Челтенхемский национальный фестиваль конного спорта открывался во вторник, второго марта.

Предстояли три дня скачек высшего класса, и в конюшни собрали лучших в мире скаковых лошадей. Их перевозили из Ирландии на пароходах и самолетах; здесь были отливающие золотом гнедые скакуны, получившие уже кучи призов и кубков по ту сторону Ирландского моря. В Глостершире скапливались фургоны, перевозившие лошадей из Шотландии, из Кента, из Девоншира, отовсюду. Они везли победителей Большого национального приза, чемпионов стипль-чеза, мастеров гандикапа, блистательных скакунов – это была элита скаковых лошадей.

Рассчитывая на четыре большие скачки в течение трех отведенных на это дней, сюда устремились все жокеи-любители, которые могли выпросить, одолжить или купить на это время скаковую лошадь. Скакать в Челтенхеме было великой честью, а выиграть – незабываемым событием. Жокеи-любители ждали этого фестиваля со страстным нетерпением.

И только Алан Йорк не испытывал этого страстного нетерпения, когда ставил свой «лотос» на стоянку. Я не мог бы этого объяснить и сам, но почему-то ни шум собирающейся толпы, ни полные ожидания лица, ни бодрящий холодок солнечного мартовского утра, ни перспектива скакать на трех хороших лошадях – абсолютно ничто меня не трогало.

У главных ворот я нашел продавца газет, с которым разговаривал тогда в Пламптоне. Это был коротенький плотный кокни с большими усами и веселым нравом. Он увидел, как я вхожу, и протянул мне газету.

– Привет, мистер Йорк, – сказал он. – Нравится вам ваша сегодняшняя лошадка?

– Можете поставить на нее какую-нибудь мелочь, но не последнюю рубашку. Следует принять в расчет ирландца.

– Ну, вы его сделаете, будьте спокойны!

Я подождал, пока он продаст газету пожилому человеку с огромным полевым биноклем. Потом спросил:

– Вы помните драку таксистов в Пламптоне?

– Разве такое забудешь? – Он просиял.

– Вы мне сказали, что одна группа была из Лондона, а другая – из Брайтона.

– Правильно.

– А какая откуда? – спросил я. Он удивленно посмотрел на меня. Я повторил: – Какая именно группа была из Лондона, а какая из Брайтона?

– А, понимаю! – Он продал газету двум пожилым дамам в плотных твидовых костюмах и гольфах из грубой шерсти и дал им сдачу. Затем повернулся ко мне. – Значит, откуда была какая группа? Гм… Понимаете, я часто вижу этих ребят, но они необщительный народ. Они с нами не разговаривают. Это вам не то что шоферы-частники. Брайтонских я бы сразу узнал по виду, понимаете? – Он прервался, чтобы закричать во всю силу легких: – Экстренный дневной выпуск! – И в результате продал еще три газеты. Я терпеливо ждал.

– Как вы их узнаете? – спросил я.

– По лицам, конечно. – Он явно счел мой вопрос дурацким.

– А какие у кого лица? Вы можете описать?

– Разные лица.

– Можете вы описать хотя бы одного? – спросил я.

Он задумался, щуря глаза и теребя свои усы.

– Хотя бы одного… Да, есть там один заметный парень, такой безобразный, с глазами как щелочки. Я бы не рискнул сесть в его такси. Я думаю, вы его сразу узнаете по волосам. Они у него растут почти до бровей. Чудной парень. А на что он вам сдался?

– Мне он не нужен, – сказал я. – Просто я хочу знать, откуда он.

– Этот из Брайтона. – Продавец радостно улыбнулся мне. – И еще там есть один, я его часто вижу. Молодой парень с бакенбардами. Вечно чистит ногти ножом.

– Большое спасибо, – сказал я и дал ему фунтовую бумажку. Его улыбка стала еще шире, и он засунул деньги во внутренний карман.

