В субботу утром, когда я сидел вместе со Сциллой, детьми и Джоан за обильным домашним завтраком, зазвонил телефон.

Сцилла подошла к телефону, а затем вернулась со словами:

– Это тебя, Алан. Не пожелали назваться.

Я вошел в гостиную и взял трубку. Мартовское солнце поливало сквозь окно потоком лучей большую вазу с красными и желтыми крокусами, стоявшую на телефонном столике.

– Алан Йорк у телефона.

– Мистер Йорк, я передал вам предупреждение неделю назад. Вы решили его проигнорировать.

Я почувствовал, что у меня на затылке зашевелились волосы и зачесалась кожа. Это был мягкий, глухой, слегка хрипловатый голос, не грозный и яростный, а скорее голос приятного собеседника.

Я ничего не ответил. Голос зазвучал вновь:

– Мистер Йорк, вы меня слышите?

– Да.

– Мистер Йорк, я против жестокости. Я в самом деле не люблю ее и всеми силами стараюсь избежать, мистер Йорк. Но иногда это становится единственным способом достигнуть результата. Вы меня понимаете, мистер Йорк?

– Да, – сказал я.

– Если бы я любил насилие, я послал бы вам на прошлой неделе гораздо более резкое предупреждение. И я даю вам еще один шанс, чтобы показать, как мне не хочется причинять вам зло. Занимайтесь своими делами и перестаньте задавать глупые вопросы. Вот и все. Просто перестаньте расспрашивать, и с вами ничего не случится. – Наступила пауза, затем голос зазвучал вновь, и в нем впервые появился оттенок угрозы: – Конечно, если я увижу, что насилие абсолютно необходимо, я найму кого-нибудь, чтобы применить его. Я надеюсь, вы меня понимаете, мистер Йорк?

– Да, – сказал я опять. Я подумал о Сынке, о его скверной улыбке и о его ноже.

– Хорошо, тогда это все. Я рассчитываю, что вы будете благоразумны. До свидания, мистер Йорк. – Раздался щелчок – он положил трубку.

Я тут же вызвал телефонистку и спросил, может ли она сказать, откуда мне сейчас звонили.

– Подождите минутку, пожалуйста, – сказала она. У нее явно были увеличены аденоиды. – Соединяли через Лондон, но дальше я проследить не смогла. Очень сожалею.

– Ну ничего. Большое спасибо.

– Не стоит, право, – ответили аденоиды.

Я положил трубку и вернулся к столу.

– Кто это? – спросил Генри, густо намазывая варенье на гренок.

– Один человек по поводу собаки, – сказал я.

– Какой собаки? – удивился Генри.

– Иными словами, – пояснила Полли, – не задавайте ненужных вопросов – и не будете получать дурацких ответов.

Генри скорчил гримасу и вонзил зубы в гренок. Варенье потекло ему на подбородок, и он слизнул его.

– Генри всегда нужно знать, кто звонит, – сказал Уильям.

– Вот так, дорогой, – проговорила Сцилла, стирая яичный желток с его фуфайки. – Надо есть над тарелкой, Уильям. – Она поцеловала его в белокурую макушку.

Я передал Джоан мою чашку, попросив еще кофе.

Генри сказал:

– Алан, ты возьмешь нас выпить чаю в Челтенхеме? И нам дадут там эти липкие кремовые штуки, как в прошлый раз, и мороженое с содовой водой, и кедровые орешки на обратную дорогу?

– Да, да, – с восторгом поддержал брата Уильям.

– Я бы с удовольствием, – сказал я, – но сегодня не получится. Как-нибудь в другой раз.

На сегодня я был приглашен к Кэт. Я собирался провести у нее уик-энд, а в понедельник заехать в свою контору.

Увидев разочарованные детские лица, я объяснил:

– Сегодня я еду в гости к моему другу и вернусь не раньше чем в понедельник вечером.

– Скучища, – буркнул Генри.

«Лотос» поглощал мили между Котсуолдом и Суссексом, мурлыча, как сытый кот. Я покрыл пятьдесят миль хорошей дороги между Сайрекчестером и Ньюбери за пятьдесят три минуты, и не потому, что спешил, а просто от удовольствия вести машину на той скорости, для которой она была предназначена. И я ехал к Кэт, между прочим.

Но после Ньюбери пришлось ползти и даже стоять в пробках. Тогда я повернул напрямик к Бэйсингстоку, мимо американской воздушной базы в Гринэм-Коммон, вильнул по кривой улице деревушки Кингсклир и поехал дальше, лишь иногда увеличивая скорость выше шестидесяти.

Кэт жила в Суссексе, примерно в четырех милях от Берджес-Хилл.

Я добрался туда в двадцать минут второго, нашел дорогу к станции и поставил машину в углу, позади большого, стреляющего выхлопами грузовика. Я пошел в кассу и купил обратный билет до Брайтона. Я не хотел производить разведку в Брайтоне на своей машине: один раз меня узнали по моему «лотосу», нарвался на неприятность, хватит, больше я не решался лезть на глаза Чубчику, Сынку, Берту и компании.

Переезд занял шестнадцать минут. В поезде я спрашивал себя по крайней мере в сотый раз, какое именно неосторожное замечание привело меня в это осиное гнездо, в этот лошадиный фургон. Кого я встревожил, заявив, что не только знаю о проволоке, но и собираюсь найти того, кто ее там натянул? Я видел только два ответа, и один из них мне очень не нравился.

Я вспомнил, как сказал Клиффорду Тюдору, что в случае с Биллом мне еще не все ясно. Это было равносильно прямому заявлению, что падение Билла не было случайностью и что я собираюсь что-то предпринять по этому поводу.

