Я смотрел в её голубые глаза и видел перед собой совершенно иного человека. Как же мог я так ошибиться и не увидеть в этой, без преувеличения, сексапильной женщине настоящего дьявола. Видимо, она смогла под своими белокурыми волосами спрятать рога.

— Вы что-то хотели сказать напоследок, Сергей Сергеевич? — всё тем же притягательным голосом произнесла Белла Георгиевна.

— Пока размышляю, — вырвалось у меня, хотя хотел выразиться гораздо жёстче по отношению к ней.

— Понимаю вас, но жизнь не заканчивается на признании негодным к полётам. Сейчас такое время, что стране нужны здоровые и готовые служить лётчики, — продолжала она меня успокаивать. — Восстановитесь, отдохните и приезжайте сюда через полгода. Там и посмотрим.

С этими словами она положила папку с историей болезни передо мной и накрыла сверху медицинской книжкой.

— А почему я не могу сейчас быть признанным годным? Из-за грыжи и микроповреждений вы лишаете меня возможности послужить стране на дальних рубежах?

Белла Георгиевна отклонилась назад на стуле и внимательно посмотрела на меня. Она слегка прищурилась, будто присматривалась ко мне, пытаясь усмотреть мелкие детали в поведении.

— Вы сейчас не можете пройти, поскольку вы не годны. У вас было катапультирование…

— Я прекрасно себя чувствую, — перебил я её, и это очень не понравилось товарищу майору. Она даже слегка «ойкнула».

— Вы забываетесь, товарищ лейтенант.

— А я думаю, это вы забываете, что стране нужны готовые служить. Здоровье выходит на второй план, когда у человека есть определённые знания и умения. Вы лишаете страну перспективного лётчика, а не лично меня возможности летать.

При этих словах Белла Григорьевна хлопнула по столу и нагнулась ко мне. Ей сейчас не хватает кожаной плётки и латексного костюма, настолько серьёзное у неё выражения лица и готовность меня «наказать».

— Я вам предлагала нормальный путь. Можно сказать, шанс. Вы же, как и многие до вас, только и видите в себе перспективных, умелых и незаменимых, — начала она повышать голос. — На заседании комиссии я буду рекомендовать вас полностью списать с лётной работы. Пойдёте в эти… ваши… ну, которые долго не живут… авианаводчики, в общем. Вам там самое место. Лицо в мыле, а задница в дырках! Теперь это будет ваш удел.

Ха, напугала ежа голой попой! Как будто я никогда не был в шкуре ПАНа. Однако слова этой тёти начинают меня выводить из себя. Главное — не перейти границу.

— Это мерзко с вашей стороны так отзываться о людях этой героической специальности.

— Я сама решаю, как и про кого мне говорить, лейтенантик! — усмехнулась Белла Георгиевна. — Не забывайте, в этом госпитале всем плевать, какой вы заслуженный и нужный стране, какая там политическая повестка и ситуация в мире, есть война или её нет, кто ты и что ты за вон тем КПП. Вы свободны, товарищ лейтенант.

Дальнейшие препирания были уже бессмысленны. Остаётся только единственный шанс, что на заседании комиссии примут иное решение, а пока у меня светится надпись не самого лучшего содержания — «не годен к лётной работе».

На выходе я не стал разговаривать с Марком, а пошёл сразу к себе в отделение. На сегодня у меня все назначения были завершены. Оставалось завтра пройти барокамеру и дожидаться понедельника. Там должно состояться заседание центральной ВЛК.

Первым делом, я зашёл в кабинет к начальнику своего отделения, который вёл меня на всей «дистанции».

— Молодец, Родин! Всё у тебя хорошо! С врачами говорил, все довольны. Завтра барокамера и пойдёшь в понедельник за своим «добром» на полёты, — улыбался мне врач-подполковник, листая историю болезни. — Чего молчишь и хмуришься?

Как раз терапевт практически долистал до раздела «Хирург» в истории болезни.

— Сейчас увидите, Альберг Иваныч, — вздохнул я и в тот же момент подполковник обнаружил кляксу от Беллы Георгиевны.

