвать наш фронт и обойти фланги ликвидировались быстрыми и смелыми маневрами соседних частей. Отступая, мы отстаивали действительно каждую пядь земли. Такая борьба возможна только тогда, когда между начальниками и подчиненными устанавливаются не только хорошие официальные отношения, но и полное доверие, что и было в Северо-Западной армии. Начальники и подчиненные из кожи лезли, чтобы свято исполнить свой долг перед Родиной. Практиковавшиеся частные совещания начальствующих лиц вносили полную гармонию во все действия и усиливали общее единение. На совещаниях этих много говорилось о нуждах частей, которые почти всегда нельзя было удовлетворить, но благодаря тому, что все были в курсе общего положения армии и понимали, что ничего сделать нельзя, – ропота не было и все лишения сносились весело, в надежде на близкую верную помощь Антанты.

С особенным удовлетворением вспоминаю я действия за этот период Талабского, Конно-егерского, Балтийского, Волынского, Островского и Уральского полков 1-го корпуса и Даниловского отряда; другие, более молодые полки формировались, так сказать, на ходу, и требовать от них больше, чем они давали, было невозможно. Начиная с 13 мая все части армии были в боях и формировались и пополнялись не выходя из боя; отсюда вполне понятно, как велико было у начальствующих лиц напряжение и желание работать. В 1-й дивизии отличались действия Георгиевского, Гдовского и Ревельского полков. Конный полк и весь отряд Балаховича, только что сформированный, тоже в боях работал хорошо.

Несмотря на все старания, наши утомленные полки, не имея резервов, должны были постепенно отступать перед во много раз численно превосходящими их силами противника. Значительно хуже, чем на фронте, шла организационная работа тыла, несмотря на все старания и колоссальную личную энергию генерала Крузенштерна. Главная причина этого, как я уже говорил, заключалась в недостатке энергичных и дельных работников, так как все лучшее отправлялось на фронт. Комендант Ямбургского уезда полковник Бибиков и комендант Гдовского полковник Саламанов¹⁶³, оба безукоризненно честные и работоспособные офицеры, делали все возможное, чтобы навести порядок, но на должности волостных комендантов назначать было некого. О назначении на них гражданских лиц не могло быть и речи, так как фронт был слишком близко, а все офицеры, даже только что оправившиеся от ран, ввиду крайней нужды в них, немедленно направлялись в действующие части. Во время нашего наступления был один исключительно удачный момент для занятия Петрограда: Красная Горка сдалась, три форта Кронштадта выкинули белые флаги, было известно о желании части флота перейти на нашу сторону; казалось, еще один нажим, незначительная помощь английского флота – и вопрос о Кронштадте будет решен. Но даже и в эти самые лучшие минуты у нас никогда не было мысли о занятии Петрограда, так как наша армия была слишком малочисленна, и мы прекрасно сознавали, что в случае удачи она растаяла бы в этом городе. Когда же выяснилось, что английский флот не оказывает нам никакой поддержки и даже не хочет поддерживать с нами связи, то всякая надежда на движение на Петроград отпала. После же обратного занятия большевиками Красной Горки и вынужденного разоружения Ингерманландского отряда – нельзя было более и думать вновь переходить в наступление на этом фронте. Большевики подвозили к нам лучшие свои части; появились отряды матросов, курсантов, коммунистов и отряды «особого назначения» (карательные коммунистические отряды), а также части с Колчаковского фронта, например 13-й и 14-й полки. Пленные этих полков показывали, что драться на нашем фронте много труднее, чем на Восточном. То, что мы не только держались, но и наступали и брали пленных, можно объяснить только дружной работой всех начальников и солдат и удачными быстрыми решительными маневрами. Начальники дивизий все время находились в непосредственной близости от противника и сами руководили боями. Командиры полков жили в той же обстановке, что и солдаты, и своим личным примером оказывали громадное и благотворное влияние на солдат и часто личным примером выводили вверенные им полки из тяжелых положений. Начальник 1-й дивизии за время боев с 13 мая успел сформировать на своем фронте четыре полка. Его части брали Красные Горы и подходили к самой Луге. Сам он целый день бывал в разъездах и показывал молодым офицерам пример энергичной работы и неутомимости. Фронт, занимаемый его дивизией, был чрезвычайно велик. Благодаря же тому, что большевики особенно упорно действовали против Ямбурга, приходилось все лучшее, в смысле пополнений, отдавать корпусу графа Палена, а генералу Дзерожинскому приходилось довольствоваться остатками, и все же его дивизия не только пополнялась, но и, как я уже говорил, сумела сформировать четыре новых полка. О блестящей, неутомимой работе командира 1-го корпуса, его начальников дивизий и командиров полков я уже говорил. Несколько уступал в добросовестности работы другим начальникам полковник Балахович; человек он был энергичный, но тщеславный и подверженный всевозможным, часто вредным влияниям. Хотя присяжный поверенный Иванов и покинул, согласно моему приказанию, Псков, но связь с полковником Балаховичем, так же как и с эстонцами, он поддерживал, и влияние его на Балаховича было отрицательное.

Видя блестящие результаты нашего наступления, эстонцы стали бояться дальнейшего усиления армии, опасаясь, что мы повернем штыки против них. Непризнание независимости Эстонии нашим Совещанием в Париже, а также лозунг «Великая, Единая, Неделимая Россия», выкинутый Добровольческой армией, еще более испортили и без того уже натянутые, после прилета аэропланов, наши отношения с эстонцами. В своих разговорах с генералом Лайдонером я постоянно говорил ему, что согласен признать независимость Эстонии, но для эстонцев этого было мало: им нужно было признание независимости в Париже. Этим и объясняется то, что эстонцы делали все возможное, чтобы ослабить и разрознить нашу армию, задерживая выдачу нам снарядов и патронов, выдвигая на севере ингерманландский вопрос, а на юге поддерживая сепаратные стремления и честолюбие полковника Балаховича. Полковник Балахович близко сошелся с начальником 2-й Эстонской дивизии полковником Пускаром, причем в этой дружбе немаловажную роль играл все тот же Иванов. Я неоднократно говорил с полковником Балаховичем и пытался доказать ему, что только дружная общая работа может предотвратить катастрофу и вывести нас из тяжелого положения; полковник, на словах, всегда соглашался со мною, а потом, под влиянием г-на Иванова и полковника Стоякина, вновь начинал вести против меня подпольную борьбу. Положение в Пскове осложнялось еще тем, что на Псковском фронте были эстонские войска и при малейших трениях они давали понять, что не будут нас поддерживать, что было существенно важно. Партизанские замашки полковника Балаховича притянули к нему самый плохой элемент со всей Северной армии, людей, не гнушавшихся никакими средствами для достижения своих личных целей. Правой рукой полковника Балаховича был самозванец полковник Стоякин.

Благодаря беспрерывным боям снять части с фронта не представлялось возможным, а навести порядок и прочистить атмосферу, окружавшую Балаховича, в боевой обстановке было очень трудно; резервов в моем распоряжении не было никаких, даже моя личная конвойная сотня была послана на фронт; но порядок в Пскове необходимо было навести во что бы то ни стало, и я приказал генералу Крузенштерну пригласить генерала Арсеньева, проживавшего в Финляндии, принять должность в армии, рассчитывая развернуть отряд полковника Балаховича в корпус и назначить его командиром этого корпуса. Генерал Арсеньев ответил согласием, через несколько дней приехал в Нарву и сейчас же получил назначение на пост командира 2-го корпуса. Корпус его должен был состоять из двух дивизий: одна – под начальством полковника Балаховича, а другая, согласно просьбе самого генерала Арсеньева, – под начальством полковника Стоякина. Надо заметить, что полковник Стоякин был весьма энергичный и на первый взгляд дельный офицер, и только при более близком знакомстве оказывалось, что он авантюрист чистой воды. Одной из главнейших задач, стоявших перед генералом Арсеньевым, было привести в порядок гражданскую жизнь Пскова, которая становилась совершенно невозможной. Большим злом были, между прочим, появившиеся в большом количестве контрразведки, совершенно не выполнявшие своего прямого назначения, а занимавшиеся под разными предлогами грабежом и провокацией мирного населения.

Укажу здесь еще раз, что имя полковника Балаховича было популярно и что если бы он не увлекался сепаратизмом и дешевыми лаврами партизана, то он мог бы рассчитывать на колоссальный успех. Полки полковника Балаховича были по преимуществу партизанские, кроме них, было много отдельных чисто партизанских отрядов. Переговорив с генералом Арсеньевым, я приказал ему при первой возможности приступить к переформированию партизанских отрядов в регулярные полки, а в городе Пскове организовать гражданское управление и запасный полк. Приезд генерала Арсеньева в корпус прошел без всяких инцидентов, но, очевидно, это назначение не понравилось ни Балаховичу, ни эстонцам, ни г-ну Иванову, и вскоре же против честного генерала началась настоящая травля. Я великолепно понимал, что задача, которую я поставил генералу Арсеньеву, была весьма неблагодарная, но нужно было как-нибудь обуздать партизанские страсти, и я не видел иного выхода, как назначение свежего порядочного человека. Сменить же полковника Балаховича, пока я не мог ввести в Псков дисциплинированных воинских частей, я не решался, боясь немедленного ухода эстонских частей.

Владычество партизан в Пскове и грабежи эстонцев постепенно сказались и на настроении населения: население, еще так недавно восторженно встречавшее и тех и других, недоумевало и начинало роптать. Ко мне со всех сторон стали поступать жалобы на действия почти всех чинов корпуса. Много псковских жителей, неизвестно почему, сидело по тюрьмам. Меры надо было принимать срочные и энергичные.

Через несколько дней после назначения генерала Арсеньева я поехал в Псков, где лично освободил из тюрьмы многих заключенных, содержавшихся неизвестно за что. Положение генерала Арсеньева было тяжелое, и видно было, что в корпусе своем он совсем не был уверен, так как поддержки пока ни в ком не чувствовал. Эстонские части, разграбившие город еще при его взятии, продолжали грабить его и его окрестности еще и теперь и благодаря дружбе с Балаховичем делали все, что им было угодно: отбирали у крестьян лошадей и скот и угоняли их в Эстонию, забирали последний фураж и хлеб. Дабы прекратить эти безобразия и дать генералу Арсеньеву прочную опору для переформирования корпуса, я, переговорив с ним, решил ввести при первой возможности в Псков части корпуса генерала графа Палена, дисциплинированные и надежные. Исполнить это было тем более просто, что, ознакомившись подробно с положением на Псковском фронте, я решил перенести весь центр тяжести обороны в Псков, так как на Северном фронте мы неминуемо должны были отойти, ввиду того что большевики все подвозили подкрепления, а амуниция и снаряжение к нам все не прибывали и английский флот упорно не желал не только нас поддерживать, но даже и держать с нами связь.

Вернувшись из Пскова в Нарву, я получил известие, что большевики повели упорные атаки на Псков; через день они подошли к реке Кепь, но благодаря приходу эстонских бронированных поездов и своевременной поддержке эстонской дивизии нам удалось перейти в контрнаступление и отбросить противника с большими для него потерями, причем подполковник Балахович, брат «батьки», выказал свою кипучую энергию, и части его захватили батарею противника, пулеметы и много пленных. Генерал Арсеньев просил произвести полковника Балаховича в генерал-майоры. С одной стороны, я ничего не имел против этого производства, так как надеялся, что оно сломит его честолюбие, вместе с тем, однако, я решил, что это будет последняя моя проба, после которой буду по отношению к нему действовать строго. Вскоре я произвел его в генерал-майоры. Между тем число поклонников Балаховича, благодаря его личным действиям и действиям его партизан, с каждым днем уменьшалось, а ропот против этих действий возрастал, и необходимость покончить с партизанщиной и связанными с нею приемами становилась все настоятельнее.

С приездом генерала Арсеньева и по сформировании корпуса Северный корпус переименовался снова в Северную армию. Вскоре я получил от английского генерала Гофа просьбу не называть нашу армию Северной, а, в отличие от Северной армии, действовавшей у Архангельска, именовать ее Северо-Западной, что и было немедленно исполнено.

Дня через два после моего возвращения приехал в Нарву генерал Юденич со своим штабом, расположившимся невдалеке от моего. Я доложил генералу Юденичу мои планы на будущее, высказав мнение, что, во-первых, необходимо покончить с партизанами и всю армию привести к регулярному виду, во-вторых, что самому генералу с его штабом надо поместиться в Пскове, не в Нарве, и, в-третьих, что центр обороны надо перенести в Псков, ввиду того что на Ямбургском фронте на ныне занимаемых позициях нам удержаться все равно не удастся, так как войска чрезвычайно утомлены, и отвести на отдых хотя бы часть войск просто для них необходимо, чтобы дать возможность частям пополниться и немного обучиться. При нашем неизбежном отходе я настаивал на необходимости сосредоточить всю армию в районе Пскова, а ни в коем случае не пытаться удержать Ямбург, так как армии пришлось бы занять неудобные для обороны позиции в болотах, а также потому, что оборона города лишила бы армию возможности маневрировать; опыт же гражданской войны показал, что весь залог успеха именно в искусном маневрировании и в сохранении за собой инициативы. Генерал Юденич обещал обдумать мой доклад и дать мне ответ, но ответа я ждал напрасно, и вопрос о сосредоточении армии вокруг Пскова так и заглох, несмотря на то что я неоднократно и настойчиво к нему возвращался.

Появление штаба Главнокомандующего сейчас же отразилось на работе и функциях моего штаба. Через несколько дней генерал Юденич объявил мне, что тыл армии он берет в ведение своего штаба, чему я был действительно рад: это избавило меня от лишней, весьма неблагодарной работы. Генерала Крузенштерна Главнокомандующий назначил в свое распоряжение.

С постоянными разъездами мне сплошь и рядом приходилось работать по 18–20 часов в сутки. Армия разрасталась, операции принимали более сложный характер, и начальнику моего штаба полковнику Зейдлицу становилось трудно справляться с его задачей, тем более что и он, и его помощники были строевые офицеры, со службой Генерального штаба мало знакомые. Я обратился к Главнокомандующему с ходатайством уступить мне кого-либо из офицеров Генерального штаба, бывших в его распоряжении, но получил отказ. В это время в Нарву приехал бывший командующий Северным корпусом Генерального штаба генерал Вандам, которому я и предложил быть начальником штаба армии, полковник же Зейдлиц был назначен исполняющим должность генерал-квартирмейстера.

Через некоторое время между штабом Главнокомандующего и моим началась явная вражда. Постепенно один за другим отделы управления стали переходить из моего ведения в ведение штаба Главнокомандующего; я и мой штаб узнавали об этих новых распоряжениях только из приказов Главнокомандующего, точно так же, как и о назначениях тех или иных офицеров армии на различные штабные и тыловые должности. Такое отношение было недопустимо. Я переговорил с генералом Юденичем о недопустимости подобных явлений, указав ему, что если он моей работой не доволен, то я согласен отказаться от командования армией и занять в ней какое-либо другое, менее высокое положение. Главнокомандующий заверил меня, что весьма ценит мою работу и просит меня оставаться на моем посту. Разговор наш, кроме этих и других ни к чему не обязывающих слов, никаких последствий не имел. Отношения продолжали оставаться по меньшей мере странными; ни в какие свои планы генерал Юденич меня не посвящал, о переговорах своих с представителями Антанты мне ничего не передавал, о том, что делается на других белых фронтах и что так интересовало меня и всю армию, ни генерал, ни его штаб мне никаких сведений не давали. Благодаря этому последнему обстоятельству я был лишен возможности отвечать на вопросы об общем положении, с которыми постоянно обращались ко мне начальники подчиненных мне частей, и в армии создалось впечатление, что с приездом генерала Юденича откровенные и доверчивые отношения между нею и ее командующим, существовавшие до этого времени, прекратились.

Как раз в момент разгара борьбы между штабом моим и Главнокомандующего приехал генерал Малявин, и генерал Вандам просил назначить его генерал-квартирмейстером, а полковника Зейдлица взять в мое распоряжение, что я, с согласия генерала Малявина, и сделал.

* * *

В конце июля красные вновь повели атаки по всему фронту корпуса генерала графа Палена, отодвинули его левый фланг от Капорья и все время пытались его обойти; в то же время они со значительно превосходящими силами обрушились на Колыванский полк (бывший отряд полковника Бадендыка), разбили его и захватили два орудия. Положение делалось серьезным, и явилась необходимость принять какое-нибудь определенное решение. В армии начинало ощущаться общее недовольство тем, что командиров отдельных частей вовсе не посвящали в общие планы и не осведомляли их о том, что делается на других белых фронтах.

Тем временем в Нарву перебралось из Гельсингфорса Политическое Совещание при генерале Юдениче, состоявшее из генерала Кузмина-Караваева, генерала Суворова, г-на Лианозова и г-на Карташева. У генерала Юденича происходили какие-то совещания, на которые ни меня, ни моего начальника штаба не приглашали. Вообще генерал Юденич явно избегал политических разговоров со мной и упорно отвечал молчанием на те многочисленные вопросы, с которыми я к нему обращался.

Такое положение долго продолжаться не могло, а потому, посоветовавшись с графом Паленом, я созвал совещание всех старших начальников армии, пригласив на него генерала Юденича, начальника 1-й Эстонской дивизии, который не приехал, и английского представителя. Совещание состоялось в штабном вагоне на станции Веймарн; было доложено о положении на фронте и поставлен ясно вопрос, что надлежит дальше предпринять. Многие из присутствующих просили Главнокомандующего (особенно настойчиво полковник Пермикин) высказаться по вопросам, всех интересовавшим и связанным с дальнейшим существованием армии, то есть поделиться его сведениями о положении на Сибирском и Южном фронтах, о прибытии амуниции и снаряжения, об отношении Антанты к нашей армии, о создавшихся отношениях с Эстонией, о дальнейших планах наших и т. п.; всех вопросов я теперь не помню. Генерал Юденич определенных ответов на них не дал и мнения своего о дальнейшей судьбе нашей армии не высказал. В конце заседания я высказался за необходимость в случае дальнейшего наступления противника отойти за Лугу, юго-западнее города Ямбурга, и, прикрываясь рекой, дать войскам отдых; Ямбург же оставить, так как, обороняя его, мы ничего не выиграем, а только напрасно еще более утомим войска и понесем при его защите большие потери. Всю армию необходимо перебросить в район Пскова. Все присутствовавшие со мной согласились, но генерал Юденич своего мнения так и не высказал, и мы разъехались с совещания, не узнав ничего нового и не приняв никакого определенного решения.

Видя, что присутствие генерала Юденича и его штаба в Нарве не отражается благоприятно на жизни армии и никакой пользы ей не приносит, я начал уговаривать генерала Юденича переехать вместе со штабом в Ревель, думая, что благодаря этому и работа моя на фронте облегчится, и дело снабжения и переговоры с эстонцами и союзниками выиграют. После моих долгих разговоров с Главнокомандующим и с начальником его штаба генералом Кондыревым они наконец решили было переехать в Ревель.