Но, кроме Тюдора, я прямо сказал об этом только Кэт. Только Кэт. Только Кэт. Колеса поезда подхватили этот рефрен и без конца повторяли его, поддразнивая меня.

Ну что ж, я не брал с нее слово хранить секрет, я не видел в этом никакой необходимости. Она могла рассказать половине жителей Англии о том, что я ей сообщил. Но времени для этого у нее было слишком мало. Мы распрощались с ней в Лондоне уже за полночь, а семнадцать часов спустя меня поджидал лошадиный фургон.

Поезд замедлил ход, подъезжая к Брайтону. Я вышел на платформу в общем потоке пассажиров, но около зала ожидания поотстал. На вокзальной площади было около дюжины такси, возле каждого стояли шоферы в надежде заполучить клиентов. Я внимательно рассматривал их лица.

Ни одного знакомого. Никого из них не было тогда в Пламптоне.

Не теряя надежды, я нашел удобный уголок, откуда мне были хорошо видны все прибывающие машины, и принялся ждать, игнорируя сквозняк, обдувавший мне затылок. Такси приходили и уходили, привозя и увозя пассажиров, хлопотливые, как пчелы. Лондонские поезда привлекали их, как мед.

Постепенно стала вырисовываться некая система. Там было четыре группы машин. У одной группы на крыльях была широкая полоса зеленой краски, а на дверцах стояло название: «Зеленая лента». У второй группы на дверцах были желтые щитки с мелкими черными буквами на них. Машины третьей группы были светло-синими. К четвертой группе я относил машины неопределенного вида, не подходящие ни к одной из первых трех.

Я ждал около двух часов, мое тело уже онемело от неподвижности, а станционные служащие бросали на меня все более удивленные взгляды. Я посмотрел на часы. Последний поезд, на котором я мог вернуться, чтобы попасть к Кэт в назначенное время, отходил через шесть минут. Я выпрямился, массируя замерзший затылок, и собирался садиться в этот поезд, когда наконец мое терпение было вознаграждено.

Начали подходить такси и выстраиваться в длинную очередь. Это означало, что прибывает поезд из Лондона. Шоферы выходили из машин и собирались кучками. Три запыленные черные машины подошли маленьким караваном и пристроились в конец колонны. У них на дверцах были желтые щитки. Шоферы вышли из машин.

Одним из них был вежливый водитель лошадиного фургона. Он выглядел рассудительным, солидным человеком средних лет, незаметным и спокойным. Остальных я не знал.

У меня оставалось три минуты. Черные буквы на желтых щитках были мучительно маленькими. Я не мог подойти достаточно близко, чтобы прочесть их, без того чтобы вежливый водитель не заметил меня, а ждать, когда он уедет, мне было некогда. Я прошел в билетную кассу и, еле дождавшись, покуда какая-то женщина закончит доказывать, что на своего малыша она должна брать билет за половинную цену, задал кассиру простой вопрос:

– Как называются черные такси с желтым щитком на дверцах?

Молодой кассир посмотрел на меня скучающим взглядом:

– Фирма «Маркони», сэр. Это те, что с радиовызовом.

– Спасибо! – Я бегом выскочил на платформу.

Кэт жила в великолепном доме времен королевы Анны, который каким-то чудом не сумели испортить целые поколения влюбленных в готическую чушь викторианцев. Его изящная симметрия, его кремовые, мощенные щебнем подъездные дорожки, опрятные лужайки, уже скошенные ранней весной, весь его солидный, спокойный вид – все это говорило об общественной и финансовой надежности, устоявшейся уже так давно, что она казалась само собой разумеющейся.

Внутри дом был полон очарования, которое чудесно подчеркивалось старой мебелью, словно, будучи богатыми, обитатели дома не нуждались ни в показной роскоши, ни в экстравагантности.

Кэт встретила меня в дверях, взяла под руку и повела через холл.

– Тетя Дэб ждет вас, чтобы угостить чаем, – сказала она. – Чай у тети Дэб – это нечто вроде ритуала. Вы заслужите ее доброе расположение, если будете пунктуальны. Вы увидите, она верна традициям времен короля Эдуарда. – В голосе Кэт было что-то извиняющееся, и это означало, что она любит свою тетку, защищает ее и хочет, чтобы я был к ней снисходительным. Я сжал руку девушки и сказал:

– Не беспокойтесь.

Кэт отворила белую дверь, и мы вошли в гостиную. Это была приятная комната, обитая деревянными панелями и выкрашенная белой краской, с большим ковром темно-оливкового цвета, с маленькими персидскими ковриками и занавесками с узорами в виде цветов. На софе, стоявшей под прямым углом к камину с пылающими дровами, у круглого столика, занятого серебряным подносом с чашками и блюдцами «Кроун Дерби», серебряным чайником и сливочником в стиле королей Георгов, сидела женщина лет семидесяти. У ее ног спала темно-коричневая такса.

Кэт пересекла комнату и слегка официальным тоном произнесла:

– Тетя Дэб, позволь представить тебе Алана Йорка.

Тетя Дэб протянула мне руку ладонью вниз. Я пожал ее, понимая, что в ее молодые годы эту руку принято было целовать.

– Весьма рада с вами встретиться, мистер Йорк, – сказала тетя Дэб, и я отчетливо понял, что подразумевал Дэн, говоря о ее замороженных аристократических манерах. В ее голосе не было ни теплоты, ни подлинного гостеприимства. Несмотря на свои годы, она была все еще удивительно хороша. Прямые брови, правильный нос, отчетливо обрисованные губы, седые волосы, подстриженные и уложенные первоклассным парикмахером. Худощавая, стройная фигура, прямая спина. Тонкая шелковая блузка под небрежно накинутым твидовым жакетом, домашние туфли ручной работы из мягкой кожи. У нее было все. Все – за исключением того внутреннего огня, благодаря которому Кэт в этом же возрасте будет стоить шестерых таких, как тетя Дэб.