— Вот же ша… шевелюра у неё, чтоб сгорела! — выругался Альберт Иванович. — Откуда она нарисовалась? — обратился он ко мне, будто я знаю ответ на этот вопрос.

— Товарищ подполковник, вопрос явно не ко мне.

— Тьфу! Ерунда какая-то! Я специально вам Семёныча сунул хирургом, чтоб проблем не было. Эта майорша всех уже достала. Приедет здоровый человек, так обязательно повесит ему диагноз какой-нибудь. Статистику, что ли, ведёт.

Сейчас вспоминаю встречу с Садовниковым и Волком. Теперь я понимаю, о каком везении они намекали. Похоже, им тоже довелось пересечься с Беллой Георгиевной.

— Ой, брат, мы с тобой попали! — начал чесать затылок мой терапевт. — Будь готов к не самому радостному вердикту, если только на заседании комиссии мы не отстоим тебя.

— А кто будет отстаивать? — спросил я.

— Ну как же! Я, командир твой обязательно после такого пойдёт. Он может присутствовать на заседании и сказать своё экспертное слово. Такое редко практикуется, но вполне реально.

Томин точно будет топить до последнего за меня. В этом не сомневаюсь. Может, и зря я посыпать голову пеплом стал? Не всё так плохо.

— И какие у нас шансы? — поинтересовался я.

— Честно — не очень.

Вот обрадовал! Только надежду дал и снова забрал.

Альберт Иванович не стал вдаваться в подробности, почему шансов нет. Их мне поведал Буянов, в палату которого я зашёл после посещения терапевта.

— Эта Белла — зверь! С ней никто не любит связываться. Она, то ли чья-то дочь, то ли чья-то жена. Проблем никто не хочет, а председатель центральной ВЛК всегда солидарен со своими коллегами. На моей памяти единицы, кто смог мимо Беллы проскочить. Её вердикт всегда утверждался.

— Это плохо, Иван Гаврилыч. Чего делать-то? — спросил я.

Комэска откинулся на подушку и заложил руки за голову. Начались размышления.

— Может, стоит поднять связи твоей подружки-журналистки? Сейчас как-нибудь выйдем на Афганистан, чтоб с ней связаться…

— Нет! — резко сказал я, но тут же поймал непонимающий взгляд подполковника. — Виноват, Иван Гаврилович.

— Понимаю, Сергей. А чем она тебе так не мила? Или у тебя с Вещевой всё ещё продолжаются отношения?

И снова о моих отношениях! Не самый важный сейчас вопрос, чтобы им задаваться. Да и с чего бы Ане мне помогать? Как именно она это сделает?

— Давайте, мои отношения с девушками останутся при мне, Иван Гаврилович?

— Неа! Ты забыл, что я твой командир и… я, вообще-то, на тебя поставил ящик красного вина! А проигрывать Бажаняну я не хочу, — пригрозил мне пальцем Буянов.

Ох уж этот тотализатор военный! Интересно, мне хоть когда-то перепадёт какой-нибудь процент?

Дверь в палату приоткрылась, пришёл Томин, всё внимательно выслушал, проматерился, снова выслушал и снова проматерился. Похоже, он сам не знал, что в этой ситуации должно было мне помочь.

— Сергей, пока не вынесен вердикт, ты летаешь. Есть пара дней, чтобы найти какое-то решение, — ответил Томин, взъерошив мне волосы. — В любом случае, я пойду с тобой на комиссию, раз Альберт Николаевич предлагает такой вариант.

— Спасибо, товарищ командир, — сказал я.

— Неа, это моя обязанность, — махнул рукой Томин. — Но, вообще-то, эта Белла трындец какая тварь! Я слышал, у неё муж был лётчик. Так она и его списала.

— Ого! И они после этого развелись? — спросил Буянов.

— Хуже! Ещё и поженились! Он, кстати, как говорят, где-то в нашем округе служит. Она его фамилию не взяла, и за ним не поехала. Московская, что сказать! — сказал командир.

— Серьёзный, видимо, муж, раз она так ведёт себя, и никто ей не перечит, — сделал я вывод.