Большевики продолжали наступательные действия, и побережье Финского залива было уже не в наших руках; сформировавшиеся крестьяне Сойкинской волости вместе с Ямбургской комендантской командой заняли позиции у Пейпия, но было ясно, что долго продержаться на ней они не смогут. После долгих переговоров с эстонцами и обмена телеграммами с генералом Лайдонером мне удалось наконец убедить 1-ю Эстонскую дивизию занять позиции между озерами. Наш левый фланг отошел на Котлы. Красные повели значительными силами наступление на правый фланг 1-го корпуса, а неустойчивое положение Колыванского полка могло кончиться крахом для всей армии.

После разоружения, согласно моему приказанию, ингерманландского отряда в Нарве, по желанию эстонского Главнокомандующего и по желанию Английской военной миссии, была составлена для разбора претензий ингерманландцев комиссия из представителей нашей и эстонской армии и ингерманландцев. Комиссия эта решила отправить всех ингерманландцев в Гунгербург для формирования особой части под общим эстонским командованием; эти-то ингерманландские части и заняли теперь между озерами участок; эстонские части заняли позицию в тылу ингерманландцев. Став на позицию, ингерманландцы тотчас же начали заниматься пропагандой, но теперь это меня интересовало уже гораздо меньше, так как пропаганда велась в районе, занятом эстонцами, а не моими войсками, и я приказал отозвать наших комендантов из этого района, ввиду враждебного к ним отношения со стороны эстонцев.

После отъезда генерала Юденича в Ревель вышел приказ Главнокомандующего, согласно которому автомобильная часть армии отходила в ведение штаба Главнокомандующего. На этом основании начальник автомобильной части полковник Федотьев начал чинить всевозможные препятствия в пользовании автомобилями, причем пытался подчинить себе даже мои личные два автомобиля. Приказ этот и способ его применения очень рассердили меня, и я телеграфировал генералу Юденичу, что раз я не могу в командуемой мной армии распоряжаться даже автомобилями, то прошу уволить меня от командования; полковнику же Федотьеву, заведующему автомобилями, я передал, что если он позволит себе чинить хоть какие-либо препятствия в пользовании автомобилями армии, то я завтра же прикажу его арестовать. На следующий день я получил телеграмму Главнокомандующего, вызывавшего меня для личных объяснений в Ревель. Приехав в Ревель, я доложил, в чем дело, генерал Юденич согласился со мной и приказал заведывание автомобилями вернуть в штаб армии. Приезд свой в Ревель я использовал для обстоятельных переговоров с генералом Лайдонером и предоставил ему в письменной форме тот мой план дальнейших действий, который на словах на совещании в Веймарне я раньше уже докладывал генералу Юденичу. Генерал Лайдонер вполне одобрил этот план, а также согласился с тем, что мне нужно главное внимание обратить на оборону Пскова, и никаких препятствий к оставлению Ямбурга не нашел.

Из Ревеля я прямо, не останавливаясь в Нарве, проехал на Ямбургский фронт, где противник прорвал наши позиции севернее Молосковиц; собрав 3 роты запасного полка и приведя их на фронт, я лично руководил ликвидацией этого прорыва.

После двух бессонных боевых ночей я вернулся в Нарву, где застал генерала Юденича. Я вновь доложил ему, что если в трудные минуты на фронте будут повторяться случаи отбирания каких-либо частей из ведения моего штаба, то я не в состоянии командовать армией. Кроме того, я вновь доложил генералу мой план отхода за Лугу в случае, если большевики будут продолжать наступление. Я доказал ему необходимость установления хороших отношений с эстонцами и безусловного признания независимости Эстонии, а также привлечения в Совещание при Главнокомандующем местных земских деятелей, так как работа настоящего Совещания абсолютно для всех составляет тайну и только порождает нежелательные толки. Генерал Юденич долго колебался и обещал подумать; насчет же общего плана отхода за Лугу он сказал, что отдавать Ямбург в политическом отношении неудобно, после чего стал смотреть на карту и в конце концов заявил, что расстояние от Ямбурга до Петрограда значительно короче расстояния от Пскова до Петрограда. Таким образом, опять никакого определенного ответа мне от Главнокомандующего добиться не удалось.

На следующий день я вместе с генералом Юденичем поехал на правый фланг 1-го корпуса, где мы осмотрели Балтийский полк и части Конно-Егерского полка, готовившиеся для облегчения положения левого фланга 1-й дивизии предпринять под общей командой полковника Вейса наступление.

В это время из Риги прибыл в Нарву отряд светлейшего князя Ливена; пришел он в полном порядке: люди были отлично вооружены и обмундированы в германскую форму и производили великолепное впечатление. Сам начальник этого отряда, князь Ливен, прибыл с последним эшелоном и поселился у меня; он был сильно ранен, еле мог ходить, но, несмотря на это, счел своим долгом лично проводить свой отряд на наш фронт. Из-за раны князя Ливена командовал отрядом подполковник Дыдоров. Одна часть отряда была направлена на правый фланг 1-го корпуса в распоряжение полковника Вейса, а другая – к северу от станции Веймарн на поддержку нашего левого фланга. Разбитый превосходными силами противника Колыванский полк уступил позиции на реке Сабе у Осьминной горы и отошел к озеру Самро, оставив Сабек в руках у красных. Для того чтобы дать возможность корпусу генерала графа Палена в случае необходимости отойти за реку Лугу, эту местность надо было во что бы то ни стало очистить от красных. В этом и состояла задача группы полковника Вейса, составленной из Конно-Егерского и Балтийского полков и части Ливенского отряда; полковник Вейс, действуя от Поречья и Сумска, должен был двигаться на Устье и на Сабек; генералу Ветренко было приказано своим правым флангом поддержать группу полковника Вейса и занять Устье и Оровку.

К началу этой операции штаб 1-го корпуса перешел на станцию Веймарн, штаб 3-й дивизии на станцию Молосковицы и штаб 2-й дивизии в деревню Волосово. Главнокомандующий опять уехал в Ревель, а я на следующий день выехал на фронт лично руководить этой важной для нас операцией. Несмотря на то что генерал Ветренко почему-то несколько задержался с перегруппировкой, операция благодаря отличной работе Балтийского и Конно-Егерского полков была выполнена блестяще: большевики принуждены были отступить и освободить левый фланг 1-й дивизии; нами были заняты деревни Сабек, Редежи и Хилок и захвачены пленные и пулеметы. Операция эта закончилась 30 июля.

Положение армии на Псковском фронте было настолько прочным, что я мог приказать спешно перебросить в Ямбург Вятский полк¹⁶⁴ и расположить его к югу от станции Молосковицы в деревне Остроговицы. Мне особенно важно было обеспечить правый фланг корпуса графа Палена в случае отхода за реку Лугу. Вернувшись в Нарву, я застал там прибывший из Риги Тульский отряд; пустить его в дело в том виде, в каком он прибыл, не было никакой возможности, а потому я направил его в Гдов и присоединил к запасным частям, находившимся под командой генерала Нефа.

Части дивизии генерала Ярославцева под натиском превосходных сил противника должны были отойти от деревни Котлы, и к 1 августа на Ямбургском фронте мы занимали следующую линию: от Финского залива до озер и междуозерное пространство, по договору с генералом Лайдонером, занимали 1-я Эстонская дивизия и Ингерманландский отряд; между озерами Килли велась только разведка, так как эстонцы этот участок занять не пожелали, а мы, из-за малого количества штыков, занять не могли; эту разведку вели и держали наблюдение комендантская команда города Ямбурга и воз духоплавательный отряд; Килли-Малли – Лялицы – Коложицы – Хотыницы занимала 2-я дивизия; 3-я дивизия занимала позиции от Хотыниц на Тизенгаузен и к югу до Устья. Группа полковника Вейса занимала Хилок, причем Конно-Егерский полк был снова выделен и стоял в деревне Юхновой.

Как-то вечером, не помню точно какого числа, вызвал меня к себе генерал Юденич и объявил мне, что он подчиняет мне Северо-Западную армию в составе 1-го корпуса и 1-й дивизии, 2-й же корпус¹⁶⁵, генерала Арсеньева, выделяет из состава армии и подчиняет его непосредственно себе. Я долго просил Главнокомандующего не делать этого, так как считал таковое разделение армии вредным для дела и, кроме того, мне хотелось провести те реформы и переформирования, которые я уже наметил и считал необходимыми. С большим трудом удалось мне уговорить его, и в тот же вечер я решил поехать в Псков для переговоров с генералом Арсеньевым и генералом Балаховичем и для окончательного решения вопроса о переформировании партизанских отрядов в полки. Перед отъездом я окончательно уговорился с генералом графом Паленом, что в случае нажима противника он, несмотря на непременное желание Главнокомандующего оборонять Ямбург во что бы то ни стало, отойдет на юг и перейдет через реку Лугу, где и задержится, прикрываясь этой рекой. Возможность нажима большевиков была более чем вероятна, так как им не трудно было обойти по лесу у Килли наш левый фланг и выкатиться нам в тыл. Несколько попыток такого обхода были нами ликвидированы, причем я лично руководил этими операциями, но большевики все подвозили резервы, нам же заткнуть дыру между озерами и Килли, как я уже говорил, было совершенно нечем. Перед отъездом я отдал приказание эвакуировать Ямбург и все железнодорожные станции на этой линии.

На Псковском фронте 2-й корпус, для облегчения положения 1-й дивизии, перешел в наступление и части его заняли Струги Белые и подходили к Острову и Порхову; 1-я дивизия заняла линию от Струги Белые – озеро Сяберское – деревня Малый Хилок. Переговорив с генералом Арсеньевым и начальниками отдельных частей 2-го корпуса, я убедился, что отношение всего корпуса к генералу Балаховичу и полковнику Стоякину стало определенно отрицательным ввиду их партизанских наклонностей, проявлявшихся в открытом грабеже, и чрезмерной дружбы с эстонцами. Но положение генерала Арсеньева было все же неустойчивым, и я условился с ним, что если 1-му корпусу придется отойти за Лугу, то я пришлю ему Талабский, Конно-Егерский и еще какой-нибудь полк, чтобы он мог более спокойно, не считаясь с генералом Балаховичем и имея в своем распоряжении дисциплинированные части, приступить к переформированию своего корпуса. Отношение к генералу Балаховичу в частях 1-го корпуса и 1-й дивизии тоже стало отрицательным; падению его популярности сильно способствовало то, что многие солдаты, псковские уроженцы, побывав у себя на родине, сами увидели, какие порядки завел там Балахович со своими партизанами.

С генералом Арсеньевым мы выработали план сосредоточения всей армии в районе Пскова. Генерал Арсеньев в этом отношении вполне соглашался с моим планом действий.

Уезжая из Пскова, я получил донесение, что 1-й корпус оставил свои позиции и, согласно заранее намеченному мною плану, стал отходить за Лугу. Таким образом, часть удара большевиков передавалась на свежие эстонские войска, а мы переходили в район, прикрытый рекой Лугой, что давало нам возможность спокойно маневрировать, оправиться и выделить необходимые резервы.

Возвращаясь через Гдов, я узнал, что Главнокомандующий приказал Тульскому отряду двинуться в Нарву для защиты Ямбурга. Эшелон был готов к отправке. Переговорив с офицерами и солдатами, я пришел к убеждению, что посылать эту публику – совершенно напрасный труд, тем более что при отходе корпуса графа Палена и нежелании эстонцев действовать активно и нести потери Ямбург удержать все равно невозможно. Отменить распоряжение Главнокомандующего я не считал себя вправе, и эшелон из 600 тульцев был отправлен.

Посмотрев запасные части и город, я приказал полковнику Саламанову из комендантской дружины сформировать полк и навести в городе более строгий военный порядок.

Приехав в Нарву, я встретил по дороге генерала Юденича, который отправлялся на автомобиле на вокзал встречать Тульский отряд; я остановил автомобиль и доложил ему о том отрицательном отношении, которое произвел на меня этот отряд.

За несколько дней до отхода 1-го корпуса за реку Лугу пришла из Англии первая партия обмундирования; в самый же день отхода пришли танки, винтовки и орудия; на разгрузку и доставку на фронт уходило много времени, и быстро применить все полученное не представлялось возможным; весьма вероятно, что, если бы транспорты эти не запоздали бы так сильно, операции наши развернулись бы несколько иначе. Когда Главнокомандующий вернулся с вокзала, я ему вновь доложил, что не вижу никакого смысла в посылке тульцев, так как Ямбург все равно не удержать, а новые сапоги, которые тульцам были выданы по приказанию Главнокомандующего, наверняка убегут к большевикам. Но генерал Юденич продолжал настаивать на защите Ямбурга и, кроме Тульского отряда, направил туда морскую роту. Видя, что мне не удастся переубедить Главнокомандующего, я решил лично поехать в Ямбург руководить этой операцией. Начальником обороны города Ямбурга, как старший, являлся полковник Бибиков. И город, и железнодорожная станция уже были эвакуированы. Я приказал последние составы перебросить через Лугу и приготовить мост к взрыву.

Генерал Юденич, наоборот, настаивал на непременном сохранении моста. Убедившись на месте, что ранее принятое мною решение было совершенно правильное, я приказал полковнику Бибикову отходить не принимая боя. Рано утром 4 августа, приказав своему поезду уйти из Ямбурга за мост, я вышел на станции Ямбург и пошел вместе с полковником Бибиковым к нему в дом. При первом появлении противника гарнизон должен был начать отходить без боя, против же появления неприятельских бронемашин на Петроградском шоссе я приказал полковнику Бибикову принять необходимые меры; на это полковник Бибиков доложил мне, что меры им уже приняты, но благодаря тому, что у него части собрались случайные и мало надежные, приказание его исполнено не было. Не успели мы с ним переговорить, как в городе началась стрельба; оказалось, что неприятельский броневик проник в город и обстреливает наши отступающие части. Часть Тульского отряда при появлении броневиков разбежалась, другая часть вместе с комендантской командой Ливенского отряда переправилась на левый берег Луги. Морская рота, стоявшая на левом фланге, уже не могла пройти через город и пыталась переправиться через реку несколько севернее его, но здесь, по невыясненным причинам, ее обстреляли эстонцы; из роты спаслось всего лишь 15 человек, все остальные вместе с офицерами попали в руки большевиков или утонули в реке. Таким образом, эти мало обстрелянные и мало боеспособные части погибли, не принеся абсолютно никакой пользы.

Перейдя пешком через мост, я вскоре уехал в Нарву, приказав полковнику Бибикову в случае дальнейшего нажима большевиков отходить на деревню Монастырек. Полковник Бибиков продержался на левом берегу Луги еще 2 дня, причем случилось то, что я и ожидал: эстонцы начали грабить наши отходящие обозы. Отход наш с Ямбургских позиций был совершен 1-м корпусом блестяще, в полном порядке, и корпус не потерял ни одного пулемета, ни одной повозки.

Ямбургский мост был взорван эстонцами, что, по моему мнению, было правильно, так как в противном случае броневик противника своей сильной артиллерией мог бы способствовать успеху на левом берегу Луги и неизвестно, удержалась ли бы 1-я Эстонская дивизия, тем более что настроение, особенно в 4-м Эстонском полку, было далеко не боевое. Полк этот состоял наполовину из большевиков и гораздо охотнее грабил наши обозы, чем сражался на фронте. Эстонцы начали сражаться серьезно только после того, как часть 1-го полка, перейдя к большевикам, выдала им своих белых, которые и были мученически убиты; трупы этих несчастных эстонцы нашли во время одного из своих последующих наступлений.

Отходом 1-го корпуса от Ямбурга было достигнуто то, что наши части совершенно изолировались от эстонских, что являлось весьма желательным, так как благодаря прессе и агитации большевиков отношения эстонцев к нам настолько ухудшились, что при соприкосновении частей стали происходить столкновения, а в Нарве со стороны эстонцев начали иметь место различные эксцессы: срезали погоны, кокарды, избивали офицеров и солдат и т. п.; на все мои протесты эстонские власти отвечали, правда извиняясь, что они бессильны бороться с этими явлениями. При отходе же за Лугу между нашими и эстонскими частями оказалось непроходимое болото, что гарантировало от нежелательных столкновений хотя бы на фронте. Эстонские войска заняли заранее укрепленные позиции впереди Дубровки, на реке Луге, впереди деревни Глубокой и между озерами и до Финского залива.

Таким образом, 1-й корпус 3 августа после 3-месячных беспрерывных боев, во много раз увеличившись в своем составе, захватив огромную военную добычу, свыше 700 вагонов и 22 паровозов, отошел без всяких потерь за реку Лугу и, прикрываясь ею, смог выделить в первый раз за 3 месяца резервы и хоть немного отдохнуть.

* * *

Главную роль в отдаче города Ямбурга сыграло нежелание эстонцев поддержать корпус графа Палена, прикрыв его левый фланг; когда же мы отошли за реку Лугу и очистили Ямбург, заставив, таким образом, эстонцев волей-неволей принять часть удара на себя, – они озлобились и начали вести против Северо-Западной армии агитацию, уверяя между прочим, что армия или, вернее, 1-й ее корпус разбит и потерял все орудия. На самом деле, как я и говорил выше, было как раз наоборот – корпус не только ничего не потерял, но увеличился во много раз – артиллерия, например, увеличилась более чем в 10 раз. Настроение солдат благодаря нежелательному для войск отходу действительно было несколько пониженное, но не унылое и не тревожное.

Отходом за Лугу заканчивается первый период нашего наступления, период, в который мы не получали ниоткуда помощи, не имели ни сапог, ни шинелей, а снаряды и патроны брали с боя у противника. За этот период времени мы захватили количество пленных, во много раз превосходящее нашу собственную численность, и массу различной военной добычи.

В самый момент отхода, как я уже говорил, в Ревель прибыли пароходы с танками и снаряжением, и с прибытием этих пароходов началась новая эра в жизни Северо-Западной армии. В первых числах августа прибыли деньги, вернее, казначейские знаки генерала Юденича. Благодаря всему этому появилась надежда на улучшение довольствия армии и на возможность переформирования ее. В тылу армии необходимо было произвести основательные реформы и подобрать более энергичных и честных работников.

Гражданская часть, которая от меня совершенно отошла и более меня не касалась, кое-как действовала. Главноначальствующим гражданской частью был назначен г-н Александров¹⁶⁶, гражданским губернатором Петроградской губернии – граф Беннигсен¹⁶⁷, псковским губернатором, после удаления г-на Иванова, барон Крюденер-Струве¹⁶⁸. В Пскове начали функционировать губернская и уездная земские управы, городская дума и другие городские и земские учреждения. Всю эту сложную машину управления надо было наладить и пустить в ход. Необходимо было подобрать людей и заменить очень многих из волостных комендантов, оказавшихся весьма неудачными и вносящими скорее дезорганизацию, чем порядок в ближайший тыл армии. Напоминаю еще раз, что когда началась первая операция на Петроградском направлении, то ни я, ни кто другой не имели в виду ни занятия Петрограда, ни даже занятия Пскова, а лишь расширение плацдарма для формирований и для дальнейших действий на Петроград; этим в значительной степени объяснялось то обстоятельство, что не было подготовлено достаточных сил для гражданского управления тылом армии. Блестящие успехи, достигнутые корпусом, захватили тыл врасплох. Впрочем, даже если бы корпус и желал приготовиться заранее к занятию столь значительной территории и наладить аппарат управления тыла, он вряд ли был бы в состоянии это сделать из-за отсутствия действительно честных и желающих принести пользу Родине должностных лиц.