– Счастья вам, сэр, – сказал он.

Я отошел от него, но крик «Экстренный дневной выпуск!» продолжал звенеть у меня в ушах. Я направился в весовую, размышляя над полученной информацией. Значит, мои похитители из Брайтона. Тому, кто посылал их, не пришло в голову, что я видел их раньше и смогу их отыскать.

Погруженный в свои мысли, я наконец услышал, что говорит мне Пит Грегори:

– …У них был прокол, но все-таки они добрались сюда, а это главное. Ты что, не слушаешь, Алан?

– Да, извини, Пит, думал кое о чем.

– Думал? Я рад, что ты это умеешь, – заявил Пит и громогласно захохотал. При всем его уме и проницательности чувство юмора у него пребывало в самом зародыше. Всякого рода школьные шутки казались ему верхом остроумия, но все к этому привыкли.

– Как Палиндром? – спросил я. Это была моя лучшая лошадь на сегодня.

– Великолепно. Так вот, я говорю, у них был прокол… – Он замолчал в полной растерянности. Он терпеть не мог повторяться. – Ну ладно, хочешь пойти в конюшню поглядеть на него?

– Да, пожалуй, – согласился я.

Мы вошли в конюшню. Пит должен был пойти со мной: правила безопасности были очень жесткими. Даже владельцы лошадей не имели права входить к ним без поручительства тренера. Конюхи предъявляли при входе пропуска с фотокарточками. Все это делалось для того, чтобы лошадей не накачали допингом или не испортили.

Я погладил своего скакуна, стоявшего в стойле, красивого восьмилетнего с черными подпалинами гнедого жеребца, и дал ему кусочек сахару. Пит неодобрительно поцокал языком и сказал:

– Только не перед скачкой! – Словно нянька, поймавшая своего воспитанника, когда тот уплетал сласти перед обедом. Я усмехнулся. На этот счет Пит был до смешного педантичен.

– Сахар придаст ему сил, – сказал я, скармливая Палиндрому еще кусок и восторженно рассматривая его. – Выглядит он чудесно.

– Он выиграет скачку, если ты все правильно рассчитаешь, – уверенно произнес Пит. – Не спускай глаз с того ирландца. Он попытается обставить вас всех, он сделает рывок, когда вы войдете в воду, чтобы оказаться на шесть корпусов впереди, когда начнется подъем. Я много раз видел, как он это делал. Он заставлял всех бешено гнаться за ним в гору, растрачивая запас сил, который нужен для финиша. Так что ты или делай рывок вместе с ним и поднимайся на холм с его скоростью, но не быстрее, или дай ему спокойно уйти вперед на подъеме и обгоняй на спуске. Ясно?

– Абсолютно, – заверил я. Что бы ни думали о шутках Пита, но его советы по поводу заезда были поистине неоценимы, и я многим был ему обязан.

Я в последний раз погладил Палиндрома, и мы вышли во двор. Благодаря принятой здесь системе безопасности это было самое спокойное место на ипподроме.

– Скажи, Пит, не было у Билла каких-нибудь неприятностей? – брякнул я без всякой подготовки.

Он не торопясь запер бокс Палиндрома, потом медленно повернулся ко мне и так долго стоял, глядя на меня без всякого выражения, что я начал сомневаться, слышал ли он мой вопрос.

Наконец он проронил:

– Это громко сказано – неприятности. Ну, кое-что было…

– Что? – спросил я, когда он снова замолчал.

Но вместо ответа он сказал:

– А с чего ты взял, что они могли быть, неприятности?

Я рассказал ему о проволоке. Он слушал спокойно, без удивления, но его серые глаза были суровы.

Он спросил:

– Почему никто не слышал об этом раньше?

– Я все рассказал сэру Кресвеллу Стампу и полиции, но так как проволока исчезла, у них не было никаких вещественных доказательств, и они бросили это дело.