— Папа какой-то адмирал. Он её за моряка хотел выдать, а она за лётчика замуж пошла. Короче, там странная семейка! — подвёл итог Томин.

Не помню, когда мне доводилось отмечать День Воздушного Флота в этой жизни. Уж точно я не планировал это делать в госпитале. Однако, против указания комэски и, тем более, командира полка не попрёшь. Исходя из истории праздника, первоначально он был установлен 18 августа, а отмечали его в третье воскресенье того же месяца. Да только собрались мы 22 августа в третью субботу, не дотянув один день до воскресенья.

Решено было отметить в палате у Буянова. Его сосед был выписан пару дней назад, а другого к нему не успели поселить. А дежурная медсестра сегодня была более сговорчивая и позволяла на своих сменах такие небольшие застолья. Главное, чтобы без фанатизма и прыжков с балкона. И такое тут случалось, оказывается.

Стол был накрыт по всем канонам. Лимон, нарезки, салаты из капусты, огурцов, помидоров и так далее. Но главным «действующим лицом» был коньяк. Когда я глянул на этикетку, то обалдел.

— «Ереван»? Сколько ж он стоит? — спросил я у Буянова, зная, что этот коньяк будет весьма редкий в будущем.

Особенно ценились те, что разливали до 1980 года. У «Еревана» ещё и крепость за 50 % и выдержка 10 лет.

— Это командир притащил. Сказал, что с него выпивка, а с нас закуска.

— Дорогой же, Иван Гаврилович! — воскликнул Марик, нарезая варёную калбасу. — Бутылка рублей 20 стоит.

— Командиру виднее. Где-то достал, — отмахнулся комэска, выставляя «нурсики», привезённые с собой из Баграма.

— Иван Гаврилыч, так, может, из гранённых? — спросил я, предлагая стеклянные стаканы взамен походной посуды из Афгана.

— Будем считать, что мы якобы в Афгане. Все там пьют из «нурсиков», вот и мы также, — сказал Буянов, протирая пластиковые стаканчики.

Через полчаса мы уже сидели своей Афганской четвёркой, отмечая наш главный профессиональный праздник. Как обычно, выпили первые два тоста быстро. Затем медленно и тихо выпили третий. Ну а теперь пошли разговоры за жизнь.

Не упустил и я момент, чтобы поговорить с командиром по поводу Вещевой.

— Валерий Алексеевич, сейчас я могу вам задать прямой вопрос, почему именно так…

— Произошло с Ольгой Онуфриевной? Давай отвечу, — сказал Томин, закусывая лимоном. — У меня было веское основание закончить её командировку. Это первый момент. Причина, по которой это произошло, тебя волновать не должна. Это второй момент.

— Так вы и не ответили, товарищ командир. Я же ей не чужой человек, — сказал я.

— Сергей, думай о своём ВЛК. Ольга от тебя никуда не денется. Приедешь после Афгана, там и решите все свои проблемы, — порекомендовал Буянов.

— То есть, я должен расценить это как ваше желание оградить меня от лишних мыслей? Мол, я должен только о работе думать?

— Не заводись, ребя, — крепко хлопнул меня по плечу Томин своей тяжёлой рукой. — Тебе комэска верно, всё говорит — сейчас про ВЛК думай. Нам надо как-то эту Беллу победить. Завтра на трезвую голову перечитаем всё Положение об освидетельствовании за номером 220 и выстроим наши аргументы в твою пользу.

После этих слов в дверь громко постучались. Обычно, так тарабанит начальство или сильно желающий в туалет. Уборная есть на этаже, а вот начальство в субботу приходит не просто так.

— А кто сегодня дежурный врач? — прошептал Буянов.

— Белла, — проглатывая колбасу, ответил Марик.

Мда, вот и выстроили защиту! Сейчас нас ещё и за нарушение госпитального режима попрут. Хотя вряд ли командир полка не решит этот вопрос. Тем более, трое из нас уже практически прошли ВЛК. Завис только я.