Все мало-мальски боеспособное население было на фронте, а из Финляндии генерал Юденич, несмотря на все наши просьбы, не только никого не присылал, но даже запрещал отъезд офицеров, желающих ехать за собственный страх и риск. Гражданские лица, которые могли бы принести большую пользу в тылу, надеясь, должно быть, въехать в Петроград после того, как мы исполним всю черную работу, шли к нам неохотно и относились к нам плохо из-за генерала Юденича, который отзывался о корпусе весьма нелестно, называя нас, не знаю на каком основании, – шайкой разбойников и авантюристов. Плохое отношение эстонцев, особенно испортившееся после Рижского наступления и прилета аэропланов, тоже ставило армию в тяжелое положение. Полное отсутствие денег заставило многих командиров не стесняться в выборе средств для добывания пропитания, фуража и обмундирования для их отрядов. При движении вперед мы не только не могли обеспечивать продовольствием население, что было совершенно необходимо, а поневоле сами пользовались местными средствами, часто отбирая у населения последнее, что, конечно, не могло его не восстанавливать против нас. Прибытие американской муки и сала, конечно, очень облегчило наше положение, но все же не разрешило вполне продовольственного вопроса, во-первых, потому, что для снабжения населения продовольствием припасов присылалось слишком мало, а во-вторых, потому, что цены на них были слишком высокие. Для населения же цены на продукты были еще выше, так как приходилось таким образом изыскивать хоть какие-нибудь средства для армии. Партизанские действия отряда полковника Балаховича в районе Пскова навели ужас на население. Эстонцы тоже не стеснялись с русским населением и грабили его как могли. Все это не шло на пользу белому делу и ставило армию в очень тяжелые условия. Надо удивляться, как при отступлении не развалилась вся организация, что я объясняю отличным порядком и дисциплиной в корпусе графа Палена и в 1-й дивизии. Неопределенность Главнокомандующего, полное незнание планов его и находившегося при нем Совещания, неясность их политической физиономии и их стремлений, совершенная неосведомленность в том, что делалось на других белых фронтах и в Европе, приводили нас, начавших борьбу с большевиками на свой страх и риск, в недоумение, и только искреннее желание помочь своей несчастной Родине давало силы более энергичным и твердым людям продолжать начатое дело. Меня, как руководителя всей операции, в особенно тяжелое положение ставило постоянное неисполнение обещаний со стороны английских представителей, все время ставивших точные сроки для прибытия материальной помощи, но никогда их не соблюдавших. Прибытие хорошо обмундированных немцами ливенцев только усилило недоверие к обещаниям англичан и ропот в армии против них.

Для разрешения всех накопившихся за время боев вопросов после отступления от Ямбурга я приказал начальникам отдельных частей собраться на совещание в деревню Гостицы. На совещании этом присутствовал и начальник штаба армии генерал Вандам; были высказаны в 14 пунктах следующие пожелания:

1) взять Лугу для движения на Петроград,

2) основаться в Пскове, для чего привести Псков в оборонительное состояние и обеспечить подвоз через Ревель и Ригу,

3) добыть на 100 000 человек снаряжение и продовольствие, зимнее и летнее обмундирование и технические средства,

4) перенести Совещание при Главнокомандующем в русский город Псков,

5) урегулировать денежный вопрос,

6) выяснить взаимоотношения с союзниками, эстонцами, латышами, финнами и т. д. и с адмиралом Колчаком и генералом Деникиным,

7) создать примирительную Комиссию Союзников,

8) установить гарантии в случае неудачи; обеспечить возможность вывода войск на другой фронт,

9) урегулировать вопрос Балтийского полка с эстонцами,

10) выяснить требования союзников,

11) выяснить причины разоружения эстонцами наших отступающих частей,

12) урегулировать офицерский вопрос,

13) ввести в Совещание при Главнокомандующем местный элемент,

14) уничтожить партизанщину.

Пожелания эти в обширном докладе были мною представлены генералу Юденичу, но ответа на них, как всегда, не последовало. Кроме этих пожеланий, я представил Главнокомандующему подробный письменный доклад с оперативным планом дальнейших наших действий. План заключался в следующем: отдав Ямбург, перебросить все части армии под Псков, укрепить этот город и привести армию в порядок, после чего расширить занимаемую территорию и подготовиться к вторичному наступлению на Петроград. При этом мною указывалось, что действие на Петроград по кратчайшему расстоянию от Ямбурга не является правильным и вряд ли будет иметь успех, так как на этом направлении наша малочисленная и плохо снабженная армия встретится со многими техническими препятствиями: флотом, Красной Горкой, укрепленными позициями под Гатчиной, к которым противник сможет в любой момент подвезти подкрепления, пользуясь хорошо развитым железнодорожным узлом, находящимся у него в тылу. Кроме того, я указывал Главнокомандующему на то, что население на этом направлении не густое, но испорченное соседством столичных фабрик и заводов, и чем ближе к Петрограду, тем хуже оно к нам расположено, а также на мое полное недоверие к поддержке английского флота, командующий которого упорно не желает поддерживать с нами связи и ограничивается связью с командиром Эстонской флотилии адмиралом Питка, нигде ранее не служившим на военной службе. Все эти соображения подсказывали мне необходимость изменить направление. Более подробно мой план заключался в следующем: оставив Ямбург, передать, с согласия эстонского Главнокомандующего генерала Лайдонера, оборону города Нарвы и реки Плюссы эстонцам и сосредоточить всю армию у Пскова; благодаря тому обстоятельству, что флотилия Чудского озера вся находилась в эстонских и наших руках, наш левый фланг был бы ненадежно обеспечен, тем более что вряд ли большевики решились бы занять Гдовский уезд, болотистый и удаленный от железной дороги. Правый фланг я рассчитывал упереть в эстонские войска у реки Великой, построить впереди Пскова 3 или 4 ряда укрепленных позиций, закончить в запасных полках обучение мобилизованных, а также перешедших к нам красных и влить их в полки, после чего расширить плацдарм и, прикрывая правый фланг болотами, рекой Великой и рекой Соротью, двинуться в Новгородскую губернию, уперев правый фланг в озеро Ильмень и реку Волхов, занять Новгород. Затем в случае удачи действовать далее на станции Чудово, прикрываясь рекой Волковым на Ладожское озеро. Левый фланг я рассчитывал выдвинуть к реке Луге, занять город Лугу и прикрыть его реками Лугой и Оредежом; фланговые отряды должны были в случае нужды взорвать все мосты и, маневрируя небольшими группами, препятствовать попыткам противника обойти наши фланги; развитая сеть Псковского и шоссейного узла дала бы возможность работать с танками и бронированными машинами в разных направлениях. При наступлении в этом направлении нам пришлось бы действовать в южной части Псковской губернии, в Новгородской и в части Витебской губернии, где партизанские отряды Балаховича еще не действовали и население ожидало нас с нетерпением. Население в этой местности очень густое, что дало бы нам возможность пополниться охотниками и произвести мобилизацию; земельные запашки здесь сравнительно велики, и урожай был в этом году великолепный, так что при движении по этому направлению не только отпадал вопрос о прокормлении населения, но, наоборот, армия могла рассчитывать получить от него кое-какие продукты. Далее в своем докладе Главнокомандующему я указывал, что при движении непосредственно на Гатчину нам вновь придется столкнуться с Красной Горкой, которая теперь большевиками, конечно, вновь укреплена и снабжена более надежным гарнизоном. Мечтать же о переходе флота и Кронштадта на нашу сторону теперь нет никакого основания. В случае же, если мы не будем в состоянии подвезти населению Петрограда достаточного количества продовольствия, хороших результатов от наступления ждать нельзя, подвезти же продовольствие мы вряд ли сможем, так как мост у Ямбурга взорван, и вообще эта линия железной дороги в состоянии обслуживать только армию. Левый фланг наш все время будет находиться под страхом удара, так как Кронштадт взять мы не сможем. При движении же вперед пополниться нам не удастся, так как в этой местности мобилизация была уже произведена и, кроме того, население сравнительно редкое. В случае же удачи мы должны будем ослабить нашу немногочисленную армию выделением гарнизонов для лежащих на пути Ораниенбаума, Петергофа, Гатчины, Царского Села и Колпина и из-за этого подойдем к Петрограду с таким малым количеством штыков, что не сможем уже его занять; ждать же поддержки и особого сочувствия от фабричного населения Петрограда невозможно. Общий вывод был следующий: если даже нам удастся войти в Петроград, что на основании всего вышеизложенного я считал маловероятным, мы не сможем его удержать, тем более что большевики, конечно, подвезут подкрепления. Главным же преимуществом при наступлении на Чудово – Ладожское озеро была возможность отхватить вместе с Петроградом значительную область для прокормления Петрограда, пока не падет Кронштадт и не явится возможность подвезти продовольствие для населения на пароходах. Без занятия Кронштадта мы никак не сможем подвезти продовольствие для 700 тысяч городского населения, и наступление наше в этом направлении все-таки должно кончиться крахом. Генерал Юденич внимательно выслушал мой доклад, долго смотрел на карту и сказал то же, что и в первый раз: «А все-таки от Ямбурга до Петрограда ближе, чем от Пскова». Конечно, против такого аргумента спорить было трудно. Само собой, о плане моем знали и начальник штаба генерал Вандам, и генерал-квартирмейстер генерал Малявин – этот последний вполне разделял мою точку зрения. Забыл сказать еще о том, что Псков давал необходимые казармы, лазареты и помещения для складов, а наш подвижной состав с таким же успехом мог снабжать армию в Пскове, как и в Ямбурге. Кроме того, и с нравственной, так сказать, точки зрения, Псков – чисто русский исторический город, полный памятников славной старины, являлся великолепным пунктом для движения, имеющего своей целью освобождение русской столицы.

Я долго уговаривал Главнокомандующего перевезти свой штаб в Псков, на что он в конце концов согласился, но на все другие пункты моего доклада он так и не дал никакого ответа, приказав только образовать комиссию для проверки документов офицеров, проживавших в Нарве и в Ревеле, и для отправки их на фронт.

К 5 августа части 1-го корпуса заняли фронт по рекам Луге и Сабе от деревни Кленно до Саберского озера; от Саберского озера до Стругов Белых стояла 1-я дивизия с Конным полком Балаховича. От Стругов Белых до левого фланга эстонцев – части 2-го корпуса вместе с вкрапленными в них эстонскими частями. Между Кленно и мызой Прилуги стоял Балтийский полк, державший связь с правым флангом 1-й Эстонской дивизии и занимавший фронт мимо Дубровки западнее Ямбурга.

На Псковском фронте попытки большевиков к наступлению были еще раз удачно отражены, и части 2-го корпуса, перейдя в наступление, совместно с эстонцами заняли Владимирский лагерь и подходили к Острову и к Порхову.

Проехав в Псков и объезжая части, я вновь убедился в том, что недовольство войск и населения действиями генерала Балаховича и его партизан все росло. Начальники отдельных частей обвиняли в творимых безобразиях не столько самого Балаховича, сколько полковника Стоякина и других лиц, его окружавших. Не только мое личное мнение, но, насколько я могу судить, и мнение всех людей, веривших в успех русского дела, сводилось к тому, что для очистки псковской атмосферы надо действовать быстро и решительно. Из разговоров с генералом Арсеньевым я выяснил, что сам он сделать что-либо в этом направлении не в состоянии, и необходимо прислать ему вооруженную силу извне, силу, которая, как я уже говорил, не была бы заражена партизанщиной; таковой силой являлись только полки корпуса графа Палена. Эстонские части, находившиеся на Псковском фронте, были весьма ненадежны; двинулись они вперед лишь для того, чтобы грабить русское население; само эстонское правительство на это частичное наступление смотрело как на способ добыть лен, который вывозился в Эстонию большими партиями; для вывоза его прицеплялись товарные вагоны к эстонским бронированным поездам. С этим злом, не имея вполне верных штыков, генерал Арсеньев тоже не был в состоянии бороться из опасения серьезных конфликтов с эстонским командованием и с Балаховичем. Доводить дело до конфликта я пока ни в коем случае не мог, так как держать Псков без помощи эстонцев армия была не в состоянии. Настроение эстонских солдат и в смысле большевизма, и в смысле отношения к нам было нехорошее; они, в сущности, своим поведением мало чем отличались от большевиков, но приходилось все это терпеть.

Вернувшись из Пскова, я доложил мои впечатления и убеждение в необходимости принятия энергичных мер генералу Юденичу, но он никакого ответа мне не дал. Вечером, уже после доклада генералу Юденичу, я получил точные данные, что в Пскове генералом Балаховичем и его ближайшими помощниками печатаются фальшивые керенки. Я немедленно вновь отправился к Главнокомандующему и в категорической форме потребовал отрешения генерала Балаховича от должности и назначения следствия. На назначение следствия генерал Юденич согласился, но в отрешении от должности отказал. Тогда я сказал, что прошу 2-й корпус из моего подчинения изъять, так как считаю дальнейшее командование им для себя неудобным, на что генерал Юденич согласился. По дополнительно полученным сведениям, Балахович, Стоякин и г-н Иванов продолжали свою изменническую политику с эстонцами и, по-видимому, подготовляли какой-то решительный шаг; велись у них какие-то переговоры и с англичанами. Надо заметить, что около 10 августа приехал на фронт английский генерал Марч. Вместе с генералом Юденичем он должен был поехать в штаб 1-го корпуса в село Валово, где в это время находился я и где для их встречи были собраны все начальники отдельных частей армии (в Северо-Западную армию, командуемую мною, в это время входил 1-й корпус и 1-я дивизия; 2-й же корпус получил наименование Отдельного). Из-за плохой дороги Главнокомандующий и генерал Марч до Валова не доехали, и генерал Марч один проехал в Псков. Прождав их приезда до самого вечера, я вернулся в Нарву и на следующий день узнал, что в Пскове генерал Марч с командиром корпуса генералом Арсеньевым совсем не говорил, а был очень любезен с генералом Балаховичем. Это подтвердило полученное мною донесение о том, что эстонцы и г-н Иванов стараются провести Балаховича на должность Главнокомандующего.

Корпус генерала графа Палена, выйдя из-под удара большевиков, пополнялся, обучался и ждал обмундирования. Явилась возможность выделить небольшие резервы. Бои шли только на левом фланге корпуса, на участке Ливенской дивизии, где большевики заняли было мызу Прилугу, но комбинированными действиями ливенцев и балтийцев были отогнаны, и Прилуга осталась в руках Балтийского полка. На остальном фронте корпуса, так же как и на фронте 1-й дивизии, было сравнительно спокойно.

11 августа я был вызван Главнокомандующим, который сообщил мне, что подполковник Крузенштерн донес ему из Ревеля о назначении, по почину генерала Марча, Северо-Западного русского правительства. Я советовал генералу Юденичу немедленно выехать в Ревель, чтобы самому выяснить, в чем дело, но он почему-то медлил. На следующее утро в штабе Главнокомандующего было собрано совещание из высших чинов штаба, на которое был приглашен и я со своим штабом; на совещании этом было высказано пожелание, чтобы генерал Юденич немедленно выехал в Ревель для принятия того или иного решения. На совещании было также получено известие, что назавтра генерал Булак-Балахович вызван генералом Марчем к завтраку на английский крейсер в Ревель, что подтверждало полученные мною ранее сведения о его происках. Генерал Юденич согласился с необходимостью поездки и пригласил меня ему сопутствовать.

Описывать то, что произошло в Ревеле, я здесь не буду: оно вполне точно и определенно описано в книге Кузьмина-Караваева, Карташева и Суворова «Образование Северо-Западного правительства».

Добавлю только, что эстонцы уже давно хотели образовать для областей, занятых русскими войсками, правительство, которое, по их плану, должно было состоять из людей, охотно признающих самостоятельность Эстонии. Руководил ими в этом желании, по-видимому, прежде всего страх, что наша армия, усилившись, откажется от признания их самостоятельности. Немалую роль сыграл в этом деле и г-н Иванов. Когда 13-го рано утром мы приехали в Ревель, он явился ко мне в купе и просил меня поддержать его кандидатуру на пост премьер-министра, указывая на то, что он на этом посту будет особенно полезен русскому делу как человек энергичный, находящийся в отличных отношениях с эстонским правительством и командованием и лучше, чем кто-либо другой, знающий местные условия; кроме того, он предлагал мне примирить меня с Булак-Балаховичем; я ответил ему, что с фальшивомонетчиками и мерзавцами я никакого дела иметь не желаю, и не только не буду поддерживать его и Балаховича перед англичанами, но немедленно поеду к генералу Марчу и передам ему все дело о печатании фальшивых керенок.

По дороге я советовал генералу Юденичу не соглашаться на сформирование Северо-Западного правительства, считая его не только лишним, но и вредным для дела и полагая, что в случае отказа генерала Юденича предложение генерала Марча не может осуществиться. Однако, когда мы приехали в Ревель, оказалось, что правительство уже сформировано; генерал Юденич с этим фактом примирился.

Немедленно по приезде я отправился, с разрешения генерала Юденича, к генералу Марчу и в очень решительной форме заявил ему, что я и командуемая мною армия не потерпим дальнейшего пребывания на ответственной должности генерала Балаховича, и рассказал о печатании фальшивых денег. Генерал Марч несколько смутился. Относительно создания Северо-Западного правительства генерал Марч сказал мне, что союзники имеют в виду проведение в русскую жизнь демократических начал и что для этой цели он решил сформировать демократическое правительство для Северо-Западной области России. От генерала Марча я поехал к генералу Лайдонеру, которому передал то же, что и генералу Марчу. На вопрос мой, как бы он поступил на моем месте, генерал Лайдонер ответил, что с фальшивомонетчиками дела иметь, конечно, нельзя. С переводом всей Северо-Западной армии в район Пскова и вообще с оперативным планом моим эстонский Главнокомандующий опять вполне согласился.

Вернувшись к себе в гостиницу, я вместе с генералом Вандамом, также приехавшим в Ревель, выработал текст заявления Северо-Западному правительству, смысл которого заключался в том, что армия всецело поддерживает генерала Юденича и всячески будет противодействовать вмешательству правительства в чисто военные дела. На следующий день я просил разрешения прибыть на заседание Северо-Западного правительства, где и прочел это заявление, которое должно было вполне удовлетворить Главнокомандующего, так как в моем лице он получил верную поддержку всей армии, а на всех остальных членов правительства оно подействовало, по-видимо-му, как холодный душ.

В тот же вечер я вернулся в Нарву и приступил к окончательному осуществлению задуманного мною плана реорганизации и пополнения армии. Я приказал вновь произвести дополнительную мобилизацию в Гдовском и Псковском уездах и решил довести количество штыков в дивизии до максимума. Дошедшие до нас известия о победах генерала Деникина и быстром продвижении его вперед вызвали большой подъем в полках и в населении. Пришли также сведения об улучшении положения на фронте адмирала Колчака и о переходе его в наступление.