– А ты не бросил? – сказал Пит. – Не то чтобы я в осуждение, ты не подумай, просто мало чем могу помочь. Было вот что… Билл рассказывал про какой-то смехотворный звонок по телефону. Но я не очень-то слушал, голова вечно занята лошадьми, сам понимаешь. Что-то ему говорили насчет того, что его Адмирал упадет… Билл решил, что это чья-то глупая шутка, а я не стал переспрашивать. Я не думал, что это важно. Когда Билл погиб, я было подумал: странно, может, тут и вправду что-то есть. Я тогда спросил тебя, но ты сказал, что не заметил ничего особенного… – Его голос задрожал и прервался.

– Да, жаль, – вздохнул я. Потом спросил: – А когда он заговорил об этом телефонном звонке – незадолго до этого случая?

– Последний раз я общался с ним в пятницу утром, как раз перед моим отлетом в Ирландию. Вот тогда это и было. Я позвонил ему, чтобы сказать, что Адмирал готов к завтрашней скачке в Мейденхеде.

Мы пошли назад, к весовой. Под влиянием какого-то импульса я спросил:

– Пит, случается тебе ездить в брайтонских такси? – Я знал, что он нездешний.

– Случается, но не часто, – ответил он. – А что?

– Да есть там два-три шофера, с которыми я хотел бы потолковать, – объяснил я, но не прибавил, что с каждым в отдельности и где-нибудь в темном закоулке.

– Насколько я знаю, в Брайтоне несколько таксомоторных компаний, – сказал он. – Если тебе нужен какой-то определенный шофер, лучше всего идти на станцию. Они там выстраиваются к лондонским поездам. – И больше он уже ничего не слышал – мимо нас повели в паддок ирландскую лошадь для первой скачки.

– Это Коннемара Пэл, провалиться мне на этом месте! – воскликнул Пит с завистью. – Уж как я уговаривал одного моего знакомого купить этого жеребца! Но за него запросили восемь тысяч, а упрятан он был в каком-то полуразрушенном сарае за свинарником, и мой слишком умный владелец не пожелал платить такие деньги. А теперь погляди на него! В Лупардстауне на второй день Рождества он выиграл скачку для молодняка, обогнав всех на двадцать корпусов! И после этого он не задул бы своим дыханием даже свечи! Лучшая лошадь из молодняка, какую мы только можем видеть в этом году! – Мысли Пита вошли в привычную колею, и всю дорогу до весовой мы продолжали говорить об ирландских лошадях.

Я еле разыскал Клема, который был по горло завален работой. Я убедился, что мое снаряжение в полном порядке и что он знает, сколько я должен весить, чтобы скакать на Палиндроме.

Кэт сказала мне, что не приедет в Челтенхем, поэтому я пошел на поиски самого лучшего, что мне оставалось, – новостей о ней.

Вешалка и часть скамейки, принадлежащие Дэну, находились в меньшей из двух раздевалок, второе место от гудящей печки – верный признак того, что он был восходящей звездой на жокейском небосклоне. По неписаным законам таким ребятам предоставлялись самые теплые места, а новичкам оставалось щелкать зубами на сквозняке у дверей.

Дэн был в сорочке и трусах и натягивал чулки. В каждом чулке была дыра, и оба его больших пальца комично выглядывали наружу. У него были длинные, узкие ступни и такие же длинные, узкие, изящные и сильные руки.

– Тебе хорошо смеяться, – сказал Дэн. – А вот на мой размер чулки не выпускают…

– Скажи, чтобы Вальтер связал тебе на заказ, – посоветовал я. – У тебя трудный день?