Она налила чая, и Кэт передала мне чашку. За чаем были сэндвичи с паштетом и домашний торт, политый мадерой, и хотя я по возможности избегал чаепитий, в Брайтоне я не успел пообедать и теперь чувствовал сильный голод. Я ел и пил, а тетя Дэб говорила.

– Кэт сказала мне, что вы жокей, мистер Йорк. – Она произнесла это так, словно обвиняла меня в уголовном преступлении. – Я, конечно, понимаю, что вам это покажется забавным, но, когда я была молода, нам не рекомендовали знакомство с людьми такого рода занятий. Тем не менее Кэт здесь у себя дома, и она знает, что может приглашать кого угодно.

Я кротко возразил:

– Но ведь известно, что Обри Гастингс и Джеффри Беннет были жокеями, а их охотно принимали в обществе, когда… э-э… когда вы были молоды.

Она удивленно подняла брови:

– Но они были джентльменами.

Я взглянул на Кэт. Она сидела, прижав руки ко рту, глаза ее смеялись.

– Да, – согласился я, стараясь не улыбаться, – это, конечно, меняет дело.

– Тогда вы в состоянии понять, – сказала тетя Дэб, немного оттаивая, – что я не могу полностью одобрить новые интересы моей племянницы. Одно дело быть владелицей скаковой лошади, и совсем другое – заводить личное знакомство с жокеями, которых нанимают, чтобы они на этой лошади скакали. Я очень привязана к моей племяннице. Я не хотела бы, чтобы у нее появились нежелательные знакомства. Она слишком молода и, вероятно, вела слишком замкнутый образ жизни, чтобы понимать, что приемлемо, а что нет. Но я уверена, что вы-то это понимаете, мистер Йорк?

Кэт отчаянно покраснела.

– Тетя Дэб? – вымолвила она. Очевидно, все оказалось даже хуже, чем она предполагала.

– Я очень хорошо понимаю вас, миссис Пенн, – заверил я.

– Прекрасно, – сказала она. – В таком случае, я надеюсь, вы приятно проведете у нас время. Можно предложить вам еще чаю?

Твердо указав мне мое место и получив в ответ то, что она сочла согласием с ее мнением, она была готова стать любезной хозяйкой. Тетя Дэб обладала спокойной уверенностью человека, желания которого обрели статус закона с самого детства. Она перешла к приятной беседе о погоде, о своем саде, о том, как солнечный свет действует на рост нарциссов.

Потом дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина. Я встал, а Кэт сказала:

– Дядя Джордж, это Алан Йорк.

Он выглядел лет на десять моложе жены. У него были густые, тщательно причесанные седые волосы, розовое лицо гладко выбрито и влажное, словно он только что вышел из ванной. Когда он пожимал мне руку, его ладонь оказалась мягкой и тоже влажной.

Тетя Дэб без всякого неодобрения в голосе заявила:

– Ты знаешь, Джордж, мистер Йорк – один из жокеев, друзей Кэт.

Он кивнул:

– Да, Кэт говорила мне, что вы приедете. Рад вас видеть у себя. – Он наблюдал, как тетя Дэб наливает ему чай, и, принимая у нее из рук чашку, поглядел на нее с удивительно нежной улыбкой.

Дядя Джордж был слишком толст для своего роста, но он не был толстяком с выпирающим животом. Толщина была разлита по всему его телу, словно он был подбит жиром. Создавалось общее впечатление жизнерадостной полноты. У него было неопределенно-добродушное выражение лица, какое часто бывает у толстяков, этакая мягкая, почти глуповатая расслабленность лицевых мускулов. И в то же время его глаза под пухлыми веками, испытующе глядевшие на меня поверх края чашки, были острыми и неулыбающимися. Он напоминал мне многих дельцов, которых я встречал по своей работе, людей, которые хлопают тебя по спине, предлагают пойти сыграть партию в гольф, которые одной рукой достают для тебя икру и бутылку крега сорок девятого года, а другой пытаются перехватить у тебя контракт.

Он поставил свою чашку, улыбнулся. И прежнее впечатление померкло.

– Мне крайне интересно встретиться с вами, мистер Йорк, – сказал он, усаживаясь и жестом предлагая мне тоже сесть. Он внимательно разглядывал меня – дюйм за дюймом, – в то время как я рассказывал ему, что думаю о Поднебесном. Мы с Кэт стали обсуждать достоинства этой лошади, то есть в основном говорил я, так как Кэт понимала немногим больше того, что она знала до Пламптона, а у дяди Джорджа все познания о скачках сводились к тому, что Солнечный Полдень был победителем Дерби в тридцать седьмом.

– Он помнит об этом из-за «Бешеных собак и англичан», – сказала Кэт. – Он все время напевает эту песню, и я не уверена, что он знает кличку еще хоть одной лошади!

– А вот и знаю! – запротестовал дядя Джордж. – Буцефал, Пегас, Черная Бесс.

Я засмеялся:

– Почему же вы тогда подарили племяннице скаковую лошадь?

Дядя Джордж открыл рот и опять закрыл, моргнул, потом сказал:

– Я думал, пусть она познакомится на скачках с молодыми людьми. У нее здесь нет компании. Мне кажется, что мы воспитали ее чересчур замкнуто.

Тетя Дэб, которой наскучило молчать, пока речь шла о лошадях, теперь снова вступила в беседу.