Через два дня после возвращения моего из Ревеля я получил телеграмму от генерала Юденича о том, что генерал Арсеньев от командования корпусом отрешается и вместо него назначается генерал Булак-Балахович. Известие это произвело весьма неприятное впечатление как на меня, так и на тех старших чинов армии, которым я, конечно, его немедленно сообщил. Для того чтобы выяснить создавшееся положение, я вызвал в Нарву на совещание начальников частей. На следующий день из Пскова приехал генерал Арсеньев и из Ревеля вернулся генерал Юденич. Ознакомившись со всеми последними проделками Балаховича, и прежде всего с печатанием им фальшивых денег, собрание единогласно решило, что немедленно же нужно покончить с Балаховичем и со всеми лицами, его окружающими, предав их суду, так как они не могут быть более терпимы в рядах армии, а также ни в коем случае не соглашаться на назначение его командиром корпуса и категорически требовать возвращения генерала Арсеньева. Кроме этого частного вопроса, обсуждался на собрании вопрос и об обороне Пскова, и единогласно было решено, что Псков ни в коем случае отдавать нельзя. Все присутствующие просили генерала Юденича прибыть на собрание. Генерал прибыл, и высказанные собранием пожелания были им одобрены. Переговорив с генералами графом Паленом и Арсеньевым, я приказал отправить в Псков под командой полковника Пермикина отряд в составе Талабского, Семеновского и Конно-Егерского полков и двух бронемашин для усиления его обороны, а также для ареста некоторых, заранее намеченных, определенно вредных лиц. Под отряд были поданы железнодорожные составы, и переброска должна была начаться на следующий же день. Для окончательных переговоров с графом Паленом и полковником Пермикиным о предстоящих операциях я выехал в штаб 1-го корпуса в Валово. На фронте в это время было сравнительное затишье, и переброска отряда произошла без ущерба для боевых действий.

На следующий день, вернувшись в Нарву, я получил от полковника Пермикина донесение о том, что генерал Балахович и еще несколько лиц арестованы, но несколько менее значительных лиц скрылось, а полковник Стоякин убит при попытке к побегу из-под ареста. Дополнительно было сообщено, что генерал Балахович обманул прапорщика графа Шувалова¹⁶⁹, надзору которого он был поручен, и, нарушив офицерское слово, бежал верхом к эстонцам. Вопреки опасениям Главнокомандующего, арест Балаховича никакого особого впечатления и волнения в Пскове не произвел и прошел почти незаметно. Большинство партизан разбежалось и скрылось к эстонцам. Генерал Арсеньев вернулся и благополучно вновь вступил в командование корпусом, въехав в Псков вместе с генералом Юденичем.

Сразу же после ареста и бегства Балаховича большевики вновь перешли в наступление на Псковском фронте, главным образом потому, что эстонские части сами, без всякого приказания и без нажима со стороны противника, отошли и обнажили наш правый фланг. Взяв с разрешения Главнокомандующего два только что прибывших танка, я отправился на Псков. В Пскове в вагоне генерала Юденича я встретил начальника 2-й Эстонской дивизии полковника Пускара. Полковник Пускар объявил, что держаться он больше не может и отходит по направлению Изборска. Эстонцы в два дня без всякого давления со стороны большевиков отошли от Острова и Порхова и увели с собой и свои броневые поезда, все время оказывавшие нам значительную помощь; при проходе через Псков части их вели себя по отношению к нам весьма вызывающе, и было несколько, правда ничтожных, инцидентов. Учтя отход эстонцев, большевики усилили свой нажим и без особого труда захватили железную дорогу между Изборском и Псковом и подошли к Крестам. Таким образом, наш правый фланг был совсем обнажен, и удерживать Псков при таком положении стало невозможным. После короткого совещания было решено, во избежание излишних потерь, оставить Псков без боя и отступить к северу, за реку Желчу. Пускать в дело танки было уже поздно, и их, не выгружая, отправили обратно в Нарву, к тому же, как утверждал английский полковник Карсон, они были и неисправны. Отход от Пскова был совершен в полном порядке, без всяких потерь, и, несмотря на спешность эвакуации, в руки противника почти ничего не попало. 2-й корпус занял позиции по реке Желче до Юхнова, 1-я дивизия – от Юхнова по рекам Люте и Плюссе до устья Вердуга и до озера Сяберского.

Около середины сентября Главнокомандующий выехал в Ригу для переговоров с латвийским правительством. В его отсутствие я получил от генерала Теннисона предупреждение, что Булак-Балахович с тремястами партизанами прибыл на станцию Вайвара и имеет намерение арестовать меня и весь штаб Северо-Западной армии. Навстречу ему был двинут эстонский бронированный поезд, заставивший его удалиться. По приезде Главнокомандующего я доложил ему об этом инциденте и в самой категорической форме настаивал на необходимости заглазно предать Балаховича суду или разжаловать, но генерал Юденич не нашел нужным это сделать.

* * *

После оставления Пскова я вновь, согласно приказу генерала Юденича, вступил в командование всей Северо-Западной армией, включая и 2-й корпус.

Получено было английское обмундирование, танки, винтовки, орудия и т. д., и армия вступила в период переформирования, пополнения и перевооружения с надеждой на лучшее будущее и на возможность скорого нашего наступления. Конечно, то направление, на котором я так настаивал, с оставлением Пскова отпадало, но и у меня, и у всех чинов вверенной мне армии была полная уверенность, что, переорганизовавшись в регулярную армию, пополнившись и прочистив свой тыл, мы снова сокрушим большевиков.

При отходе от Пскова железные и грунтовые дороги были испорчены и мосты взорваны, дабы затруднить возможное движение красных вперед и дать возможность полкам 2-го корпуса отдохнуть. Конечно, часть солдат и много «зеленых» остались в окрестностях Пскова, но все же на позицию за реку Желчу пришло от 5 до 6 тысяч бойцов. Я приказал армейскому инженеру возвести укрепленные позиции от реки Кунест по реке Яме, на озеро Долгое, по реке Долгой и далее до деревни Монастырек, а также укрепить реку Плюссу, привести в порядок тыловые дороги и установить постоянные телефонные линии. Были приняты меры к наведению в ближайшем тылу самого строгого военного порядка.

Вообще надо сказать, что после отхода Северо-Западной армии от Ямбурга и Пскова положение ее значительно улучшилось. Вся армия была сосредоточена, появилась возможность руководить операциями, зная наверное, что отдаваемые приказания будут исполнены. От эстонцев мы были совершенно изолированы и нигде с ними не соприкасались. Ввиду этого, я никак не могу согласиться с мнением авторов книги о Северо-Западном правительстве генерала Кузьмина-Караваева, г-на Карташева и генерала Суворова, что положение армии было катастрофическое; это могли писать только люди, не бывавшие на фронте. Эстонцы всячески старались доказать иностранным миссиям, что армия наша больше не существует. Она же не только существовала, но была более сильной, чем когда-либо, что и доказала последующей операцией.

Особое внимание решил я обратить на 2-й корпус и, чтобы поближе познакомиться с ним, постоянно ездил и на позиции, и в Гдов, к генералу Арсеньеву. С каждой моей поездкой корпус производил все лучшее и лучшее впечатление, и появилась надежда, что через месяц он сможет предпринять серьезную операцию. Одним словом, фронтовые части армии были более или менее на высоте, но в тылу ее еще продолжала царить неразбериха. Казалось, что после образования Северо-Западного правительства отношения наши с эстонцами должны были улучшиться, но на самом деле произошло обратное, и эстонцы всячески стали придираться к нашим тыловым учреждениям: они старались отобрать в Нарве дома, занятые нашими штабами, делали всякие затруднения с пропуском через свою проволоку, обозначавшую русско-эстонскую границу, и т. д. Особенно тяжелое положение было для беженцев, которых в Эстонию не пропускали и которые скопились в большом количестве в нашем тылу и наводнили деревни и леса. Северо-Западное правительство в вопросе о беженцах, да и вообще в оборудовании тыла, никакой пользы не принесло, и хаос был полный. Эстонцы держали себя вызывающе, почти ничего не позволяли провозить через свою границу, отбирали у беженцев и солдат съестные продукты ит. д. Я вполне понимаю, что эстонцы не хотели, чтобы из их страны вывозились съестные припасы, которых у них и так было не много, но меры, принимавшиеся их командованием, были простым издевательством и доходили до того, что солдат наш не мог пронести через проволочные заграждения свой дневной паек. В очень тяжелом положении были также наши железнодорожные служащие, их семьи, которые жили в вагонах за проволокой, не могли пройти в Нарву, чтобы купить себе самое необходимое. Деньги Юденича (казначейские знаки), которыми выплачивалось жалованье, почти не принимались населением, что усугубляло тяжесть общего положения. Между тем все, что было нужно и полезно эстонцам, провозилось через проволоку весьма легко: в Эстонию угонялись целые стада коров, бесцеремонно увозились запасы сена и дров нашей заготовки и т. д. Ничего нельзя было с этим поделать, и правительство наше являлось совершенно бессильным. Отношение к армии старших чинов Английской военной миссии оставляло желать много лучшего, а создание Северо-Западного правительства без территории носило скорее юмористический характер. Это громоздкое правительство открыло всевозможные канцелярии, но дела в этих канцеляриях не было почти никакого. Вся территория наша была в прифронтовой полосе, в тылу же, то есть в Эстонии, работа правительства ни в чем не проявлялась, и тыл наш налаживался чрезвычайно туго. С появлением английских пароходов в Ревеле и Нарве можно было купить всевозможные предметы обмундирования и снаряжения; тыловые части и офицерство, не бывшее в строю, получили полные комплекты обмундирования, люди же, сидевшие на фронте, ходили пока еще полураздетыми; это обстоятельство особенно возбуждало армию против ее тыла. Я неоднократно докладывал об этом Главнокомандующему, но у него, очевидно, не хватало энергии серьезно заняться этим делом, а лица, заполнявшие тыл, были люди новые, приехавшие вместе с генералом Юденичем, армии чуждые, не понимавшие и не знавшие нужд фронта, а может быть, и не желавшие их узнать и понять. На фронте озлобление и недоверие к тылу росло и вызвало такое явление: каждый командир части старался показать у себя возможно большее количество ртов, надеясь получить больше обмундирования и продовольствия, бороться с этим было невозможно, а на пользу общему делу это, конечно, не шло. Количество ртов, вздутое неправильно составленными списками, приняло неимоверные размеры и доходило до 140 000, и сколько я ни боролся – ничего с этим поделать не мог.

После отхода нашего от Пскова большевики на некоторое время оставили этот фронт в покое, зато они повели наступление со стороны Красных Гор и Темных Ворот, очевидно задавшись целью разрезать наши части и припереть их к озеру. Левый фланг 1-й дивизии не выдержал натиска и отступил, благодаря чему большевики появились между озерами Самро и Долгим; я приказал сосредоточить Талибский и Семеновский полки под командой полковника Пермикина, перевести их эшелонами на станцию Гостицы и ликвидировать прорыв, действуя совместно с 3-й дивизией. Тем временем под напором большевиков 3-я дивизия также несколько отошла и уперлась своим правым флангом в озеро Самро, 1-я же дивизия отошла в деревню Пустыньку. Полковник Пермикин со своей бригадой действовал весьма энергично, выбил противника между озерами Долгим и Самро и стал действовать к северо-востоку. Движение его облегчило положение и правого фланга 3-й дивизии, и левого фланга 1-й и помогло им занять прежнее положение.

Видя неудачу своего прорыва, противник повел наступление на 2-й корпус и отодвинул его правый фланг за реку Кунест; таким образом, фронт корпуса шел по реке Кунест на деревни Мишина Гора и Тупичина и упирался у деревни Горончаровой в реку Плюссу. 1-я дивизия заняла фронт по реке Яне и на деревне Жилые Болота и Гнездилова Гора; левый фланг был в деревне Пустыньке.

В это время в армию приехал генерал-лейтенант Долгорукий¹⁷⁰, которого я направил в распоряжение генерала Арсеньева, где ему было предложено вступить в командование 4-й дивизией¹⁷¹.

Вернувшись в Нарву после одного из объездов фронта 2-го корпуса и 1-й дивизии, я получил донесение, что противник вновь значительными силами перешел в наступление, действуя от реки Желчи на деревни Большой и Малый Хатраж, а также вдоль реки Плюссы, и прорвал наш фронт. Для ликвидации этого прорыва я приказал вновь сформированному танковому ударному батальону с тремя танками выехать в Гдов. Большого труда стоило уговорить заведовавшего танками английского полковника Карсона ввести танки в бой. Благодаря энергичным действиям генерала князя Долгорукого его дивизия, только что им принятая, перешла при поддержке танков в наступление и ликвидировала прорыв с большими потерями для противника. Правый фланг корпуса тоже перешел в наступление, и в результате красные были отброшены за реку Желчу, и мы вновь заняли наши старые позиции.

Междусоюзная военная миссия определенно обещала, что к 15 сентября эстонцы и латыши перейдут в наступление совместно с нашей армией; на самом деле ни те, ни другие, по-видимому, и не собирались двигаться, наоборот, эстонское правительство ответило согласием на предложение большевиков начать мирные переговоры; местом переговоров был выбран город Юрьев. Само собой разумеется, что при наличности этих переговоров положение Северо-Западной армии должно было стать катастрофическим.

Ссылаясь на то, что мы получили снаряжение, орудия, танки и т. д., чуть не ежедневно в мой штаб приходили офицеры из Английской военной миссии и от имени генерала Марча требовали, чтобы мы немедленно перешли в наступление. Исполнить эти требования пока еще не было возможности, так как армия не закончила еще своего переформирования и перевооружения. В запасном полку спешно заканчивалось обучение запасных, шло перевооружение Ливенской дивизии и некоторых полков 2-го корпуса английскими винтовками; постепенно, партиями, посылалось на фронт обмундирование, но доставка его задержалась, во-первых, потому, что пришло оно в большом беспорядке и его приходилось пересортировывать, а во-вторых, недостатком транспортных средств. Желая закончить переформирование армии, я всячески затягивал начало активных действий, но англичане становились все настойчивее и обещали оказать серьезную поддержку своим флотом, заняв при нашем продвижении вперед Красную Горку и Кронштадт. Я лично в эту поддержку не особенно верил и требовал, чтобы при наступлении между нами и английским флотом была установлена непосредственная связь, но командующий флотом от этого упорно уклонялся. Из перехваченных нашими разведчиками приказов противника было ясно, что большевики во что бы то ни стало хотят отбросить нас к Чудскому озеру и занять Гдов; это же подтверждали пленные и перебежчики. Красные несколько раз пытались переправиться через Лугу, что им дважды удавалось, но оба раза довольно сложными маневренными операциями они были отброшены обратно, причем полковник Пермикин с Талабским полком, преследуя противника, достигал Красных Гор, а полковник Данилов с Темницким гренадерским удачным набегом смял и уничтожил противника против правого фланга 3-й дивизии. Вообще, набеги за этот период практиковались вверенными мне частями довольно часто, причем особенно удачны были набеги полковника Данилова и набег на деревню Сабицы командира конной батареи, лихого полковника Гершельмана.

Тем временем положение на Юге России резко изменилось: генерал Деникин по всему фронту перешел в успешное наступление и продвигался к Москве. Учитывая это обстоятельство, а также отличное состояние духа в нашей армии, пополнение ее рядов, законченную мобилизацию и перевооружение, с одной стороны, а с другой – необходимость прекратить начавшиеся между большевиками и эстонцами мирные переговоры, я решил, что для нас тоже является своевременным и необходимым перейти в общее наступление. Эстонский Главнокомандующий генерал Лайдонер тоже советовал мне перейти в общее наступление, причем указывал, что наступление наше изменит к лучшему общую политическую обстановку и отношение к нам эстонцев. Против наступления было то, что действовать нам приходилось по направлению неправильному и для нас определенно невыгодному, о чем я уже говорил выше. Направление это полной уверенности в успехе не давало, но генерал Лайдонер советовал рискнуть, так как иного выхода не видел, а менять общее направление было уже поздно, да и Главнокомандующий наш упорно продолжал на это не соглашаться, находясь всецело под влиянием английских представителей.

Переформирование армии закончилось, и состав ее выразился в следующих цифрах:

Следовательно, всего во вверенной мне армии было 26 пехотных полков, 2 кавалерийских полка, 2 отдельных батальона и 1 отряд, итого 17 800 штыков, 700 шашек, 57 орудий, 4 бронепоезда, 6 танков и 2 броневика.

Находившаяся же против нас 7-я советская армия имела следующий состав:

При этих двух дивизиях имелось 24 орудия. Кроме того, на том же Мшинском направлении стояли следующие советские части, не входившие в состав дивизий:

На том же направлении стояли следующие советские части, не входившие в состав дивизий:

Следовательно, действовавшая против нас 7-я советская армия имела в своем составе 34 пехотных полка, 2 кавалерийских полка, два отдельных батальона, 9 отрядов, 1 кавалерийский дивизион и 1 эскадрон, 22 500 штыков, 1100 шашек, 60 орудий, 3 бронепоезда и 4 броневика.

Количество это постоянно изменялось и к моменту занятия нами Красного и Царского Сел увеличилось более чем втрое.

Перевооружение английскими винтовками и получение обмундирования закончилось, ждать улучшения нашего положения не было никаких оснований, и я решил, что настал момент рискнуть и перейти в общее энергичное наступление. Дабы обеспечить правый фланг, я поставил себе задачу сначала, до общего наступления, разбить противника перед фронтом 2-го корпуса и 1-й дивизии, то есть на направлениях Псковском, Стругибельском и Лужском. Я собрал в Гдове совещание, на которое вызвал командира 2-го корпуса генерала Арсеньева, начальника 1-й дивизии генерала Дзерожинского и начальника 4-й дивизии генерала князя Долгорукого. На этом совещании мы разработали план действий, причем было решено, что 4-й дивизии будут содействовать 3 танка. Генерал князь Долгорукий все время усиленно настаивал на необходимости взять Псков до начала общей операции на Петроград. Принципиально я был с ним совершенно согласен, но, к сожалению, железнодорожная линия Гдов – Псков была настолько разрушена, что подвезти по ней в случае удачи необходимые боевые припасы и продовольствие нельзя было рассчитывать; прийти же в Псков, у жителей которого еще свежа была память о партизанах Балаховича, с пустыми руками – я считал невозможным, а потому мысль о занятии его пришлось оставить.