– Три заезда, включая скачку с препятствиями, – ответил Дэн. – Пит записал на эти призы половину своей конюшни. – Он усмехнулся. – Я мог бы тебе рассказать о семье Пенн, конечно, если тебя это интересует. С кого начинать? С дяди Джорджа, или с тети Дэб, или… – Он замолчал, натягивая шелковые брюки и скаковые сапоги. Его помощник Вальтер подал ему вязаную фуфайку и какой-то особенно противного розово-оранжевого цвета камзол. Тот, кто выбирал эти цвета, совершенно не думал о наезднике. – Или ты хочешь услышать что-нибудь о Кэт? – поинтересовался Дэн, натягивая поверх своего тошнотворного камзола непромокаемую куртку.

Раздевалка наполнялась, в нее втиснулись сверх всякого штата еще и ирландские жокеи, радостно возбужденные, говорившие оглушительно громко. Мы с Дэном перешли в весовую, которая тоже была переполнена, но там хоть можно было слышать друг друга.

– Дядя Джордж – настоящее сокровище, – сказал Дэн. – Я не хочу тебе о нем рассказывать, не буду портить впечатление, сам увидишь. Тетя Дэб для нас с тобой, приятель, достопочтенная миссис Пенн, тетя Дэб она только для Кэт. В ней есть какое-то холодное очарование, ненавязчиво внушающее, что она была бы с тобой грубо-пренебрежительна, не будь превосходно воспитана. Вначале она высказала мне свое неодобрение. Я думаю, она принципиально не одобряет все, имеющее отношение к скачкам, включая Поднебесного, дядю Джорджа и его идею насчет подарка Кэт ко дню рождения.

– Ну-ну, дальше, – торопил я его, чтобы он перешел к самой интересной части репортажа, пока кто-нибудь другой не ухватил его за пуговицу.

– Ах да, Кэт. Блистательная, неземная Кэт. Ты знаешь, строго говоря, ее имя Кэт Эллери, а вовсе никакая не Пенн. Это дядя Джордж добавил к ее фамилии дефис и свою фамилию, когда взял ее к себе. Он сказал, что так удобнее, чтобы у Кэт была его фамилия, это избавит ее от лишних разговоров. Что ж, правильно, – неторопливо проговорил Дэн, отлично понимая, как дразнит меня своей медлительностью. – Она шлет тебе сердечный привет.

Я почувствовал, что у меня потеплело на душе. В конце концов Челтенхемский фестиваль показался мне не таким уж плохим.

– Спасибо, – сказал я, безуспешно стараясь сдержать самодовольную улыбку, так и расплывавшуюся у меня на лице.

Дэн задумчиво смотрел на меня, но я опять перевел разговор на скачки и вдруг спросил его, не слышал ли он, чтобы Билл Дэвидсон упоминал о чем-нибудь, что ему показалось… ну, странным, что ли.

– Нет, не слыхал, – уверенно ответил он.

Я рассказал ему о проволоке.

– Бедняга Билл! – воскликнул Дэн. – Какая подлость!

– Если услышишь что-нибудь, что может иметь хоть какое-отношение…

– Немедленно передам тебе! – пообещал он.

Джо Нантвич налетел прямо на Дэна, словно не видел его. Остановившись, он не извинился, как сделал бы всякий на его месте, а отступил на шаг и двинулся в весовую. Его глаза были широко раскрыты, взгляд – пустой и бессмысленный.

– Пьян, – произнес Дэн брезгливо. – От него разит, будто из винной бочки.

– У него неприятности, – сказал я.

– У него их еще прибавится до вечера, когда кто-нибудь из распорядителей учует этот аромат.

Джо снова направился в нашу сторону. Действительно, его приближение сразу можно было почуять. Без всякого вступления он заговорил со мной:

– Я получил еще одну. – Он вытащил из кармана бумажку. Она была скомкана, а потом снова расправлена, но то, что написали на ней шариковой ручкой, было видно совершенно отчетливо. «Болингброк. На этой неделе», – говорилось там.

– Когда ты получил ее? – спросил я.

– Она лежала здесь, на столике для писем.

– Быстро же ты успел нагрузиться, – сказал я.