– Глупости, – возразила она резко. – Кэт воспитывали так же, как меня, значит правильно. В нынешние времена девушкам дают слишком много свободы, и это кончается тем, что они убегают с охотниками за приданым или гуляками отвратительного происхождения. Девушки нуждаются в строгости и постоянном руководстве, если они хотят оставаться леди и составить обдуманную партию в замужестве.

Тетя Дэб, по крайней мере, смилостивилась настолько, что, говоря это, не смотрела на меня. Вместо этого она нагнулась вперед и погладила спящую таксу.

Дядя Джордж с усилием переменил тему разговора и спросил меня, откуда я родом.

– Из Южной Родезии, – ответил я.

– Правда? – удивилась тетя Дэб. – Как интересно! И ваши родители намерены жить там постоянно? – Это был деликатный способ выяснения общественного положения.

– Они оба родились там, – ответил я.

– И они не собираются навестить вас в Англии? – спросил дядя Джордж.

– Моя мать умерла, когда мне было десять лет. Отец, может, когда-нибудь и приедет, если не будет чересчур занят.

– Чересчур занят – чем? – спросил дядя Джордж, заинтересовавшись.

– Он торговец, – сказал я, отвечая на такой вопрос с обычной сдержанностью. «Торговец» могло означать что угодно, начиная от старьевщика и кончая тем, чем был мой отец в действительности, – главой крупнейшего объединенного торгового концерна Федерации. И дядя Джордж, и тетя Дэб явно были не удовлетворены моим ответом, но я не стал ничего к нему добавлять. Тетю Дэб смутило и рассердило бы, если бы я выложил перед ней правду о моем происхождении и видах на будущее после того, как она прочитала мне свою маленькую лекцию о жокеях. Во всяком случае, я не мог этого сделать из-за Дэна. Он столкнется с социальным высокомерием тети Дэб, не имея тех средств защиты, которые я мог бы при желании применить, а я определенно не считал себя достойнее его.

Вместо этого я выразил восхищение тем, как расположены розовые узоры на обитых белыми панелями стенах. Это очень понравилось тете Дэб и вызвало ироническую улыбку дяди Джорджа.

– Наших предков мы держим в столовой, – проронил он.

Кэт встала.

– Я покажу Алану его комнату, – сказала она.

– Вы приехали на машине? – спросил дядя Джордж. Я кивнул. Он обратился к Кэт: – Тогда, моя дорогая, скажи Калбертсону, чтобы он поставил машину мистера Йорка в гараж.

– Хорошо, дядя Джордж, – откликнулась Кэт.

Когда мы пересекали холл, направляясь за моим чемоданом, Кэт сказала:

– У шофера дяди Джорджа фамилия вовсе не Калбертсон. Его зовут просто Хиггинс или что-то в этом роде. Дядя Джордж прозвал его Калбертсоном по фамилии автора популярного учебника игры в бридж, потому что он играет в бридж, и мы все тоже стали играть в бридж, а Калбертсон теперь совсем оставил это занятие. Поймите дядю Джорджа, – добавила Кэт, смеясь. – Каково это – иметь шофера, играющего в бридж!

– И дядя Джордж тоже играет в бридж?

– Нет, он не любит карты и игры такого рода. Он говорит, что в этих играх слишком много правил. Он говорит, что не хочет изучать эти правила и потом еще стараться их соблюдать. Я думаю, бридж со всеми его условностями свел бы его с ума. Тетя Дэб играет вполне прилично, но нисколько не увлекается игрой.

Я вынул чемодан из машины. Мы повернули обратно.

Кэт спросила:

– Почему вы не сказали тете Дэб, что вы жокей-любитель и что вы богатый человек и все такое?

– А вы почему не сказали? – спросил я.

Она смутилась:

– Потому… потому, что я…

Она не могла назвать истинную причину, поэтому я сказал сам:

– Из-за Дэна?

– Да, из-за Дэна. – Ей явно было неудобно.

– Что ж, вы поступили правильно, – произнес я спокойно. – Вот за это вы мне и нравитесь. – Я поцеловал ее в щеку, она засмеялась и взбежала по лестнице.

После обеда, за которым тетя Дэб произнесла не более трех слов, я получил разрешение в воскресенье повезти Кэт кататься.

Утром тетя Дэб отправилась в церковь, и мы с Кэт ее сопровождали; до церкви была целая миля, и Калбертсон отвез нас туда в хорошо начищенном «даймлере». По требованию тети Дэб я сидел рядом с шофером, а она с Кэт на заднем сиденье.

Пока мы стояли на дорожке, ожидая выхода тети Дэб, Кэт объясняла мне, что дядя Джордж никогда не ходит в церковь.

– Он проводит большую часть времени в своем кабинете. Это маленькая комната рядом с той, где мы завтракаем, – сказала она. – Там он целыми часами разговаривает по телефону со своими друзьями, там он пишет трактат, или монографию, или что-то в этом роде – кажется, о краснокожих индейцах. Он выходит оттуда, только когда его зовут к столу или если что-то случилось.

– Тете Дэб, наверное, скучно, – предположил я, любуясь тем, как мартовское солнце освещает чудесную линию рта и бросает красноватые отблески на ресницы Кэт.

– О, раз в неделю он возит ее в Лондон. Там она делает прическу, листает журналы о Британском музее, потом они обедают у Рица или в каком-нибудь таком же душном месте, затем отправляются на дневной концерт или на выставку. Очень развратная программа, правда? – проговорила Кэт с дразнящей улыбкой.

После обеда дядя Джордж пригласил меня к себе в кабинет, чтобы показать то, что он называл своими трофеями. Это была коллекция предметов, принадлежавших разным варварским племенам. Насколько я мог судить, такая коллекция могла бы стать украшением небольшого музея.