Командующим отдельной бригадой я, по соглашению с генералом Арсеньевым, решил назначить генерала Ижевского, но, несмотря на неоднократные мои приказания, он не являлся и в должность не вступал. Как оказалось, генерал Ижевский был, без моего ведома, куда-то командирован штабом Главнокомандующего. Находя такое отношение к делу вредным и совершенно недопустимым, я телеграфировал Главнокомандующему, который в это время находился в Ревеле, что раз я не могу распоряжаться в армии, как нахожу нужным, то не могу и отвечать за нее, а потому прошу меня от командования уволить. В ответ на эту телеграмму я получил приказание явиться в Ревель. Отдав последние распоряжения о подготовке операции, я срочно выехал, надеясь, между прочим, при личном свидании с Главнокомандующим выяснить некоторые недоразумения, имевшие место между его и моим штабами. По моему крайнему убеждению, присутствие двух штабов рядом только вредило общему делу, и я уже давно настаивал на переезде Главнокомандующего с его штабом в Ревель. В штабе генерала Юденича все время чувствовалось недовольство мною, главным образом потому, что я постоянно боролся с беспрерывными захватными стремлениями этого штаба, полагая, что раз я отвечаю за армию и за ее боевые успехи, то я и должен всецело командовать и не могу выпускать из-под своего наблюдения и власти ни одного из ее подведомственных мне и необходимых армии отделов. Самому же генералу Юденичу, по-видимому, сильно надоело мое постоянное желание быть в курсе всего белого дела; он почему-то упорно не желал посвящать меня в сведения, получаемые им с других белых фронтов, в переговоры с английскими представителями и в новейшие события европейской политики. Вопросы же эти особенно сильно интересовали армию, и чины ее постоянно обращались ко мне с просьбами держать их в курсе дела, чего я при всем желании исполнить не мог. Был недоволен генерал Юденич и моими настойчивыми требованиями о необходимости разжаловать Булак-Балаховича. Чувствовалось, что штаб Главнокомандующего ведет против меня определенную интригу; только этой интригой я мог объяснить мысль и появление письма английской миссии, пересланного мне в конце сентября генералом Юденичем, в котором говорилось, что англичане имеют доказательства того, что я придерживаюсь германской ориентации, нарочно не хочу переходить в наступление, несмотря на то что армия совершенно готова, что эстонцы были вынуждены сознательно отдать Псков большевикам, дабы воспрепятствовать Северо-Западной армии соединиться с Прибалтийскими немецкими войсками, к чему я будто бы стремился, а также упрекали меня в трусости.

По вопросу о назначении генерала Ижевского Главнокомандующий вполне со мной согласился, на вопрос же мой, доволен ли он вообще моей работой, ответил, что доволен весьма и просит меня продолжать командовать армией. После доклада Главнокомандующему я делал доклад Северо-Западному правительству, в котором особенно подчеркнул, познакомив членов правительства с общим положением на фронте, что слухи о том, будто бы армия утратила свою боеспособность, ни на чем не основаны и армия готова и способна драться. Кроме того, я вновь указал на недопустимость вмешательства правительства и отдельных его членов в военные дела, к чему побудило меня то обстоятельство, что некоторые партийные группы, войдя в связь с представителями правительства, пытались ввести в армии пропаганду, что я считал недопустимым для дисциплины и боевой мощи частей.

Вернувшись в Нарву, я приступил к дальнейшей разработке плана движения на Петроград. Я прекрасно сознавал, что при наличии переговоров между эстонцами и большевиками, которые велись, конечно, не без ведома и согласия Антанты, и ввиду отъезда большевистского представителя Литвинова в Копенгаген, для переговоров с Англией, наступление на Петроград есть предприятие определенно рискованное. Но выбора у меня не было, приближался октябрь, для активных действий оставалось всего несколько недель, за которые политическое положение могло измениться только к худшему. Латвийская миссия, от которой мы всецело зависели, категорически требовала наступления и откладывать его до весны не соглашалась. С другой стороны, дух армии был весьма бодрый, и общий голос был за наступление, тем более что по отрывочным сведениям, доходившим до нас, движение генерала Деникина на Москву развивалось блестяще. Согласно окончательно разработанному плану, в операции ликвидации противника против нашего правого фланга должны были принимать участие: Отдельная бригада, 4-я, 1-я и частично 3-я дивизия. 4-я дивизия, при поддержке Отдельной бригады и с двумя танками, должна была действовать по направлению на Струги Белые, 1-я дивизия должна была отбросить стоявшего перед ней противника и выйти между озером Сяберским, Турец и Вешень, части 3-й дивизии должны были обойти Сяберское озеро и двинуться наперерез и в тыл отступающим красным войскам и выйти тоже на деревню Вешень. Наступление началось с рассветом 28 сентября. 4-я дивизия под личным руководством своего храброго начальника генерала князя Долгорукого стремительным натиском по широкому фронту смяла противника и к вечеру без особых потерь, захватив большое количество пленных и пулеметов, заняла деревни Корытенку, Дубяги, Большое и Малое Заозерье и мызу Низы. Красные, ошеломленные появлением танков и нашей стремительностью, серьезного сопротивления не оказывали и отступали в полном беспорядке, бросая обозы. 28-го же 1-я дивизия продвинулась на линию озера Сопотного – озера Сяберского. 29 сентября 4-я дивизия продолжала успешно продвигаться в Стругибельском направлении, но уже без поддержки танков, которые из-за плохого состояния дорог и порчи моторов вынуждены были вернуться в Гдов. На левом фланге 1-й дивизии на участке Гнездилова Гора Колыванский полк энергичным ударом овладевает деревней Луковой. В этот же день на правом нашем фланге перешли в наступление Деникинский и Псковский полки, заняв к вечеру местечко Полна, и укрепились на линии реки Желчи. 30 сентября 1-я дивизия, после упорного боя, несмотря на то что красные успели подвезти значительные резервы, заняла деревню Жилые Болота. В Стругибельском же направлении полки 4-й дивизии с 30 сентября после штыкового боя захватили переправу через реку Плюссу и заняли деревни Скворец, Высокую, Матвееву, Погост Ляхтской, Турец, Горку, Юхново и Пески.

Дабы задержать стремительное продвижение 1-й и 4-й наших дивизий, красные 30-го числа попытались перейти в наступление на фронте 3-й дивизии против деревни Кроколь, но были отброшены со значительными для них потерями.

1 октября на Псковском направлении наши части отбросили большевиков за реку Желчу. 2 октября бои продолжались с неизменным для нас успехом, как на Стругибельском, так и на Псковском направлениях. 3 октября противник успел подтянуть подкрепления, среди которых находились отборные коммунистические отряды, и у деревни Сковородки оказал отчаянное сопротивление нашей 4-й дивизии. Впрочем, к вечеру Сковородка была взята, чему много способствовал выход Велико-Островского полка в тыл противнику на линии железной дороги севернее Стругов Белых. 4 октября станция Струги Белые оказалась в наших руках, линия Луга – Псков перерезана и противник, пытавшийся сосредоточиться на Псковском направлении против фронта нашей Отдельной бригады, вынужден был начать поспешно отходить.

6 октября противник, спешно подтянув свою 19-ю стрелковую дивизию в полном составе, пытался нанести нам контрудар в Стругибельском направлении, но удачным маневром 4-й дивизии, ни на минуту не выпускавшей инициативу из своих рук, был разбит наголову и оставил в наших руках 2 орудия, 20 пулеметов, много пленных, обозов и снаряжения. 7-го на рассвете 4-я дивизия быстрым маневром вышла в тыл деревни Мазовер и вновь взяла большое количество пленных и пулеметов. В тот же день красные, видя, что они не в силах задержать стремительного наступления князя Долгорукого, пытались парализовать его продвижение на фронте 3-й дивизии в районе деревни Переволок, но все их атаки были отбиты нашим артиллерийским огнем.

8 октября части 2-го корпуса продолжали свои быстрые и неизменно удачные маневры и окончательно разбили Псковскую группу противника, причем в наши руки вновь попало большое количество пленных и пулеметов, а Вознесенский полк захватил 2 орудия. В этот же день перешла в наступление по широкому фронту 3-я дивизия и заняла с боем деревни Сабицы, Добровицы и Слудицы. Эта предварительная операция, в которой особенно отличились своими искусными маневренными действиями 4-я дивизия и ее начальник, энергичный генерал князь Долгоруков, прошла бы с еще более блестящим успехом, если бы 3-я дивизия не задержалась из-за отвратительного состояния дорог в районе Сяберского озера и из-за нерешительных действий ее начальника и своевременно вышла бы на указанные ей деревни.

После окончания операции я приказал несколько оттянуть действующие части, так что 3-я дивизия уперлась своим правым флангом в озеро Сяберское, а 1-я дивизия заняла фронт от озера Сяберского до деревни Вешень, где входила в соприкосновение с левым флангом 4-й дивизии.

Конно-Егерский полк в этой операции участия не принимал, но в конце ее я приказал направить его в распоряжение командира 2-го корпуса. Храбрый и энергичный командир его полковник Грюнвальд заболел и внезапно умер, полк принял полковник Бенкендорф¹⁷⁴.

Таким образом, первая часть общего плана движения на Петроград, то есть ликвидация сил противника, находившихся против нашего правого фланга, и возможное обеспечение этим себя со стороны Пскова, была выполнена блестяще. Вследствие столь крупного и сравнительно легкого успеха я несколько изменил общий план дальнейших действий, после чего он в грубых чертах выразился в следующем: Отдельная бригада должна была активно оборонять реку Желчу, 4-я дивизия вновь занять станцию Струги Белые, которую она очистила согласно моему приказанию, отойдя левым своим флангом к деревне Вешень, что было необходимо, дабы фланги ее не висели в воздухе и не подвергались постоянной опасности быть обойденными. Заняв Струги Белые, она должна была в случае надобности взорвать железнодорожные и шоссейные мосты на линии и на шоссе Луга – Псков, дабы противник при удачном продвижении нашем на восток не смог бросить во фланг и тыл нашим наступающим частям своих подкреплений из Пскова. 1-я дивизия должна была, пройдя через город Лугу, занять станции Оредеж и Батецкая, пересечь противнику возможность подвозить резервы с юга и обеспечивать наш правый фланг в случае сильного нажима со стороны противника. Ей было приказано взорвать мост в случае надобности у Оредежа и у реки Луги, южнее станции Батецкая. 3-я дивизия быстрым ударом должна была выйти на станции Мшинская и Преображенская, 2-я дивизия – занять переправу через реку Лугу и действовать на станциях Волосово, Ливенская, переправиться у Муравейно и выйти на станции Веймарн. Отдельной группе, в составе танкового ударного батальона и нескольких мелких частей, было приказано после переправы 2-й и Ливенской дивизии через реку Лугу, при поддержке артиллерии, занять город Ямбург.

Таким образом, согласно общему заранее разработанному плану, крайними пунктами для 2-го корпуса были действия по реке Желче и в районе Струги Белые, для 1-й дивизии – в районе города Луги, станций Оредеж и Батецкая и для 1-го корпуса – станции Мшинская и Гатчина. Дальнейший план операции не мог быть разработан заранее, так как продвижение наше за Гатчину в случае успеха зависело от действий английского флота, с которым, как я уже говорил, у меня не было никакой связи. Дальнейшее же продвижение вперед было возможным только при исполнении англичанами их обещания занять Кронштадт и обеспечить наш левый фланг.

Операция была разработана тщательно и во всех деталях. Я неоднократно лично выезжал в штабы корпусов и 1-й дивизии для личных переговоров о различных мелочах. Это было необходимо, так как рассчитывать на правильную связь со штабом армии во время движения частей было невозможно, ввиду слабых средств связи, бывших в нашем распоряжении.

Главные причины, заставившие меня решиться на наступление на Петроград, были следующие: 1) требование англичанами этого наступления и отказ в дальнейшей поддержке в случае его неисполнения, 2) обещанная поддержка английского флота и занятие им Кронштадта, обеспечивающее левый фланг Северо-Западной армии, 3) начавшиеся между большевиками и эстонцами переговоры, 4) отъезд Литвинова в Копенгаген, 5) успехи генерала Деникина, 6) общее бодрое настроение Северо-Западной армии, 7) ослабление красными Петроградского фронта, что усиливало надежду на успех, и 8) уничтожение красных частей в Стругибельском направлении.

* * *

Во время столь удачной для нас операции на Псковском и Стругибельском направлениях генерал Юденич был в Ревеле, решив окончательно переехать туда и перевести туда весь свой штаб. Он даже отдал соответствующие распоряжения, так что мой штаб уже перешел в помещения штаба Главнокомандующего, но в самые последние минуты произошли какие-то мне неизвестные перемены, и штаб Главнокомандующего остался в Нарве.

В первых числах октября я вернулся с фронта в Нарву и назначил перед наступлением последнее решительное совещание старших начальников армии, вызвав на него генералов графа Палена, Арсеньева и Дзерожинского. Все детали наступления были окончательно разработаны штабом армии, и на совещании этом я рассчитывал познакомить старших начальников с приказом о наступлении на Петроград и внести в него необходимые поправки.

Утром в день совещания вернулся из Ревеля генерал Юденич. Немедленно по его прибытии я явился к нему и доложил о наших удачных действиях в Стругибельском направлении, а затем о моих предположениях относительно движения на Петроград. Через несколько минут после того, как я вернулся в штаб, меня вновь вызвал к себе Главнокомандующий и заявил мне, что он сам непосредственно желает командовать Северо-Западной армией, а меня назначает своим помощником. В первую минуту известие это своей неожиданностью меня совершенно ошеломило: операция уже началась, план ее был разработан мною, и только я один знал все детали дела, а потому я доложил генералу Юденичу, что если он мною не доволен, то я охотно сдам ему командование армией, но лишь по окончании начатой мною операции, а до этого же считаю перемену высшего командования совершенно невозможной и пагубной для русского дела. Я убедил его отменить свое решение, но на все мои доводы генерал Юденич отвечал отказом. Я вновь повторил ему, указав, что в момент, когда все поставлено на карту, перемена командования является не только не целесообразной, но совсем невозможной. Не помогло и это. На вопрос же мой, не доволен ли он чем-либо в моем командовании, он ответил, что наоборот, очень ценит мою работу и энергию. Наконец, возмущенный, я напомнил ему, что Северо-Западная армия формирована мной, что я пользуюсь большим доверием как среди высших начальников, так и среди офицеров и солдат и что в гражданской войне более, чем в какой-либо другой, доверие является залогом успеха, поэтому я считаю преступлением против общего дела и армии отставлять меня от командования в настоящий момент. На это генерал Юденич сказал мне буквально следующее: «Вы действительно организовали Северо-Западную армию, но я добыл для нее деньги»; после этого аргумента я убедился, что никакие доводы помочь не могут, и стал просить Главнокомандующего отложить приведение в исполнение его решения хотя бы до прибытия в Нарву на совещание высших начальников, на что он и согласился.

По прибытии в Нарву старших начальников и после того, как с боевым приказом все ознакомились, я сообщил им о решении генерала Юденича. На этом совещании было решено, что требование Главнокомандующего является совершенно невыполнимым и что необходимо уговорить его от него отказаться.

Вся эта интрига произвела на меня самое удручающее впечатление. Для меня было совершенно ясно, что она была делом штаба Главнокомандующего, так как сам генерал Юденич, в силу свойственных ему апатичности и безразличия, был на нее вряд ли способен. Верность моего предположения подтвердилась телеграммой, полученной в моем штабе, в которой генерал Кондырев (Кондзеровский¹⁷⁵) запрашивал генерала Малявина, не произошло ли каких-либо перемен, а также письмом того же генерала Кондырева генералу Малявину, которое последний мне показал и из которого мне было ясно, что дело это было отчасти его, Кондырева, рук.

Уже после совещания, перед тем как вновь идти к генералу Юденичу, я долго раздумывал, надлежит ли мне для пользы дела отказаться от исполнения приказания, к чему имел полную возможность и согласие старших начальников, или исполнить его, я пришел к тому заключению, что я должен его исполнить: во-первых, потому, что генерал Юденич, ознакомившись с моими боевыми приказами, определенно сказал, что ничего менять в них не станет. Это до некоторой степени гарантировало, что разработанный мною план испорчен не будет и перемена высшего командования не внесет сумятицы в действия частей, чего я особенно боялся, а во-вторых, потому, что поднимать историю, которая не могла не взволновать армию в момент начала серьезной операции, было опасно для исхода самой операции.

Было совершенно ясно, что, кроме давления, оказанного на генерала Юденича генералом Кондыревым и другими лицами в Ревеле и Гельсингфорсе, самому ему хотелось лично командовать войсками, оперировавшими против Петрограда: ведь если бы благодаря состоянию армии и положению на Деникинском и Колчаковском фронтах операция удалась, что казалось вполне возможным, то честь занятия и спасения Петрограда досталась бы мне, чего честолюбие генерала Юденича и его штаба не могло допустить. Вечером участники совещания собрались у генерала Юденича и, согласно общему желанию, генерал граф Пален заявил ему, что перемена Верховного руководителя в настоящую минуту является совершенно невозможной, и от лица всех просил его отменить свое распоряжение. Главнокомандующий ответил отказом. Никакие доводы участников совещания на генерала Юденича не подействовали. Тогда я, повторив все, что уже ранее ему докладывал, в присутствии всех категорически отказался занять должность помощника Главнокомандующего, сказав, что операция задумана мною, что первая часть ее прошла благополучно, причем достигнутый успех превзошел все ожидания, и что я считаю, что только я могу эту операцию удачно закончить, так как многие детальные распоряжения, которые нельзя было изложить в приказе, уже мною отданы отдельным начальникам устно, связь, существующая между мною и войсками, весьма прочна, лица, занимающие командные должности, настолько меня знают, что понимают с полуслова, и я, находясь в армии с самого начала, твердо знаю, что с каждого отдельного начальника и каждой части можно спросить и как их лучше можно использовать. Наконец я сказал, что в такую минуту отнятие командования может погубить все русское дело и рискнуть этим может только не русский человек. На это генерал Юденич сказал: «Так вы меня считаете не русским человеком». На что я вновь подтвердил, что считаю, что такое приказание в такую тяжелую и ответственную минуту может отдать человек только не русский. Присутствовавшие вновь просили генерала Юденича не менять командование, на что он опять ответил отказом и снова предложил мне быть помощником Главнокомандующего. Категорически отказавшись, я указал, что положение помощника Главнокомандующего равносильно полному отрешению, так как для таковой должности я в настоящую минуту не вижу абсолютно никакого применения и никакой в ней надобности; понимая же это предложение как отрешение, прошу, по крайней мере, указать мне, что мне могут поставить в вину за время моего командования. На это генерал Юденич ответил, что я дважды во время тяжелых моментов на фронте просил уволить меня от должности командующего, о чем уведомлял его телеграммами в Ревель. Этот упрек был настолько чудовищным и неосновательным, что я вспылил и в довольно резких выражениях заявил Главнокомандующему, что никогда в тяжелые минуты я армии не бросал и не брошу, но, когда его штаб во время серьезных боев на фронте пытался отнимать у меня без моего ведома и согласия отдельных офицеров, отдельные отрасли управления и даже целые части, лишая меня тем возможности продуктивно работать, я должен был бороться с этими явно вредными для успеха армии действиями, и единственный способ борьбы видел в отказе моем от командования. Что же касается генерала Юденича и его штаба, то они приехали уже после того, как армия сама по себе, под моим командованием, не получая поддержки ни откуда, сформировалась и вышла из тяжелого положения. При этом как со стороны самого генерала Юденича, так и со стороны его штаба армия не только не видела никакой помощи и поддержки, но наоборот, ей ставились всевозможные препятствия в деле ее формирования и успешной борьбы с большевиками. Как пример я привел то обстоятельство, что, когда армия особенно нуждалась в офицерском составе, офицеры из Финляндии не только не присылались, но им было даже запрещено ехать, и они были вынуждены пробираться какими-то нелегальными путями на финских лайбах. Далее я сказал, что еще до приезда генерала Юденича в Эстонию я прекрасно знал, что он относится отрицательно и ко мне, и ко всем моим сотрудникам, и даже к самой армии, называя меня и моих помощников авантюристами и «ревельскими разбойниками», а все дело формирования – «авантюрой», и тогда же хотел не допустить и отставить меня от командования, что, зная это, я все же настойчиво просил генерала Юденича приехать возможно скорее, надеясь, что он захочет и сможет помочь общему делу. Кончил я тем, что сказал, что мнение генерала Юденича, будто я хотел в тяжелую минуту бросить армию, я считаю несправедливым и незаслуженным оскорблением.