Валерий Алексеевич поднялся и пошёл к двери уверенной походкой, но слегка балансируя своим телом под действием крепкого напитка.

— Оу, добрый вечер, — послышался удивлённый голос Томина.

Когда он открыл дверь полностью, я был шокирован от увиденного гостя. В палату с продуктами в сетке и бутылкой такого же «Еревана» вошёл сам генерал Хреков в белой майке, спортивном трико и резиновых тапках.

— Чего молчим? — задал вопрос нам генерал.

— Здрасте! — хором ответили мы. — С наступающим вас праздником.

— С прошедшим праздником, — буквально пропищал Марик, выронив изо рта кусок огурца.

— С прошедшим только триппером поздравляют, а у меня его не было. Отмечаете? — строго сказал Хреков. — Хм, а я вот с кем выпить не знаю. Меня бы хоть позвал, Алексеевич.

— Андрей Константинович, мы ваших координат не знали, — улыбнулся Томин. — Присаживайтесь.

Хреков слегка замялся, а потом, молча, присел на то место, где сидел командир.

— Я чьё место занял? — спросил генерал, но Томин улыбнулся и попросил меня сбегать ещё за одним стулом.

Так, к нашему столу присоединился и генерал. Изначально, градус веселья и обсуждений слегка снизился. Затем Андрей Константинович немного повеселел и оказался вполне себе адекватным человеком.

— Показывает мне маршал фото Масуда и говорит — ты своим, кто на разведку летает, дай это фото. Авось увидят, — рассказывал Хреков об одном из совещаний у Соколова.

— А вы чего? — спросил Буянов.

— Ну, я ему и говорю — товарищ маршал, так они на 1000 км/ч несутся, там всё сливается, — улыбнулся генерал. — Так мне говорят, мол, что у нас на истребителях ручника нет, что мы притормозить не можем. Короче, приходится с Модяевым порой доказывать очевидные вещи. Но, это всё между нами.

Как Хреков тут оказался? Всё было очень просто. Проходил он своё ВЛК здесь, как и весь генералитет. Оказалось, что заканчивал он тоже когда-то Белогорск, служил в истребительном полку, но после академии и перехода в штаб на командную должность списали его на вертолёты. Теперь он проходит комиссию по более низкой графе.

А вообще, не просто так летел Хреков сюда в Москву.

— Дела были в штабе, но не выгорело у меня, — расстроено сказал генерал.

— Награду не получите? — спросил я, но тут же поймал предупредительный взгляд Томина.

Сейчас был как раз очень удобный момент спросить за порванное представление к награде. Пускай я сам не божий одуванчик и должен был быть наказан, но обида присутствовала на Хрекова.

— Да ладно тебе, Алексеевич. За столом может спрашивать, — отмахнулся генерал. — И награды тоже пока не будет. А ты расстроился из-за порванного представления? Сам виноват, лейтенант. Я, честно тебе скажу, не хотел тебя лишать, но Модяев настоял.

— Понял вас, — ответил я, закинув в рот кусок бутерброда.

— Это хорошо, что ты всё понимаешь. Будут вам награды. Вот ликвидируем Масуда и Хаккани, тогда и поощрим всех. Конечно, кто на что наработал, — кивнул Хреков. — Давайте выпьем, — поднял он свой «нурсик» и взял лимон. — За ваше здоровье и то, что оно не было сильно нарушено катапультированием. Всем лётного долголетия и обязательно в истребителях.

Выпив коньяку, Томин поправил генерала, что не у всех из нас всё хорошо.

— Родин у нас завис с хирургом. Похоже, будет списан, — сказал он Хрекову.

— Семёныч? Да не смеши, Алексеевич! Не помню, чтобы он вообще кого-то списал. Родин здоровее нас всех вместе взятых. Пройдёт! — похлопал меня по плечу генерал.

— У него не Семёныч, — сказал Марик. — Его списывать собралась Белла Григорьевна.

При этом имени Хреков мощно стукнул по столу, перевернув при этом свой стакан и опрокинув пустую тарелку. Сейчас он выглядел как никогда злющим.