Оружие, драгоценности, глиняная утварь, предметы религиозного ритуала – все это было снабжено ярлычками и расположено на полках в стеклянных ящиках, которыми были уставлены три стены кабинета. Я разглядывал вещи из Центральной Африки, с Полинезийских островов, из Скандинавии, из Новой Зеландии. Интересы дяди Джорджа распространялись на весь земной шар.

– Я изучаю в течение некоторого времени какой-нибудь один народ, – объяснил он. – Это дает гарантию от праздности, с тех пор как я ушел в отставку, и я нахожу это увлекательным. Знаете ли вы, например, что на островах Фиджи мужчины откармливали женщин, а потом съедали их?

Его глаза блестели, и у меня явилось подозрение, что удовольствие, которое он получал от изучения первобытных племен, частично заключалось в любовании их примитивной жестокостью. Может быть, он нуждался в духовном противоядии всем этим обедам у Рица и дневным концертам.

Я спросил:

– Какой народ вы изучаете сейчас? Кэт говорила мне что-то о краснокожих индейцах…

Казалось, ему было приятно, что я проявляю интерес к его хобби.

– Да, я делаю обзор истории древних народов, населявших Америку, и североамериканские индейцы были последним предметом моих занятий. Вот здесь их шкаф.

Он провел меня в дальний угол. Коллекция перьев, бус, ножей и стрел была до смешного похожа на реквизит в вестернах, но я не сомневался, что здесь все было подлинное. А в центре висел клок черных волос с болтающимся под ним лоскутом высохшей кожи. Внизу был наклеен ярлык: «Скальп». Я обернулся и поймал взгляд дяди Джорджа, смотревшего на меня со скрытым удовольствием. Он перевел глаза на полку.

– О да, – сказал он. – Этот скальп настоящий. Ему примерно сто лет.

– Интересно, – сдержанно произнес я.

– Я посвятил североамериканским индейцам целый год, потому что среди них так много разных племен, – продолжал он. – Но сейчас я перешел на Центральную Америку. Потом я займусь Южной. Инки, фуэги и прочее. Я, конечно, не ученый, в экспедиции не езжу, но иногда пишу статьи для разных изданий. В данное время я работаю над серией статей. Они будут опубликованы в «Большом еженедельнике для мальчиков». – По его толстым щекам было видно, что он беззвучно смеется какой-то великолепной шутке, понятной лишь ему одному. Потом он двинулся обратно к двери.

Я последовал за ним и остановился возле большого письменного стола мореного дуба, на котором помимо двух телефонов и серебряного письменного прибора лежали картонные папки с наклеенными на них бледно-голубыми ярлыками с надписями: «Арафо», «Чероки», «Сиу», «Навахо» и «Могаук». Отдельно от них лежала папка, обозначенная: «Майя». Я лениво протянул руку, чтобы открыть ее, потому что я никогда не слышал о таком североамериканском племени. Но пухлая рука дяди Джорджа тяжело опустилась на эту папку, не позволяя ее раскрыть.

– Я только что начал работать над этой народностью, – пояснил он извиняющимся тоном, – и здесь еще нет ничего стоящего внимания.

– Я никогда не слыхал о таком племени, – сказал я.

– Это были индейцы Центральной, а не Северной Америки, – сообщил он любезно. – Они, знаете ли, разбирались в астрономии и математике. Очень цивилизованные люди. Я нахожу их восхитительными! Они открыли упругое свойство каучука и делали из него мячи задолго до того, как он стал известен в Европе. В данный момент я изучаю их войны. Я пытаюсь узнать, что они делали со своими военнопленными. Некоторые из их фресок изображают пленных, молящих о пощаде. – Он замолчал, его глаза смотрели на меня в упор изучающим взглядом. – Не хотите ли помочь мне привести в соответствие различные полученные мною справки? – спросил он.

– Видите ли… – начал я.

Дядя Джордж улыбнулся.

– Я и не предполагал, что вы захотите, – сказал он. – Без сомнения, вы предпочтете повезти Кэт кататься.

Поскольку я не знал, как отнесется к такому варианту тетя Дэб, слова дяди Джорджа были для меня подарком.

В три часа мы с Кэт уже шли к большому гаражу позади дома, после того как тетя Дэб ворчливо дала согласие на наше отсутствие за вечерним чаем.

– Помните, в тот вечер, когда мы танцевали с вами, я рассказал, как погиб Билл Дэвидсон? – произнес я небрежно, помогая Кэт открыть дверь гаража. – Помните?

– Разве я могла забыть такое?

– А вы никому не говорили об этом на следующее утро? Конечно, тут нет никакого секрета, просто я очень хотел бы знать, не говорили ли вы с кем-нибудь.

Кэт сморщила нос:

– Точно не помню, но, по-моему, не говорила. Разумеется, только тете Дэб и дяде Джорджу за завтраком. Никого больше я припомнить не могу. Я же не думала, что это тайна. – Ее голос к концу фразы повысился, так что она прозвучала вопросом.

– Да не было тут никакой тайны, – успокоил я ее. – Скажите, а что делал дядя Джордж до того, как выйти в отставку и заняться антропологией?

– В отставку? – переспросила она. – О, это одна из его шуток. Он оставил дела, когда ему было тридцать лет, как только получил от отца гигантское наследство. С тех пор каждые два-три года они с тетей Дэб отправлялись по свету собирать все эти мерзкие реликвии, которые он вам показывал в своем кабинете. Что вы о них думаете?

Я не смог скрыть свое отвращение. Она засмеялась и сказала:

– Я того же мнения. Но я не дам ему это заподозрить, он так увлечен ими!