Говорил я очень горячо и в сильно повышенном тоне. Когда я кончил, генерал Юденич сказал: «Нам, кажется, больше не о чем говорить». После этого я встал и ушел в свой штаб.

Вскоре вслед за мной вернулись в мой штаб и другие старшие начальники, бывшие вместе со мною у генерала Юденича. Несколько успокоившись, я решил, что в такую минуту я не имею права ослушаться приказания Главнокомандующего, как бы оно ни было бессмысленно, оскорбительно для меня и даже вредно для дела. Приказ о наступлении был уже готов, все распоряжения отданы, отменить их было уже нельзя, и неисполнение мною требования Главнокомандующего, неизбежно вызывая волнения, могло не только повредить, но и вовсе погубить начатое дело, а с ним и всю армию. Я сообщил моему штабу и старшим начальникам о своем согласии подчиниться решению генерала Юденича и отправился домой, решив совсем покинуть армию. Я, конечно, мог ослушаться и даже арестовать генерала Юденича, тем более что высшие начальники все были на моей стороне, но принципиально я не мог создавать такого примера для всей армии.

На следующее утро генерал граф Пален и другие участники совещания просили меня согласиться занять пост помощника Главнокомандующего и уговорили меня во время начавшейся операции стать во главе отдельного отряда; столкновение же мое с генералом Юденичем они брались уладить. Подумав, я решил, что для пользы общего дела я должен поступиться своим самолюбием и согласиться на их настоятельное предложение.

Немного погодя я был приглашен генералом Юденичем в его штаб на совещание, куда я немедленно поехал. Оперативный план, разработанный мною и моим штабом, был принят целиком. Я же был назначен помощником Главнокомандующего и в намеченной операции получил поручение руководить действиями 3-й дивизии, так как, во-первых, задание ее было особо сложным и ответственным и требовало смелых энергичных действий, а во-вторых, генерал Ветренко был известен как человек весьма своевольный, и генерал граф Пален не вполне был уверен, что, потеряв во время движения связь со штабом корпуса, он будет точно следовать указаниям боевого приказа.

Перед моим отъездом я объяснил генералу Юденичу, как я понимаю задачу 3-й дивизии, которая, по-моему, заключалась в том, чтобы в случае удачного развития операции возможно скорее занять город Гатчину, выслав со станции Сиверская по шоссе на Тосно отряд для занятия станции Тосно и разрыва Николаевской железной дороги, чему я придавал особо большое значение. В случае удачного занятия Тосно я рассчитывал выслать подрывную команду в Усть-Тосно для взрыва моста и перерыва телеграфной и телефонной связи.

Забрав деньги и карты для 3-й дивизии и отправив свою личную сотню и лошадей в штаб 1-го корпуса, я 7 октября выехал в деревню Погост Рудный в штаб генерала Дзерожинского, чтобы окончательно сговориться о совместных действиях 1-й и 3-й дивизий. Отсюда я поехал в штаб генерала графа Палена, где тоже сговорился о действиях и связи с соседней 2-й дивизией.

8 октября утром я приехал в деревню Подлесье, где находился штаб 3-й дивизии.

* * *

Прежде всего я подробно сговорился с генералом Ветренко о всех деталях предстоящей операции. Начать наступление должен был Темницкий полк под командой полковника Данилова: ему надлежало занять деревню Сабицы и по болотистой дороге выйти на деревню Поля, где захватить стоявший там штаб бригады противника.

9-го на рассвете я выехал в Осмину Гору, чтобы лично присутствовать при начале операции. В районе Осмина Гора – Юра Михалки сосредоточились три остальных полка дивизии с артиллерией; они должны были действовать на Capa-Логу, Сара-Гору, Люботяжье и далее на Красные Горы, держа, по возможности, связь с полками 2-й дивизии, которые должны были занять переправы через реку Лугу. Вечером 9 октября я лично проводил в наступление Талабский и Уральский полки, и до рассвета 10-го числа Сара-Лога и Сара-Гора уже были заняты 3-й дивизией. Отлично зная опытность генерала Ветренко в гражданской войне и все его достоинства и недостатки, я предоставил ему полную свободу действий, оставив за собой лишь общее наблюдение. Главными недостатками этого генерала были чрезвычайное его честолюбие и нетактичность, весьма затруднявшая сношения с ним как лицам ему подчиненным, так и его начальникам, и предвзятое отрицательное отношение ко всем приказаниям, которые он получал свыше. Ведение оборонительного боя генерал Ветренко знал прекрасно, выказывал в нем много спокойствия и выдержки, отлично маневрировал, но в наступательном бою часто не обладал достаточною решительностью и быстротою удара; бывали случаи, что исполнение даже сравнительно простых наступательных задач он затягивал и упускал моменты, удобные для удара. В действиях же на Петроград – главное было в быстроте и решительности. Поэтому я, дав полную инициативу действий генералу Ветренко, дабы не нарушать целости управления дивизией, решил сам все время находиться в авангарде, чтобы в случае малейшей нерешительности или какой-нибудь заминки всегда иметь возможность вовремя подбодрить и части, и самого начальника дивизии.

К вечеру 10 октября после коротких, но упорных боев мы заняли деревню Люботяжье и подошли к деревне Поля, где уже находился полковник Данилов с Темницким полком, удачно прорвавшийся в тыл противника и благодаря военной хитрости захвативший целиком штаб неприятельской бригады: прорвавшись в тыл, он переодел своих людей большевиками, что дало им возможность подойти к неприятельскому штабу без сопротивления. По трудности перехода по болотистым дорогам и даже тропинкам и по решительности боевых действий, движение Темницкого полка нужно отметить как пример доблести, выносливости и умения маневрировать. Нужно также отметить и лихие действия капитана Гершельмана, проведшего свою конную батарею по совершенно непроходимым дорогам. Благодаря стремительным действиям этих частей большевики, находившиеся перед нашим фронтом, были отрезаны от своей тыловой дороги, и только из-за недостаточно решительных действий Вятского и Красногорского полков им удалось спастись, бросившись в сторону и переправившись через Лугу севернее этой дороги.

12 октября вся дивизия подошла к Красным Горам и после короткого боя заняла их; если бы Вятский полк, в этот день бывший в авангарде, проявил больше энергии, то бой был бы еще короче и мы не были бы вынуждены ночевать в Красных Горах. 13-го утром дивизия разделилась на две части: Темницкий полк с батареей двинулся по болотистой местности почти без дорог прямо на станцию Мшинская, остальные же части дивизии – к станции Преображенская, причем один из батальонов Волынского полка был оставлен для очищения тыла от разбежавшихся и попрятавшихся по лесам и болотам остатков разбитых красных полков. После короткого боя у деревни Ситенки мы подошли к станции Преображенская где из-за темноты и должны были заночевать, тем более что люди сильно устали: из-за наступивших дождей дорога от Осминой Горы до Преображенской была ужасна, артиллерия и необходимые обозы передвигались с большим трудом и почти все время при помощи людей. На следующий день утром мы заняли Преображенскую, и людям дано было полдня отдыха.

Донесений от 1-й дивизии о занятии Луги не поступало, и я, беспокоясь за свой правый фланг, направил к Луге батальон Красногорского полка с двумя орудиями и сам поехал туда же вместе с генералом Ветренко. Красногорцы без особого труда выбили уже расстроенные предыдущими боями части противника из города и заняли его; почти одновременно с красногорцами подошла к Луге и 1-я дивизия. Отслужив благодарственный молебен, мы с генералом Ветренко вернулись на станцию Преображенская, для того чтобы на следующий день с раннего утра двинуться форсированным маршем на станции Мшинская и Гатчина. Высланный ранее в обход Темницкий полк еще до наступления рассвета занял с боем станцию Мшинская, и главные силы дивизии, не задерживаясь, двинулись дальше по шоссе и вдоль железной дороги и заночевали у деревень Сорочкино и Ящеры. На следующий день нами были заняты станции Сиверская и Выра, и авангард, после коротких и неизменно удачных боев, достиг деревни Сиворицы, где и заночевал. Ночью пришла связь от Талабского полка, и ко мне явился батальонный командир этого полка подполковник Ставский; от него я узнал, что части l-ro корпуса находились уже за станцией Елизаветино и, следовательно, левый мой фланг был вполне обеспечен. Как только я узнал, что вся операция идет благополучно и согласно заранее выработанному мною плану и за свой левый фланг мне беспокоиться нечего, я сейчас же приказал генералу Ветренко выделить один полк с двумя орудиями и направить его со станции Сиверская по шоссе на Вырицу, Лисино, Тосно.

Через несколько часов явилась связь от штаба 2-й дивизии, и я получил более подробные сведения о блестящих успехах, достигнутых корпусом графа Палена, и донесение о том, что Ливенская дивизия уже заняла Красное Село. Я немедленно срочно сообщил все полученные данные генералу Ветренко, находившемуся при главных силах 3-й дивизии (сам я был в авангарде), подтвердил ему ранее отданное мною приказание, причем указал, что направить на Тосно надо не полк с двумя орудиями, а бригаду с батареей, которой выступить возможно скорее; бригаде этой я ставил определенное задание взорвать мосты на Николаевской железной дороге и испортить полотно так, чтобы совершенно прекратить связь между Москвой и Петроградом, взорвать все мосты к югу от шоссе Тосно – Сиверская, а если удастся, то послать партию подрывников для уничтожения моста у Усть-Тосно. Другим частям дивизии я приказал с рассветом двинуться на Гатчину, установив связь и сообразуясь с действиями правого фланга 2-й дивизии.

Еще ранее, во время подготовки операции и в начале ее, на походе, в разговорах своих с генералом Ветренко, я неоднократно говорил ему о необходимости занятия Тосно и приказывал ему все для этого подготовить, а потому настоящее мое приказание явиться для него сюрпризом никак не могло. Несмотря на это, приказание мое своевременно исполнено не было, и я, находясь в авангарде, напрасно прождал несколько часов получения авангардным полком соответственного приказа от штаба дивизии; вместо приказа о наступлении, генерал Ветренко к часу дня вызвал всех полковых командиров к себе на совещание. Тогда я приказал головному отряду, не дожидаясь распоряжений из штаба дивизии, двигаться вперед, а сам поехал к главным силам на это совещание. Там в присутствии всех старших начальников я заявил генералу Ветренко, что очень удивлен неисполнением до сих пор моего приказания и что возлагаю на него ответственность за невыполнение данной ему задачи. Генерал Ветренко заверил меня, что к выполнению задачи будет приступлено немедленно и что на Вырицу им уже направлена одна рота, задержку же в исполнении приказания объяснил чрезмерным утомлением людей. Я вновь подтвердил ему категорическое требование мое занять Тосно; получив на это ответ «Слушаю-о>, я вновь поехал к головному отряду, который, согласно моему приказанию, двинулся и находился уже в 4–5 верстах от Гатчины. Здесь вышла маленькая задержка из-за бронированного поезда противника, который жестоко обстреливал шоссе и не давал нам продвигаться. Я приказал батарее выехать на открытую позицию на прямой выстрел, что и было исполнено. Бронированный поезд был отогнан, и под вечер 16-го числа наши части заняли Гатчинскую Красносельскую станцию и двинулись в самый город. Устроенная большевиками засада была уничтожена головной ротой Темницкого полка, и мы благополучно прошли по шоссе через весь город и остановились на ночевку. Сам я со своей личной сотней занял помещение бывшего Исполнительного комитета. Уже поздно вечером пришло донесение, что на Петроградском вокзале окопалось около 2 тысяч большевиков. Я приказал немедленно подтянуть части Талабского полка 2-й дивизии, который уже находился в Мариенбурге, и ликвидировать эту группу, что и было исполнено.

Благодаря быстрым и энергичным нашим действиям, а в особенности полков Темницкого, Волынского и Талабского, противник бежал из Гатчины совершенно разбитый, оставив в наших руках 5 паровозов, около 200 вагонов, до 2 тысяч пленных, несколько пулеметов и много другой добычи.

17 октября приехал в Гатчину со своим штабом граф Пален. В присутствии большого количества радостно настроенных жителей был отслужен торжественный благодарственный молебен.

От Палена я узнал все подробности блестящих действий 5-й Ливенской дивизии. В ночь с 9-го на 10 октября Семеновский и Островский полки 2-й дивизии, неожиданно ударив на противника, сбили его и захватили переправы через реку Лугу у деревень Сабек и Редежа. Образовался прорыв, в который был немедленно брошен вернувшийся из 2-го корпуса Конно-Егерский полк; благополучно переправившись через реку, он двинулся на деревни Устье, Яблоницы, Летошицы и далее на станцию Волосово, где взорвал полотно как Балтийской железной дороги, так и Мшинской ветки. Быстрое его продвижение навело панику на тыл противника, чем сильно облегчило действия 2-й дивизии и дало в наши руки громадное количество пленных и военной добычи. Ливенская дивизия, захватив после короткого боя переправу через реку Лугу у Муравейно, двинулась на Среднее Село, где большевики попытались оказать отчаянное, но оказавшееся безрезультатным сопротивление; 11-го числа она вышла на станцию Веймарн и перешла через Балтийскую железную дорогу. Отдельная группа, действовавшая на нашем левом фланге, под прикрытием огня танков, без особого труда завладела городом Ямбургом, захватив в нем бронированный автомобиль. Успех наш был бы еще более блестящим и разгром противника еще более полным, если бы танки смогли быстро переправиться через реку и продолжать оказывать нам свою поддержку; но, к сожалению, мост у Ямбурга был взорван, и быстро привести его в порядок не представлялось возможным.

12 октября на станции Волосово вышел Талабский полк; Конно-Егерский полк двинулся с боем, захватывая неприятельские обозы и пленных, на Клопицы и обходом через Гомонтову, Бегуницы и Тешково на Ново-Кемполово и далее на север на Капорское шоссе. Ливенцы отдельной колонной также двинулись на Кемполово, Кипень, Ропшу и далее на Красное Село, куда пришли 16 октября. Конно-егеря, прикрывая их левый фланг, вступили в Красное Село 17-го утром. 2-я дивизия на станции Волосово повернула прямо на восток и вышла в заслон в сторону Мшинской (установить связь во время столь быстрого движения не было никакой возможности, и она еще не знала, что Мшинская уже занята мною), без задержек легко опрокидывая противника, двинулась на Гатчину. Противник был настолько разбит и деморализован, что знаменитые Гатчинские позиции 2-я дивизия прошла почти без боя.

1-я дивизия 13 октября одновременно с занятием города Луги заняла станцию Фан, деревни Флит и Серебрянку, 16 октября, после упорного боя, деревни Чегол, Крюково и 21 октября вышла на станции Оредеж и Батецкая. 4-я дивизия, вновь заняв станцию Струги Белые, двинулась вдоль по линии железной дороги, заняла станцию Плюсса и в районе города Луги соединилась с 1-й дивизией. 2-й корпус, несмотря на то что он сильно был ослаблен уходом дивизии князя Долгорукого и Печерского полка¹⁷⁶, благополучно держал свой фронт и удачными маневрами парализовал все попытки противника перейти в наступление на этом направлении.

По прибытии в Гатчину я энергично настаивал на немедленном дальнейшем наступлении, но начальники отдельных частей заявили, что люди устали настолько, что немедленно двигаться нельзя и необходимо дать хотя бы кратковременный отдых. Думаю, что большинство начальников, как и генерал Ветренко, так и не исполнивший моего приказания, полагало, что участь Петрограда уже решена, и каждому хотелось скорее и по возможности первым попасть туда, поэтому они и стремились, дав людям небольшую передышку, идти прямо на город, мало заботясь об уничтожении оставшихся еще сил противника и об обеспечении своих флангов.

На донесение генерала Ветренко о неисполнении им моего приказания я ответил, что если Тосно не будет взято, то я отдам его под суд. Тогда он приступил к устройству бронированного поезда, но время было уже упущено и бронированный поезд этот дальше станции Лисино пробиться не смог, где он встретил более сильный бронепоезд противника. Тем временем в Тосно с юга подходили один за другим эшелоны с подкреплениями для большевиков. Если бы генерал Ветренко исполнил мое приказание, то легко, на плечах у разбитого, в панике бегущего противника, мы были бы в Тосно, и вся дальнейшая картина была бы совершенно иная: большевики не смогли бы подвозить подкрепления, были бы вынуждены высаживать их, не доезжая до Тосно, и двигать по болотным и лесным дорогам, где задержать их не представляло бы особого труда, не говоря уже о том неизбежном моральном впечатлении, которое произвел бы на красных защитников Петрограда перерыв Николаевской железной дороги и сообщения с Москвой. Благодаря своеволию генерала Ветренко была сделана непоправимая ошибка, результаты которой немедленно же начали сказываться и в конце концов поставили армию в безвыходное положение: Троцкий, проявивший, надо отдать ему справедливость, колоссальную энергию, не теряя ни одной минуты, начал подвозить подкрепления, и численное неравенство наших сил стало возрастать с каждым днем. Считаю, что неисполнение генералом Ветренко моего приказания является тяжелым преступлением не только перед воинской дисциплиной и долгом, но и перед Родиной.

* * *

До занятия Гатчины части армии действовали отдельными колоннами; благодаря быстрому движению, большим расстояниям и слабым средствам связи, находившимся в нашем распоряжении, поддерживать связь с высшими инстанциями, вовремя доставлять донесения и получать приказы не было никакой возможности. Но когда Гатчина была занята, весь 1-й корпус опять соединился, связь была более или менее восстановлена и отдельные задачи частей корпуса были закончены. Вместе с этим была закончена и моя задача, как начальника отдельной группы; поэтому я вновь передал 3-ю дивизию графу Палену и, переговорив с ним, решил остаться в Гатчине и, пользуясь своим автомобилем, выезжать на фронт для решения на месте всех могущих встретиться вопросов. Должность помощника Главнокомандующего вообще не существует, а поэтому никаких определенных функций я выполнять не мог, но считал своим долгом, пользуясь своей популярностью, содействовать общему делу. Все же неопределенность моего положения не позволила мне более настойчиво требовать от начальников немедленного дальнейшего движения на Петроград и позволила генералу Ветренко не исполнить мои приказания.

Держать войска под Гатчиной не было никакой возможности: необходимо было немедленно двигаться вперед, использовав панику и расстройство в рядах противника, и исправить преступную ошибку генерала Ветренко.

18-го утром Ливенская дивизия, имея на своем левом фланге Конно-Егерский полк, двумя колоннами по шоссе Красное – Лигово продолжала свое наступление и заняла деревни Большое и Малое Никкорово. Красные беспрерывно подтягивали резервы, пустили в ход несколько бронемашин и бронепоездов и упорно отстаивали каждый кусок земли. Несмотря на это, 20-го числа ливенцы дошли до Стрельницкой подставы и до предместья Лигова; это были ближайшие к Петрограду точки, которых мы достигли.