— Опять это белобрысое чудовище?! Родин, что она тебе сказала? — перешёл на громкий говор Хреков.

Я пересказал весь мой разговор с Беллой. Объяснил и за свои реальные болевые ощущения, которые я считаю не фатальными.

— Болит у всех и всегда болеть будет. Я тебе распишу гимнастику потом. Будешь делать и восстановишься. Может и болеть не будет. Организм молодой! — махнул рукой генерал. — Вот так она и сказала, что ей до лампочки кто ты и что за забором? Что на войну ей тоже всё равно?

— Так точно, Андрей Константинович, — сказал я.

С этими словами Хреков налил себе полный «нурсик» коньяка, чокнулся со всеми и выпил залпом, закусив лимоном.

— Всем сидеть тут. Я скоро, — сказал генерал и вышел из палаты.

Естественно, что никто ничего не понял.

— В туалет пошёл? — спросил Марик.

— Кто их генералов разберёт, — сказал Буянов. — Кстати, командир, мы на Родина и Марика делали представления, а вот на остальных пока нет. Может, как приедем, займёмся этим вопросом?

— Гаврилыч, всё будет, — успокоил его Томин. — Дай до Афгана добраться. Я, если честно, уже устал тут в Москве.

Почти через час в дверь снова затарабанили. Теперь к двери отправился я, поскольку Томин и Буянов уже не могли оторваться от стульев. Да я и сам был кривоват. Оказалось, что вернулся Хреков.

— Всё нормально, Родин, — похлопал меня по плечу генерал, проходя в палату.

Андрей Константинович был несколько взлохмачен, с красными следами царапин на плечах. Не говоря уже о том, что майку он принёс в руке, а губы были слегка измазаны в красной помаде.

— В смысле, Константиныч? Как, нормально?! — удивился Томин и мгновенно отрезвел от услышанного.

— Реально и документально. Я договорился, — сказал Хреков, утирая губы. — Ещё эта зараза грудастая будет у меня истребителей списывать, — хлопнул по столу генерал и снова налил себе коньяка.

В понедельник я был несказанно удивлён, что был признан годным к лётной работе. Томина на заседание комиссии не пустили, поскольку не видели причин для его пламенных речей в защиту.

Уже стоя за КПП в ожидании нашего автобуса на остановке, мы обсуждали это чудесное спасение лейтенанта Родина из лап лётной медицины.

— Серый, колись! Что за дела? — расспрашивал меня Буянов, закуривая сигарету. — Я ничего не понял.

— Иван Гаврилыч, я тоже с вами сидел в палате и тоже не понял. Куда мог ходить Хреков? Ну, ни к Белле же он пошёл тогда?

— Ну, она ведь ничего, согласен? — спросил у меня Марик.

— Как бы да, — сделал вывод Буянов.

— Да как бы Хреков ни разу не Апполон, — сказал я и заметил приближающийся к нам УАЗ «таблетка».

На переднем сиденье сидел Хреков и показывал нам, чтобы мы садились назад. Внутри уже находился Томин со своими вещами и довольным выражением лица.

— Ну как, Родин? Доволен? — спросил генерал.

— Так точно. А как так получилось? Вы кому-то позвонили? — спросил я напрямую.

Чего юлить уже? Видно было, что не просто так удалось договориться с Беллой Георгиевной. Может, это был один из тех случаев, когда председатель центральной ВЛК настоял на другом решении?

— Ага. К жене сходил и договорился. Она у меня врач, — усмехнулся Хреков.

Тут у меня начал сходиться пазл. Да и у всех тоже.

— Чего замолчали? — громко сказал Хреков. — Да, Белла Георгиевна моя, зараза такая, жена. Вот такие у нас отношения. Ко мне в Ташкент не едет, но и разлюбить не разлюбит.

— А за что она вас списала с истребителей? — спросил Томин.

— Потому что она коза драная! Зараза белобрысая! — сокрушался Хреков, но выглядело это очень смешно. — Тогда она не была ещё моей женой. А потом поздно было, списали. Но, люблю я её. Очень, — посмеялся генерал и глотнул из маленькой фляжки коньяку.