Гараж был перестроен из большого амбара. Там было достаточно места для четырех машин, стоящих в ряд: «даймлер», новенький кремовый автомобиль с откидным верхом, мой «лотос», а несколько в стороне – старинный черный лимузин с мотором в восемь лошадиных сил. Все машины, включая мою, были безукоризненно отполированы. Калбертсон был добросовестным работником.

– Этим старым рыдваном мы пользуемся, когда надо что-нибудь купить в деревне. Кремовая – это моя. Дядя Джордж подарил мне ее, когда я вернулась в прошлом году из Швейцарии. Правда, восхитительная? – Кэт любовно погладила машину.

– Может быть, мы возьмем вашу машину вместо моей? Мне бы это было очень приятно, если только вы не против, – сказал я.

Она обрадовалась. Повязав на голову голубой шелковый шарф, она опустила верх машины, вывела ее из гаража, и мы двинулись по подъездной дорожке за ворота, а на шоссе Кэт повернула к деревне.

– Куда мы поедем? – спросила она.

– Давайте в Стейнинг, – предложил я.

– Странное место вы выбираете, – сказала Кэт. – А как насчет моря?

– Мне нужно навестить одного фермера, это около Стейнинга. Спросить его насчет лошадиного фургона, – объяснил я. И выложил ей, как эти ребята в лошадином фургоне убеждали меня не задавать вопросов по поводу смерти Билла. – Ну вот, а фургон принадлежит фермеру из Вашингтона, – закончил я. – Это около Стейнинга. И я хочу его спросить, кто нанимал у него фургон в прошлую субботу.

– Господи! – воскликнула Кэт. – Как интересно! – И она повела машину немного быстрее.

Я сидел рядом и любовался ею. Прекрасный профиль, голубой шарф, развевающийся по ветру, выбившаяся из-под него прядь волос, вишнево-красные, красиво очерченные губы. Она могла разбить сердце любому.

До Вашингтона было всего десять миль. Мы въехали в деревню и остановились. Я спросил у детей, возвращавшихся из школы, где живет фермер Лоусон.

– Вон там! – показали нам малыши.

Это оказалась зеленая крепкая ферма со старым прочным домом и новеньким амбаром голландского типа, возвышавшимся позади него.

Кэт въехала во двор и остановилась. Мы вылезли из машины и через садовую калитку двинулись к дому. Послеобеденные часы в субботу – это, конечно, не лучшее время для посещения фермера, который наслаждается своим единственным за неделю свободным днем, но делать было нечего.

Мы позвонили. Нам долго не открывали, но наконец дверь отворилась. Моложавый красивый человек с газетой в руках вопросительно смотрел на нас.

– Могу я поговорить с мистером Лоусоном? – спросил я.

– Я Лоусон, – заявил он и зевнул.

– Это ваша ферма?

– Да. А чем я могу быть вам полезен? – Он снова зевнул.

Я сказал, что, насколько мне известно, у него есть лошадиный фургон, который он сдает внаем. Он потер нос большим пальцем, разглядывая нас. Потом сказал:

– Фургон очень старый. И вопрос – когда он вам понадобится.

– Вы разрешите осмотреть его? – спросил я.

– Да, – сказал он. – Подождите минутку.

Он вошел в дом. Мы услышали, как он позвал кого-то и женский голос ему ответил. Потом он вышел уже без газеты.

– Сюда. – Он показал дорогу.

Фургон стоял под открытым небом, прикрытый только сеном. АРХ 708 – мой старый знакомый.

Я сказал Лоусону, что, вообще-то, не собираюсь нанимать его фургон, а только хочу узнать, кто арендовал его восемь дней назад. Увидев, что этот вопрос показался ему чрезвычайно странным и что он собирается выставить нас со двора, я объяснил ему, зачем мне это нужно.

– Не может быть, чтобы это был мой фургон, – возразил он сразу.

– Ваш, – сказал я.

– Я его никому не сдавал восемь дней назад. Он стоял здесь целый день.

– Он был в Мейденхеде, – упрямо повторил я.

Он долго смотрел на меня. Потом сказал:

– Если это правда, значит фургон брали без моего ведома. В конце недели я уезжал со всей семьей. Мы были в Лондоне.

– Сколько человек могло знать, что вы в отъезде? – спросил я.

Он засмеялся:

– Миллионов двенадцать, полагаю. Мы участвовали в телевизионной семейной программе в пятницу вечером. Моя жена, старший сын, дочь и я. Младшего сына не допустили, потому что ему только десять лет. Он был в ярости из-за этого. Моя жена ответила в ходе передачи, что в субботу мы все пойдем в зоопарк, а в воскресенье в Тауэр и что мы вернемся не раньше чем в понедельник.

Я вздохнул:

– А за сколько времени до этой телевизионной программы вы знали о ней?

– За несколько недель. В местной газете печаталось, что мы поедем туда. Меня это, правда, немного раздражало. Нехорошо, когда каждый бродяга в окрестностях знает, что ты уезжаешь. Конечно, у меня оставались мои работники, но, знаете, береженого Бог бережет.

– А вы не могли бы спросить их, не нанимал ли в то время кто-нибудь ваш фургон?

– Почему же, могу. Скоро время дойки, они сейчас все соберутся. Но я все-таки думаю, что вы ошиблись, неправильно запомнили номер.

– Есть у вас скаковой жеребец, – спросил я, – чистокровный, среднего веса, гнедой, белая звезда на лбу, с одним висящим ухом, хвост держит трубой?

Его скептицизм мгновенно исчез.

– Есть, – сказал Лоусон. – Он там, в конюшне.