На правом фланге корпуса после моего энергичного требования было решено перейти в наступление на Царское Село, и для борьбы при этом наступлении с подвезенными противником бронемашинами требовать из Ямбурга танки. Захваченный в Красном Селе и Гатчине подвижной состав и дружная работа железнодорожников по исправлению пути дали возможность подвезти танки, которые и были направлены по Царскосельскому шоссе. Еще до прихода танков я поехал к командиру Талабского полка генералу Пермикину, который занял деревню Новый Бугор, но благодаря работе неприятельских бронепоездов никак не мог взять деревню Онтолово, где засел коммунистический отряд имени Троцкого. Приехав в Новый Бугор, я приказал шести орудиям, бывшим при Талабском полку, не обращая внимания на огонь бронепоездов, переменить позицию и обстрелять сосредоточенным огнем деревню Онтолово. Когда, лично руководя этим боем, я заметил, что противник несет значительные потери от нашего артиллерийского огня и в рядах его обнаруживается расстройство, то приказал выдвинуть два орудия вдоль по шоссе на прямой выстрел. Большевики не выдержали такого нажима и отошли, а Талабский полк занял Онтолово и подошел к Перелесину.

Вследствие затяжки флангового движения генералом Ветренко, мы в этот день не заняли Царского Села. На следующий день я решил атаковать Царское Село и Пулково. Вечером я поехал в Гатчину в штаб корпуса, дабы сговориться об этом наступлении. Наутро, с рассветом, несмотря на сильный огонь бронепоездов противника, мы начали движение и после упорного боя заняли Царское Село. Большевики сражались с большим ожесточением, и если бы не присутствие танков, то, может быть, нам не удалось бы заставить их отойти. Я рассчитывал развить успех занятием в этот день Пулковских высот и упрашивал английского полковника Карсона, заведовавшего танками, дать для этой операции хотя бы один танк, но он категорически отказал. Пулковские высоты – это ключ к позиции перед Петроградом, и если бы они были взяты в этот же день, то сопротивление большевиков было бы окончательно сломлено и, несмотря на невзятие Красной Горки, на отсутствие обещанной поддержки со стороны английского флота и эстонцев, незанятое Тосно и на многие другие неблагоприятно сложившиеся для нас обстоятельства, – обладание Пулковскими высотами окончательно закрепило бы за нами инициативу. Но, несмотря ни на какие доводы, полковник Карсон отказался дать хотя бы один танк. Идти же на хорошо укрепленную и технически оборудованную позицию с сильно утомленными людьми без всяких технических средств, да еще с малым количеством патронов и снарядов, я не мог, и мысль о немедленном занятии Пулковских высот в лоб пришлось оставить. В конце концов мне удалось под вечер уговорить полковника Карсона оставить в распоряжении генерала Пермикина один танк, но не с английскими, а с русскими офицерами.

Во время наступления 2-й дивизии на Царское Село 3-я дивизия заняла Павловск и Царскую Славянку. Я рассчитывал немедленно же направить ее на Колпино и на реку Неву, дабы лишить большевиков возможности подвозить подкрепления и исправить этим, насколько возможно, ранее допущенную ошибку, но сделать этого уже было нельзя; большевики подвезли тяжелые орудия и крупные резервы, и начинало чувствоваться, что инициатива ускользает из наших рук. Если бы Тосно было взято и Николаевская железная дорога была бы перерезана тогда, когда я этого требовал, то я уверен, что никакие усилия большевиков не помогли бы им вырвать у нас инициативу.

С каждым днем большевики подтягивали все большие и большие резервы, и наконец выяснилось, что держать Царское и Павловск мы более не в состоянии. Оставив Царское и Павловск, мы 25 октября сделали еще одну попытку перейти в наступление на этом направлении при поддержке танков. Наступление это сопровождалось некоторым успехом; после упорного боя мы заняли деревни Кискисары, Попово и Катлино, занять Царское не могли и были вынуждены отойти на линию Онтолова. Тогда генерал Юденич, приехав в Гатчину, приказал перебросить на этот фронт из-под Луги части 1-й дивизии.

После этой неудачной попытки занять Царское Село окончательно выяснилось, что инициатива ускользнула из наших рук. Большевики эшелон за эшелоном подвозили свежие подкрепления с Карельского, Финляндского, Латвийского и Эстонского фронтов и высылали на фронт всех курсантов и коммунистов, находившихся в Петрограде, Твери и Москве; надо отдать справедливость, что войска этих двух категорий дрались отлично. Тяжелые орудия большевиков с моря свободно громили наш левый фланг, так как английский флот не показывал признаков своего существования. Еще более важную роль сыграло то обстоятельство, что в боях под Царским наши части, благодаря плохой работе и неналаженности тыла, остались почти без патронов, снарядов и продовольствия; были случаи, когда батареи выезжали на позицию, имея по три снаряда на орудие, а люди по два дня не получали хлеба. Новые формирования, которые были задуманы и для которых людского материала, и материала очень хорошего (было много добровольцев из местного населения), было много, нельзя было осуществить из-за отсутствия вооружения и продовольствия. Развал нашего тыла не поддавался никакому описанию, отношения с эстонцами продолжали быть натянутыми, и помощь нам они оказывали самую ничтожную, мост у Ямбурга, несмотря на то что я еще после отступления от Пскова приказал подготовить весь необходимый для его ремонта материал на станции Гостицы, чинился медленно, гражданское управление ближайшего тыла не налаживалось. Все это, конечно, не содействовало увеличению боеспособности армии. Силы же большевиков увеличивались с каждым днем.

Пришедшие в Гатчину части 1-й дивизии были направлены для усиления левого фланга 2-й и правого фланга 5-й дивизий в направлении на Никулину, и я, переговорив с графом Паленом, решил вновь попытать счастья и перейти в наступление на Пулково со стороны Никулиной. Я лично поехал на левый фланг руководить этой операцией. 1-я дивизия, перейдя в наступление на Коерово, должна была ударить во фланг Пулкову, а 2-я дивизия должна была перейти в наступление своим левым флангом и занять его. Из-за слишком большого неравенства сил операция эта не удалась, и 1-я дивизия отошла к Никулиной. 1-я Эстонская дивизия, вначале действовавшая весьма вяло, после нашего удачного продвижения вперед обложила Красную Горку и более или менее прикрывала наш левый фланг, но взять Красную Горку и вообще сделать что-либо существенное не могла из-за полного отсутствия обещанной поддержки со стороны английского флота. Красные броненосцы беспрепятственно обстреливали 12-дюймовыми снарядами наши позиции, но, к счастью, попадания были очень редки и серьезного вреда этот обстрел нам не принес. При наступлении от Гатчины мы встретились с серьезными техническими средствами противника: его хорошие броневые поезда не боялись огня нашей легкой артиллерии, а большое количество бронированных автомобилей и орудий, поставленных на грузовики, сильно затрудняло наше продвижение. Неоднократно я лично выводил наши батареи на открытые позиции, и артиллеристы прямой наводкой пытались подбить бронепоезд, но ничего из этого не выходило. Сильно развитая железнодорожная сеть давала противнику возможность, в каком бы направлении мы ни повели наступление, противопоставить нам бронированный поезд, которого мы не имели. Левый наш фланг постоянно подвергался фланговым ударам противника, который беспрепятственно по железной дороге подвозил подкрепления к Петрограду и неоднократно пытался обойти или прорвать наш фланг, что ставило бы всю армию в безвыходное положение. Таким образом, наш блестящий, полный порыва удар поневоле замер. Видя, что у Царского Села мы больше уже не можем продвинуться вперед, штаб корпуса перешел в этом направлении к обороне и главное свое внимание сосредоточил на левом фланге. Было предположено перейти в наступление для очищения Петергофа и Ораниенбаума, но операцию эту не удалось выполнить, так как красные предупредили нас и заняли деревню Капорскую, захватив в ней два орудия и сильно потрепав 1-й Ливенский полк, причем был убит ружейной пулей командир полка. Образовался прорыв нашего фронта, и части Ливенской и 2-й дивизий заняли фронт перед Гатчиной, а 3-я уперлась правым своим флангом в станцию Владимирская. Таким образом, мы заняли фронт: станция Владимирская, Вярля, Новый Бугор, Верево, Пегелево, Малкино.

Желая поправить положение, Главнокомандующий приказал перебросить в Гатчину Конный полк Булак-Балаховича и два полка 4-й дивизии. Прибыл в Гатчину генерал князь Долгорукий и предлагал, сосредоточив свою дивизию, взять Тосно; но этот сам по себе совершенно правильный план являлся уже запоздавшим и по общему состоянию армии невозможным.

Для ликвидации грозившего катастрофой прорыва на левом фланге были сняты с фронта 2-й дивизии Талабский и Семеновский полки, замененные прибывшими полками 4-й дивизии, и отправлены под общей командой генерала Пермикина на левый фланг.

Таким образом, сняв с Лужского направления 1-ю дивизию и большую часть 4-й, главнокомандование наше само открыло большевикам полную возможность для нанесения удара по нашему правому флангу: в распоряжении генерала Арсеньева оставалась одна бригада генерала Ижевского, а у Луги оперировали всего два полка 4-й дивизии под командой полковника Григорьева¹⁷⁷. Конечно, такие силы на таком большом фронте могли вести только наблюдение и никакому нажиму противника противостоять не могли.

Между тем большевики после упорного боя заняли с севера Ропшу и Кипень и угрожали перерезать железную дорогу Гатчина – Ямбург. Генерал Юденич находился в Нарве, связь со штабом корпуса была у него очень слабая и постоянно прерывавшаяся, а между тем в 1-м корпусе сосредоточилась почти вся Северо-Западная армия. В планы свои генерал Юденич меня по-прежнему не находил нужным посвящать, да я думаю, что в штабе Главнокомандующего и не было никаких планов, так как он слишком слабо ориентировался в том, что делалось на фронте. Я советовал графу Палену не удерживать Гатчины, а, не теряя времени, отойти и тем спасти армию и дать возможность выделить ударные группы для обороны. Оборона Гатчины связывала армию и не давала ей возможности свободно маневрировать, а я уже говорил, что в гражданской войне залог успеха в искусных, быстрых и решительных маневрах.

За весь этот период деятельность моя сводилась главным образом к тому, что я, по долгу своей совести, всячески пытался поддерживать настроение в войсках. Эта задача более или менее мне удавалась, так как войска знали меня хорошо и привыкли видеть всегда на передовой линии. Но одного хорошего настроения недостаточно, и в воздухе начинало определенно пахнуть катастрофой.

Одновременно с приездом генерала Юденича приехал в Гатчину и генерал-губернатор генерал Глазенап со штабом, в котором было более шестидесяти офицеров. Колоссальный штаб этот никакой пользы общему делу не принес, а существование его под таким громким и несвоевременным названием («Штаб генерала-губернатора и командующего войсками на театре военных действий») было только смешно, тем более что было совершенно неясно, какими именно войсками должен был командовать генерал Глазенап, так как все войска были подчинены командирам корпусов, а командиры корпусов – ранее мне, а после назначения меня помощником Главнокомандующего – непосредственно Главнокомандующему. Я полагаю, что пресловутый штаб этот принес бы гораздо больше пользы, если бы чины его были направлены на пополнение полков, где нужда в офицерах была острая. Как пример того, насколько штаб Главнокомандующего не был осведомлен о положении на фронте, могу привести следующий факт: через несколько дней после взятия Гатчины, когда уже было видно, что противник успел подвести большие резервы, инициатива стала постоянно переходить в его руки, была получена от Главнокомандующего телеграмма с приказанием: «Генералу Родзянко с 3-й дивизией взять Петроград». При всем желании точно исполнять приказания высшего начальства, мы с графом Паленом, прочитав эту телеграмму, только посмеялись.

Между тем положение в Гатчине становилось серьезным. По данным разведки и по сведениям от местных жителей, большевики, заняв Кипень, начали распространяться по Ямбургскому шоссе. Для ликвидации этого отхода был послан Конно-Егерский полк. Забрав с собою мою личную сотню, которая была сильно потрепана в последних боях, выбрав на станции Кикерино всех лучших людей из запасных полков, взяв воздухоплавательный отряд и вызвав, с разрешения Главнокомандующего, из Ямбурга танковый ударный батальон, я двинулся во главе этого сборного отряда со станции Кикерино на Кемполово и Кипень, направив колонну на Переярово. Прибыв в Витино, я застал там части Конно-Егерского полка и узнал от них, что Дятлицы заняты эстонцами. Кипень была уже занята генералом Пермикиным. Соединившись с ним, я на следующий день перешел в наступление и после упорного боя занял Ропшу, причем танковым батальоном был захвачен бронированный автомобиль с пушкой. Далее благодаря исключительно удачным действиям генерала Пермикина нами было занято Высоцкое, и обход нашего левого фланга был совершенно ликвидирован. Должен отметить, что в ликвидации этого отхода значительную роль сыграла 1-я Эстонская дивизия, ударившая во фланг красным и помешавшая их движению на Волосово.

Передав составленный мною отряд генералу Пермикину, я поехал в Гатчину, где узнал, что большевики значительными силами наступают на Лугу. Наши силы в Луге были весьма незначительны, и положение становилось критическим. Между тем никаких указаний от высшего командования не поступало, и я, переговорив с графом Паленом, поехал к генералу Юденичу объяснить, что такое положение является недопустимым.

В Ямбурге я нашел полную неурядицу и неразбериху. Мост, между прочим, все еще не был готов. Обрисовав Главнокомандующему тяжелое положение на фронте из-за перевеса сил у большевиков и недостатка у нас патронов, снарядов, продовольствия и т. д., я доложил ему о необходимости немедленно принять то или иное решение и сказал, что наиболее правильным исходом, дающим возможность спасти армию, считаю немедленное оставление Гатчины и постепенный отход, обеспечив свой правый фланг. Рапортом на имя Главнокомандующего я просил назначить следствие по делу о неисполнении генералом Ветренко моих боевых приказов. Главнокомандующий согласился, но следствие так и не было назначено, а впоследствии выяснилось, что все мои приказы исчезли из дел штаба 3-й дивизии. На мой доклад и предложение Главнокомандующий не дал решительно никакого ответа. Поняв это как нежелание с его стороны разговаривать и считаться со мною, я решил, что ничего более для армии сделать не могу, и, еще раз предупредив Главнокомандующего о надвигающейся катастрофе, остался впредь до дальнейших распоряжений в Нарве. В штабе Главнокомандующего начальник штаба генерал Вандам и генерал-квартирмейстер генерал Малявин рассказали мне, что никаких точных указаний и распоряжений от генерала Юденича добиться им не удается. В результате в штабе царили полная растерянность и недоумение. Случайные, разноречивые приказания штаба армии, не связанные никакой общей идеей и планом, еще ухудшали безвыходное положение нашей бедной армии.

А на фронте катастрофа приближалась с каждой минутой, и избежать ее уже становилось невозможно. Части полковника Григорьева, подчиненные непосредственно Главнокомандующему, не получив никаких приказаний ни от него, ни от его штаба, оставив Лугу, отошли на Мшинскую, а не на Красные Горы – Осмино, чем окончательно обнажили правый фланг армии, и неприятель, не задумываясь, из Луги и со станции Преображенская принял движение в тыл корпусу графа Палена. Может быть, еще можно было спасти армию, выделив быстро ударную группу для ликвидации прорыва у Луги; но действовать надо было решительно и энергично, все время сообразуясь с местными условиями и передвижениями противника и парируя каждый его маневр своим контрманевром. К сожалению, генерал Юденич совершенно не понимал гражданской войны и ни в какой мере не обладал качеством, являющимся прямо необходимым для начальника, ее ведущего, то есть решительностью и энергией. Не имея никакого общего плана и не получая никаких указаний, части армии отступали на Ямбург, совершенно не представляя себе, что они будут делать дальше. К поспешно отступавшим войскам примкнула масса беженцев, внесшая в отступление еще больший беспорядок. И все-таки наши отступавшие войска продолжали вести бои со значительно превосходящими силами противника, переходов на сторону красных почти не замечалось, случаи потери обозов и пулеметов были очень редки.

Вместо того чтобы от Волосова двинуть 4-ю дивизию через реку Лугу во фланг наступающим большевикам, как предлагал я, генерал Юденич, совершенно не понимаю почему, предпочел и ее, и 1-ю дивизию провести через Ямбург и Нарву и занять ими позиции впереди реки Плюссы, что дало возможность большевикам без всяких потерь двигаться в тыл нашей армии. Начальник штаба генерал Вандам и генерал Малявин, не получая никаких указаний, совершенно не знали, что им делать и что отвечать на запросы с фронта. Тогда фронтовые начальники стали сами приезжать в Нарву к генералу Юденичу, надеясь таким способом добиться ориентировки и определенных указаний. Но и это не помогло, все приказания шли вразброд, и в армии водворился полный хаос. Когда же около 7 ноября обнаружилось наступление советских войск со стороны Струг-Белы и от Пскова, – в штабе Главнокомандующего началась полная неразбериха. 8 ноября под напором превосходных сил противника генерал Арсеньев сдал Гдов, а 14 ноября большевики обходом заняли Ямбург, и Северо-Западная армия оказалась прижатой к реке Нарове и к эстонской проволоке против города Нарвы. Тем временем изменилась погода и сразу наступили морозы, доходившие до 20 градусов.

Когда положение стало более чем угрожающим, генерал Юденич пригласил меня к себе и просил принять командование группой, оперировавшей к югу от Нарвы, то есть 2-м корпусом и 1-й дивизией. Я, конечно, согласился, хотя и отлично понимал, что исправить положение едва ли представится возможным, о чем и доложил и немедленно отправился на фронт, в Гостицы. Впечатление от фронта было тяжелое: дух солдат сильно упал, толпы голодных, полузамерзших беженцев наполняли все леса между фронтом и эстонской проволокой, целые стада стояли без фуража. Подробно ознакомившись с обстановкой на месте, я приказал 4-й дивизии перейти в наступление в направлении на Выскотку – Кураплешево, а 1-й дивизии на Большие и Малые Рожки и погост Рудной. Отдельной бригаде генерала Ижевского я приказал занимать прибрежную полосу Чудского озера. Находившиеся против нас силы противника были во столько раз многочисленнее и лучше нас снабжены техническими средствами, а наши части настолько устали, что эта последняя попытка перейти в наступление не дала никаких результатов; ни 1-я, ни 4-я дивизии не смогли продвинуться. Убедившись, что дальнейшая борьба невозможна и что армию ждет неминуемая гибель, я поехал в Нарву в штаб просить, чтобы было что-либо предпринято для спасения армии и несчастных беженцев. Отношение к нам эстонцев, предвидевших близкий конец Северо-Западной армии, стало прямо невозможным: они грабили наши обозы, грабили беженцев, не пропускали никого через проволоку на левый берег Наровы и т. д.

Я долго уговаривал и просил генерала Юденича ехать в Ревель, для того чтобы предпринять хоть что-нибудь для спасения армии. Переговоры эстонцев с большевиками вновь возобновились в Юрьеве, и это не предвещало для нас ничего хорошего. Благодаря моим настояниям Главнокомандующим были посланы генералу Лайдонеру две телеграммы. Наконец Главнокомандующий послал меня к генералу Лайдонеру устроить отход армии за реку Нарову. Во время моего пребывания в Ревеле я получил две телеграммы от командиров корпусов для передачи генералу Лайдонеру. Пришлось долго говорить и с генералом Лайдонером, и с эстонским правительством, но все разговоры ни к чему не привели. Генерал Лайдонер сказал, что теперь все зависит не от него, а от правительства; и он при всем желании ничего не может сделать. Правительство же не спешило с ответом. Так не получив никакого определенного ответа, я и вернулся в Нарву. Представители Антанты в Ревеле в этот период мало чем или, вернее, ничем нам не помогали.