Мы пошли и взглянули на скакуна. Это была та самая лошадь, которую Берт прогуливал перед фургоном.

– Конечно, ваши люди, когда задавали корм лошадям, должны были заметить, что этого гнедого нет на месте? – сказал я.

– Мой брат – он живет в миле отсюда – берет жеребца, когда ему вздумается. Должно быть, люди подумали, что в этот раз произошло то же самое. Я спрошу работников.

– Спросите их заодно, не находили ли они в фургоне галстук, – попросил я. – Мне он очень нравится, и я уплачу десять шиллингов, если мне его вернут.

– Спрошу, – сказал Лоусон. – Входите в дом и подождите.

Он провел нас через заднюю дверь в выложенную каменными плитками прихожую и дальше, в уютную гостиную с потертой мебелью. Затем он нас покинул. Были слышны голоса его жены и детей и звон чайных чашек. На столе мы увидели наполовину сложенную головоломку, на полу змеились рельсы игрушечной железной дороги.

Наконец Лоусон вернулся.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но работники действительно решили, что жеребца взял мой брат, и никто из них не обратил внимания на то, что фургона нет на месте. И вашего галстука они тоже не видели. Когда пропадает что-нибудь не из их собственности, они слепы, как кроты.

Все-таки я поблагодарил его за участие, а он попросил, чтобы я сообщил ему, если узнаю, кто брал фургон.

Мы с Кэт поехали к морю.

Она сказала:

– Не очень обнадеживающее начало, вам не кажется? Взять этот фургон мог кто угодно.

– Это должен быть кто-то, знавший, где он находится, – заметил я. – Именно поэтому кому-то и пришла идея им воспользоваться. Если бы этот кто-то не знал, что фургон легко угнать, он нашел бы другой способ передать мне свое сообщение. Могу сказать наверняка, что один из людей фермера знает больше, чем говорит. Бумажка в десять фунтов – и он притворился слепым, когда брали фургон, да еще завел туда лошадь для правдоподобия. Естественно, что он не спешит признаться в этом Лоусону.

– Ладно, не обращайте внимания, – проговорила Кэт легкомысленно. – Может быть, Лоусон не имеет ко всему этому никакого отношения. Хотя было бы потрясающе, если бы он оказался главарем целой банды! Вас тогда стукнули бы по голове рукояткой пистолета, засунули в мешок с цементом и бросили в море, а меня привязали бы к рельсам перед идущим тепловозом.

Я засмеялся.

– Если бы я думал, что он главарь банды, я бы не взял вас с собой.

Она взглянула на меня:

– Берегитесь! Как бы вам не превратиться в сладенького, заботливого старичка, как дядя Джордж. Он никогда не позволял тете Дэб переживать самое крошечное неудобство, не то что опасность! Я думаю, поэтому ее и не коснулась современная жизнь.

– Что же, вы считаете, что опасности не следует избегать? – спросил я.

– Конечно. Если предстоит что-нибудь действительно серьезное, плевать на опасность. – Она сделала широкий жест рукой, чтобы проиллюстрировать свою беззаботность, и тут же позади нас оглушительно заревела автомобильная сирена. Человек в обогнавшем нас автомобиле с удивлением смотрел на Кэт, очевидно не понимая, какой она подавала ему сигнал. Девушка засмеялась.

Кэт свернула к морю и повела машину по прибрежной дороге на восток. На нас пахнуло сильным и свежим запахом соли и морских водорослей. Мы миновали пригороды Вортинга, целые акры, застроенные новенькими бунгало, электростанции Шорхэма, Саусвика и Портслэйда, степенные фасады Хоува и наконец выехали на длинную прогулочную дорогу Брайтона. Кэт лихо притормозила на одной из городских площадей и остановила машину.

– Пойдемте к морю, – сказала она. – Я люблю море.

Мы перешли через дорогу, спустились по нескольким ступенькам и, пробравшись через полосу гальки, вышли на песчаный пляж. Кэт сняла туфли и высыпала из них мелкие камешки. Солнце пригревало. Мы медленно брели по пляжу, перепрыгивая через волнорезы, потом повернули назад. Это был божественный день!

Когда мы, держась за руки, приближались к машине Кэт, я вдруг заметил, что она остановила ее в какой-нибудь сотне ярдов от отеля «Плаза», к которому десять дней назад я подвез Клиффорда Тюдора.

И сам Тюдор – легок на помине, подумал я, – стоял на ступеньках отеля, разговаривая со швейцаром в ливрее. Даже на таком расстоянии нельзя было не узнать его огромную фигуру, его темную кожу, величественную посадку головы.

Прежде чем мы подошли к машине Кэт, нас обогнало такси и остановилось у входа в отель. Это была черная машина с желтыми щитками на дверцах, и на этот раз я легко прочел название: «Маркони». Я взглянул на шофера и успел увидеть его профиль, когда он проезжал мимо. У него был большой нос и выпуклый подбородок. Я никогда не видел его раньше.

Клиффорд Тюдор бросил швейцару несколько слов, пересек мостовую и сел в такси, даже не сказав, куда везти. Такси тут же отъехало.

– На что вы засмотрелись? – спросила Кэт, когда мы уже стояли возле ее машины.

– Ничего особенного, – ответил я. – Расскажу, если выпьете со мной чаю в «Плазе».

– Это скучная дыра, – сказала она. – Тете Дэб она нравится.

– Еще немножко детектива, – посулил я.

– Тогда ладно. Увеличительное стекло прихватили? А собаку-ищейку?

Мы вошли в отель. Кэт сказала, что пойдет привести в порядок прическу. Пока ее не было, я спросил девушку за столом администратора, где мне найти Клиффорда Тюдора.

– Боюсь, что вы упустили его, – сказала она. – Он только что уехал.

– Он часто приезжает? – спросил я.

Девушка удивленно посмотрела на меня.

– Я думала, вы знаете. Он член правления, один из основных пайщиков. Фактически, – добавила она с замечательной откровенностью, – он владелец отеля, и его слово значит здесь больше, чем слово управляющего. – По ее голосу и интонациям было ясно, что она полностью поддерживает мистера Тюдора.

– А своя машина у него есть? – спросил я.

Это был очень странный вопрос, но она охотно принялась болтать по этому поводу:

– У него чудесная большая машина с мощным мотором. Классная штука! Но он, конечно, ею не пользуется. В основном он ездит в такси. Это очень удобно, честное слово! Вы звоните в их контору, они вызывают по радио ближайшую машину, и вы не успеваете глазом моргнуть, как она уже подъезжает к вам. У нас все гости пользуются этими такси…

– Мэвис!

Моя разговорчивая собеседница мгновенно замолчала и оглянулась с виноватым видом. В комнату администратора вошла суровая девица лет тридцати.

– Спасибо, Мэвис, что подменила меня. Можешь идти, – сказала она.

Мэвис бросила мне игривый взгляд и исчезла.

– Да, сэр, чем могу быть полезна? – Администраторша была достаточно вежлива, но явно не относилась к типу служащих, которые сплетничают по поводу своих нанимателей.

– Э… можем мы выпить здесь чашку чаю?

Она взглянула на часы:

– Поздновато для чая. Пройдите в зал, официант обслужит вас.

Кэт с отвращением посмотрела на появившиеся перед нами бутерброды с рыбой.

– Вот она – одна из опасностей работы детектива, – сказала она, осторожно откусывая от бутерброда. – Что вы узнали?

Я ответил, что делать выводы еще рано, но меня интересуют любые подробности о такси с желтым щитком и о Билле Дэвидсоне, а Клиффорд Тюдор самым непосредственным образом связан с этими машинами и с Биллом Дэвидсоном.

– Ну, не думаю, чтобы тут было что-нибудь общее, – проронила Кэт, доедая свой бутерброд, но отказываясь от второго.

Я вздохнул:

– Я тоже этого не думаю.

– И что же дальше?

– Если бы мне только узнать, кто хозяин этих такси со щитками…

– Давайте позвоним им и спросим, – предложила Кэт, вставая. Она пошла к телефону и нашла номер в справочнике. – Позвоню я, – решила она. – Скажу, что у меня есть жалоба и что я хочу сообщить ее непосредственно владельцу этих машин.

Она позвонила в контору такси и устроила ужасающую сцену, требуя, чтобы ей назвали имена и домашние адреса владельцев, управляющих и юристов этой фирмы. Наконец она положила трубку и с негодованием посмотрела на меня.

– Они не пожелали сообщить мне ни слова! – заявила Кэт. – Ну, должна вам сказать, терпеливый же человек со мной разговаривал! Он не обижался, а ведь я ему просто грубила. Все, что он повторял: «Пожалуйста, отошлите нам вашу жалобу со всеми подробностями, и мы во всем разберемся». Он сказал, что не в обычаях фирмы раскрывать имена владельцев и у него нет на это полномочий. Он не отступил ни на дюйм!

– Ничего. А вы ловко действовали, Кэт! Признаться, я и не ожидал, что они вам что-нибудь скажут. Знаете, это наводит на одну мысль…

Я позвонил в мейденхедскую полицию и попросил к телефону инспектора Лоджа. Мне сказали, что он ушел, и спросили, не желаю ли я оставить сообщение. Я пожелал.

– Это говорит Алан Йорк. Спросите инспектора Лоджа, не может ли он выяснить, кто является владельцем или управляющим таксомоторами «Маркони» в Брайтоне? Он знает, в чем дело.

Голос из Мейденхеда ответил, что завтра утром инспектору Лоджу все будет передано, но он не может утверждать, что инспектор Лодж предпримет требуемое мною расследование. Дивный бюрократический жаргон! Я поблагодарил и повесил трубку.

Кэт стояла рядом со мной в телефонной будке. От нее исходил нежный аромат цветочных духов. Я нежно поцеловал ее. Губы ее были мягкими, сухими и сладкими. Она положила мне руки на плечи, и я поцеловал ее еще раз.

Кто-то открыл дверь будки и засмеялся, увидев нас:

– Извините, я хотел позвонить.

Мы смущенно вышли из будки.

Я взглянул на свои наручные часы – почти половина седьмого.

– К которому часу ждет нас тетя Дэб? – спросил я.

– Обед в восемь. Успеем, – сказала Кэт. – Давайте побродим по переулкам и заглянем в антикварные лавки.

Мы гуляли по переулкам Брайтона, останавливаясь перед каждой ярко освещенной витриной и восхищаясь тем, что в них выставлено. И еще мы иногда останавливались на углу улочек, чтобы в сгущающихся сумерках продолжить поцелуй, прерванный в телефонной будке. Поцелуи Кэт были нежными и невинными. У нее не было никакого опыта, и, хотя ее тело трепетало в моих объятиях, в этом не было страсти, не было желания.

В конце одного из переулков, когда мы размышляли, идти ли нам дальше, за нашей спиной неожиданно вспыхнули яркие огни. Хозяин бара «Голубой утенок» открывал свое заведение. Оно показалось нам уютным.

– Как насчет того, чтобы выпить по рюмочке перед возвращением? – предложил я.

– Чудесно! – сказала Кэт.

И вот таким случайным образом мы совершили самый решительный шаг в нашем расследовании.

Мы вошли в бар «Голубой утенок».