Северо-Западная армия, отдав Ямбург, еще сражалась, но участь ее уже была решена, и это были ее последние дни.

Вернувшись из Ревеля, мне наконец удалось уговорить поехать туда генерала Юденича: положение людей на фронте было ужасно, и надо было, пойдя на какой угодно компромисс, хоть что-нибудь предпринять.

1-я дивизия отошла через Скарятину Гору и была разоружена эстонцами; части 4-й дивизии, припертые к Криушам, были в безвыходном положении; Ливенская дивизия отчаянно защищалась около Низов и Усть-Жердянки; 2-я и 3-я дивизии вели бои в болотах и лесах против Нарвы. Хлеба не было; готовить горячую пищу людям было негде; ели болтушку; вообще невозможно описать весь ужас того положения, в которое попала Северо-Западная армия. Бесчеловечное отношение эстонцев переходило все границы. Начальник 1-й Эстонской дивизии генерал Теннисон, с которым раньше у меня были самые хорошие отношения, позволял себе определенные издевательства: на вопрос, как и где обогреть людей, он ответил: «Стройте землянки», когда не было ни топоров, ни лопат, стоял мороз около 20 градусов, а в Нарве можно было найти кое-какие помещения. И все-таки наши полки продолжали вести упорные, почти беспрерывные бои со свежими, подвезенными из тыла, во много раз превосходившими нас силами противника.

Когда генерал Юденич уехал в Ревель, он передал временное командование армией мне. Я старался убедить генерала Теннисона сделать для наших солдат хоть что-нибудь и кое-чего в этом направлении достиг. После совещания наших старших начальников с генералом Теннисоном и с представителями Антанты было решено дать частям 2-й и 3-й дивизий обогреться в Нарве. 5-я дивизия нашла кое-какие помещения у Усть-Жердянки и Низов. Тем было разрешено отойти в район южнее Вайвары.

Об ужасном положении наших частей я послал телеграмму Главнокомандующему и генералу Лайдонеру, на что получил дикий ответ от генерала Юденича. Такой ответ был более чем странным, так как обстановка требовала срочных решений, тем более что некоторые наши части, переходя согласно условию за реку Нарову, поступали в распоряжение эстонского командования. По возвращении генерала Юденича я доложил ему, что за его отсутствие было много сделано для армии, и просил его избавить меня от громкого названия помощника Главнокомандующего, так как надобности в таковой должности совершенно не представлялось; я просил его дать мне в командование все, что он найдет возможным, хотя бы роту. На это Главнокомандующий сказал: «Я вас посылаю в Лондон». Я спросил: «Когда прикажете ехать?» Ответ был: «Возможно скорее». Я сказал «Слушаю-с» и в тот же вечер выехал в Ревель, надеясь, что, попав в Лондон, смогу там добиться помощи для нашей армии.

На следующий же день командующим армией был назначен недавно прибывший на наш фронт и пока фигурировавший в должности генерал-губернатора генерал Глазенап¹⁷⁸. Было очевидно, что посылка моя в Лондон была вызвана не необходимостью, а только желанием от меня избавиться. С тяжелым сердцем покидал я Нарву и дорогую мне Северо-Западную армию и искренне жалел, что мне не удастся до конца разделить с ней тяжелую участь, ее постигшую. Вскоре действительно оказалось, как я и предполагал, что посылка моя в Лондон была только предлогом для удаления меня из армии, и генерал Юденич, продержав меня целый месяц в Ревеле, откомандировал меня в армию адмирала Колчака или же генерала Деникина, в зависимости от того, куда я устроюсь и пожелаю ехать. В первых числах января я выехал через Гельсингфорс в Стокгольм, где узнал, что адмирал Колчак погиб, а армия Деникина быстро отступает и, по-видимому, скоро перестанет существовать.

Перед отъездом из Ревеля я написал генералу графу Палену письмо, как старшему из начальников, в котором объяснил, что я уезжаю не по собственному желанию, а по приказанию Главнокомандующего и что в случае нужды я согласен командовать хотя бы ротой и разделить участь Северо-Западной армии до конца.

Тем временем в Юрьеве продолжались переговоры между большевиками и эстонцами, которые, очевидно, должны были закончиться перемирием.

Части Северо-Западной армии продолжали доблестно отражать все атаки красных, пытавшихся овладеть Нарвой, и даже перейдя в частичное наступление, Талабский полк, уже лишенный своего лихого командира генерала Пермикина, удаленного в Гельсингфорс, захватил 4 неприятельских орудия. Но это была «лебединая песнь» Северо-Западной армии. Через несколько дней перемирие было заключено, и армия должна была подвергнуться позорному разоружению. От голода и холода в армии развился тиф и унес много жертв из рядов достойных борцов за русское дело. И все-таки переход к большевикам начался только тогда, когда припертая с одной стороны противником, с другой эстонцами армия действительно не знала, куда ей деваться. Уходя к красным, многие солдаты оставляли записки с просьбой не думать, что они сделались большевиками, и с объяснением, что они уходят только для того, чтобы отомстить эстонцам. Вообще против эстонцев солдаты были чрезвычайно озлоблены.

* * *

Закончив воспоминания свои о Северо-Западной армии, не могу не сказать хотя бы несколько слов о причинах, приведших эту малую, но геройскую армию к гибели и навлекших на нее несправедливые нарекания врагов, а часто и совершенно доброжелательных, но плохо и неправильно осведомленных людей.

Главнейшие причины эти следующие: 1) отношение глубокого тыла и Парижского совещания к нашей армии, слабость Северо-Западного правительства в сравнении с советской властью, разрозненность русских общественных сил и увлечение их партийностью, что еще более ослабляло армию и ее и без того слабый тыл, 2) недружелюбное отношение к нам эстонцев, 3) отсутствие настоящей поддержки со стороны представителей Англии и 4) допущенные высшим командованием крупные стратегические ошибки.

Попробую более подробно осветить эти причины.

1. Парижское совещание, в руках которого, казалось, находились тогда все нити спасения родины, совершенно не знало истории возникновения и обстановки деятельности Северо-Западной армии, которая формировалась и вела борьбу под знаменем «Против большевиков и за Учредительное собрание». Как я уже говорил выше, приезд штаба Главнокомандующего в Нарву не оправдал надежд армии: штаб этот не пожелал ознакомиться с нуждами фронта, а тыл армии, как был до приезда его не налажен, из-за полной невозможности найти подходящих работников, так и остался неналаженным. Что такое представляло собой Парижское совещание, каковы были его цели и задачи, какие пути намечало оно для спасения родины, – ни мне, ни армии совершенно не было известно. Не имея ни копейки денег, мы не могли даже послать в Париж курьера для связи. Штаб генерала Юденича, до июля месяца находившийся в Гельсингфорсе, сведения давал нам самые скудные. Не улучшилось наше положение и после переезда его на южный берег Финского залива, и мы по-прежнему продолжали находиться в полном неведении того, что делалось в Европе. Единственное, что мы знали, было то, что лозунг «Великая, Единая, Неделимая» окончательно отшатнул от нас эстонцев, на которых мы волей-неволей должны были опираться, и лишил этим армию твердой базы. Политическое совещание при генерале Юдениче, подобно его штабу, тоже не пожелало ознакомиться с положением армии и совершенно игнорировало командующего этой армией. Что касается общественных деятелей, то они старались играть крупные роли, пытались дать понять, что они являются создателями и вдохновителями армии, перебивали друг у друга министерские портфели (я уже говорил о том, как присяжный поверенный Иванов просил меня поддержать его кандидатуру на пост премьер-министра) и только вносили рознь в армию. В несчастье, случившемся с Северо-Западной армией, мы, русские, должны прежде всего обвинить самих себя: вместо того чтобы дружно сплотиться для борьбы с большевизмом, представители интеллигенции и буржуазии, способные работать и приносить пользу, разбились на группы и занялись партийными спорами, желая восстановить родину именно по своей программе и тем только ослабляя общие, необходимые для борьбы силы. Совершенно необъяснимо было нежелание Главнокомандующего и его штаба допустить в армию некоторых офицеров, желавших работать для освобождения родины, причем как мотив выдвигалось обвинение их в немецкой ориентации, а это лишало армию весьма ценного элемента. Большинство бежавших из-под большевистского ига думали только об устройстве своего личного благосостояния и яростными партийными выступлениями за границей думали оправдать свое нежелание принять участие в непосредственной борьбе с большевиками, охотно предоставляя эту честь горсти смелых и действительно любящих свою родину людей. Партийные споры результатов никаких не дали, а честных борцов на фронте погибло из-за них немало. Читающему эти строки я поставлю один вопрос: что важнее – родина или партия?

2. Отношение к армии эстонцев. Меморандум эстонского правительства Верховному совету от 16 декабря 1919 года не нуждается в комментариях и служит лучшим материалом для оценки отношения эстонцев к нашей армии. Каждому бывшему в Северо-Западной армии и видевшему освобождение Эстонии от большевиков достаточно прочесть его, чтобы убедиться, насколько изложение фактов в этом меморандуме не соответствует действительности. Я уже говорил о стремлении эстонцев создать рознь в рядах Северо-Западной армии. У Северного корпуса, участвовавшего в освобождении Эстонии от большевиков и имевшего, как и впоследствии Северо-Западная армия, единственную цель – борьбу с большевизмом, не было абсолютно никаких агрессивных намерений по отношению к Эстонии. Лучшие представители эстонского народа, как, например, Главнокомандующий генерал Лайдонер, знали это, ценили наше отношение к их стране и охотно поддерживали Северо-Западную армию в ее тяжелой борьбе; но часть эстонского народа, его правительство и пресса, несмотря на полную лояльность армии и все мои заверения, упорно относились к нам с недоверием, видя в усилении нашей армии угрозу самостоятельности Эстонии. Надо отдать справедливость большевикам, что пропаганда их в Эстонии была поставлена хорошо; большевистские тенденции и в рабочих и в армии не ослабевали, и, само собой разумеется, большевистски настроенные элементы являлись злейшими нашими врагами. Зависимость наша от них была велика, так как тыл наш был в Эстонии, что и дало возможность недоверчиво к нам относившимся элементам создать на нашем левом фланге ингерманландский вопрос, на правом – Балаховича с его партизанами и сепаратистскими стремлениями, а в тылу – успех и политическое значение присяжного поверенного Иванова и компании. О вреде, принесенном армии этими явлениями, и о мерах борьбы, которые я вынужден был принимать против них, я уже говорил подробно выше. Говорил я и о том, что особенно возросло недоверие к нам эстонцев после неудачного прилета на аэроплане сенатора Нейдгардта и после еще более неудачного выступления Бермондта. О том, какой вред принесло белому делу поведение эстонских частей, работавших вместе с Балаховичем у Пскова, я тоже уже говорил подробно. Конечно, если бы эстонский народ и его правительство оценили услугу, оказанную Эстонии Северо-Западной армией, и поняли необходимость общей дружной борьбы с большевиками, – вся история наступления на Петроград была бы другая, особенно при условии выступления Финляндии. Характерна та быстрота, с которой Эстонская армия переменила свое отношение к нам, как только начала сказываться наша неудача: те же полки, которые только что сражались бок о бок с нами под Красной Горкой, стали грабить наши обозы и разоружать отходящие части. Что же касается моих личных отношений с генералом Лайдонером, то они всегда были самые лучшие, и назначение мое было сделано им как Главнокомандующим, причем он определенно мне говорил, что доверяет армии в моем лице в том, что она ничего не предпримет против Эстонии. Поддержка ингерманландцев адмиралом Нитка, стремление некоторых членов эстонского правительства создать из Ингерманландии буферное государство между Эстонией и Россией, снятие, по приказанию эстонского командования, Андреевского флага с Чудской флотилии, перешедшей на нашу сторону, и избиение в тылу наших офицеров и солдат эстонскими солдатами произвело самое грустное впечатление на армию. Весьма возможно, что вследствие этого некоторые герои тыла в частных разговорах грозили, что Северо-Западная армия, после взятия Петрограда, повернет штыки против Эстонии, но командование этого не только никогда не говорило, но и не думало.

3. Отношение представителей Англии. После удачного расширения в мае месяце плацдарма Северного корпуса мне впервые пришлось познакомиться с различными иностранными миссиями, которые в большом количестве начали прибывать на наш фронт, желая ознакомиться с общим положением. Я старался поддерживать с ними наилучшие отношения и полнее посвящать их в наше положение и нужды. По-видимому, миссии эти нашли положение корпуса настолько упрочившимся, что сочли возможным оказание ему фактической помощи. Как раз в то время, когда эстонцы перестали выдавать нам все виды довольствия, прибыли к нам два американских представителя и после переговоров с нами заявили, что американское продовольствие для армии прибудет такого-то числа; обещание это было выполнено с поразительной точностью. Точно так же обещали свою помощь и английские представители и даже назначили числа прихода пароходов, но, к сожалению, ни одно из их обещаний не было выполнено в указанный срок. Только после сдачи Ямбурга, в начале августа, то есть с опозданием почти на два месяца, прибыл первый пароход, причем прибывшие танки оказались не в порядке, огромное количество орудий пришло без замков, комплекты обмундирования неполные и разрозненные. Еще в мае, при первом расширении плацдарма, нежелание английского флота вступить в связь с армией сыграло пагубную роль. Покажись только английская эскадра, когда Красная Горка была в наших руках и три форта Кронштадта и часть большевистского флота готовились к сдаче, – участь Кронштадта была бы решена тогда же. 15 сентября англичане потребовали перехода в наступление, обещая, что одновременно с нами перейдут в наступление и армии вновь образованных республик; на самом же деле, когда мы в южном секторе, в районе Гдова, отбросили большевиков за реку Желчу, – никто не двинулся с места. При втором наступлении нашем я также никак не мог добиться связи с английским флотом, несмотря на все старания мои и полковника английской службы Шербрука. Флот этот никаких серьезных действий против Кронштадта не предпринимал, несмотря на определенные обещания. Отказ полковника Карсона пустить на Пулковские высоты танки, находившиеся всего в пяти верстах от этих позиций, лишил нас возможности занять их и имел для армии самые печальные последствия. Письмо генерала Гофа к генералу Юденичу произвело на армию самое тяжелое впечатление и окончательно подорвало в ней авторитет представителей Англии. Поспешное создание генералом Марчем Северо-Западного правительства, не имевшего территории, произвело своеобразное впечатление. Отношение же к нам представителей Англии при отходе армии к пределам Эстонии имело для нее пагубные последствия: энергичное их требование, обращенное к эстонцам, дало бы армии возможность выйти из создавшегося положения для продолжения борьбы или же для спокойного разоружения. Не могу не добавить, что личные мои отношения со многими английскими офицерами были хорошие и сердечные.

4. Допущенные стратегические ошибки. Северный корпус перешел 13 мая в наступление отнюдь не задаваясь целью занять Петроград, а лишь желая расширить плацдарм для будущих формирований. Эту задачу он выполнил блестяще и отошел 3 августа за реку Лугу, увеличившись во много раз. После уничтожения партизанщины и сведения армии в регулярные полки Северо-Западная армия представляла грозную по своей беззаветной храбрости и сплоченности силу, что и доказала при наступлении своем на Петроград, вопреки мнению генерала Гофа и совещания при генерале Юдениче. Первая стратегическая ошибка – это наступление по кратчайшему направлению: при приближении к Петрограду армия встретилась с колоссальными техническими силами большевиков (бронепоездами, подвижными батареями, тяжелой артиллерией и т. д.), которыми противник легко мог пользоваться, имея у себя в тылу хорошо развитый железнодорожный узел. Большой ошибкой Главнокомандующего было то, что он не пожелал перевести армию в Псков, пока он был еще в наших руках, и, сосредоточив ее, действовать на Новгород – Чудово и далее на Ладожское озеро. Кроме того, что Псков и Новгород для каждого русского имеют особое историческое значение, наши стратегические преимущества были бы огромны, а население Псковской и Новгородской губерний, по имевшимся сведениям, питало к нам большие симпатии и, наверное, принесло бы армии больше пользы, чем рабочие и потерявшие человеческий облик интеллигенты Петрограда. Конечно, в Пскове нужно было организовать твердый и прислушивающийся к нуждам армии тыл. Разработанный мною, согласно приказанию Главнокомандующего, план наступления на Петроград по кратчайшему направлению был армией выполнен в точности, и все чины ее работали напряженно и самоотверженно, но по занятии Гатчины Главнокомандующий, оставшийся в Нарве, выпустил управление из своих рук из-за плохой связи; желание же отдельных генералов возможно скорее достичь Петрограда привело к тому, что почти вся армия была сосредоточена в районе Гатчины, и правый фланг ее оказался оголенным, что позволило большевикам почти беспрепятственно вывалиться ей в тыл. Генерал Ветренко неисполнением приказания о занятии Тосно нанес всей армии стратегическое поражение. Когда же армии пришлось отступать, главнокомандование совершенно потеряло голову, тем более что письменного договора с эстонцами, который мог бы гарантировать ей спокойный отход, не существовало. Договор этот был заключен генералом Нефом и истек в мае 1919 года. Я с генералом и подполковником Крузенштернами подготовил к подписи новый договор, которым устанавливалось соглашение с эстонцами, но генерал Юденич, по причинам для меня не ясным, отказался от его подписания. Генерал Юденич, по-видимому, совершенно не сознавал, что армия гибнет, и думал, что назначением неизвестного ей и неспособного к этой роли генерала Глазенапа можно спасти положение. Генерал Глазенап принял на себя непосильную задачу, что объясняется его честолюбием и желанием быть командующим армией. Многие части стойко держались до последней минуты и были брошены неожиданно уехавшими Главнокомандующим и новым командующим на произвол судьбы.

Огромная ответственность за гибель армии лежит на самом генерале Юдениче, человеке безвольном и упрямом, которому были совершенно чужды стремления и желания борцов за правое дело. Этот дряхлый старик не имел права брать на себя столь ответственную роль; большими преступниками перед погибшими борцами являются те русские общественные деятели, которые выдвинули эту мумию на столь ответственный пост.

Северо-Западная армия печально кончила свое существование, но работала она доблестно, преследуя одну лишь цель – избавить Россию от ига большевиков и довести народ до порядка и законной власти. Она доказала всем, беспристрастно глядящим на дело, что небольшая кучка людей, работая дружно, способна проявить безграничную доблесть для спасения родины и может увлечь за собой много других. Северо-Западная армия привлекла к себе внимание всего мира: казалось, вот-вот еще одно последнее усилие, и она достигнет цели и освободит дорогую родину; но «высшие» политические соображения, чуждые интересам русского народа, чуждые гуманности и справедливости, помешали ей закончить начатое дело. Многим честным борцам пришлось погибнуть, рассыпаться по чужеземным странам и продолжать нести лишения и обиды. Неизвестно еще, во что выльется будущее нашей родины, но когда-нибудь настанет время, когда всем честным людям вновь придется соединиться для работы во имя ее блага.