– Я не пьян, – возразил Джо с негодованием. – Просто сделал наспех пару глотков в баре напротив весовой.

Мы с Дэном одновременно подняли брови. В баре напротив весовой не было наружной стены, и пить там – все равно что на сцене, на виду у тренера, владельца лошади и распорядителя. Может быть, для жокея существовал более верный способ профессионального самоубийства, чем сделать наспех пару глотков в этом баре перед скачкой, но я лично такого способа не знал.

Джо икнул.

– Я думаю, глотки были двойные, – определил Дэн, улыбаясь. Он взял у меня записку и прочитал ее. – Что это значит – «Болингброк. На этой неделе»? Ты из-за этого в такой запарке?

Джо вырвал у него записку и сунул в карман. Кажется, он только сейчас понял, что Дэн все слышал.

– Не твое дело, – грубо бросил он.

Мне очень хотелось сказать ему, что это и не мое дело. Но он повернулся ко мне и произнес ноющим жалобным голосом:

– Что же мне делать?

– Ты скачешь сегодня? – спросил я.

– В четвертом и последнем заездах. Сегодня эти проклятые любители забрали себе полностью целых два заезда. Это же свинство – оставили нам, профессионалам, всего четыре, чтоб заработать на хлеб. Почему эти толстозадые джентльмены-наездники не отправятся к… – Он закончил грубой бранью.

Дэн расхохотался. Джо был не настолько пьян, чтобы не сообразить, что сел на своего конька, не подумав о слушателе. Самым ласковым голосом, на какой был способен, Джо добавил:

– Ну, Алан, ты же понимаешь, лично к тебе это не относится.

– Если ты при всем том, что думаешь о наездниках-любителях, хочешь моего совета, – сказал я, стараясь сохранить серьезное выражение лица, – иди и немедленно выпей три чашки крепкого черного кофе и потом старайся как можно дольше никому не попадаться на глаза.

– Нет, я говорю, что мне делать с этой запиской? – Джо был более толстокожим, чем дорожный чемодан.

– Не обращай на нее внимания, – сказал я. – По-моему, тебя просто разыгрывают. А может быть, тот, кто написал это, знает, что ты любишь топить горе в виски, и рассчитывает, что ты развалишься: стоит написать тебе угрожающее письмо – и ты готов, больше и делать ничего не надо. Чистая, бескровная и эффективная месть.

Мрачная мина на младенческом лице Джо стала постепенно переходить в упрямое, ослиное выражение, что было не менее противно.

– Никто от меня этого не добьется, – заявил он с воинственностью, которая, как я понимал, должна была уменьшиться вместе с содержанием алкоголя в его крови. Он вывалился из двери весовой – очевидно, в поисках черного кофе. Прежде чем Дэн успел спросить меня, что происходит, он получил увесистый удар по спине: это было дружеское приветствие Сэнди Мейсона, который презрительно посмотрел вслед Джо.

– Что с ним такое, с этим идиотом? – спросил он и тут же продолжил, не дожидаясь ответа: – Слушай, Дэн, будь другом, дай мне уйти вперед в первой скачке на этой лошади, которую мне подсунул Грегори. По-моему, я ее вижу первый раз. Похоже, ее владельцу понравились мои рыжие волосы. – Заразительный смех Сэнди заставил всех в весовой обернуться к нему с улыбкой.

– Ладно, – сказал Дэн.

Они принялись обсуждать детали, и я хотел уйти, но Дэн коснулся моей руки. Он спросил:

– Сказать им? Ну хоть Сэнди, например, о проволоке и о Билле?

– Говори, – ответил я. – Может случиться, ты что-нибудь разведаешь. Но только будь осторожен! – Я хотел было рассказать ему о предупреждении, которое получил в лошадином фургоне, но это была чересчур длинная история, и я ограничился тем, что сказал: – Помни, что этим насторожишь кое-каких людей и они могут пристукнуть тебя по ошибке.

Он удивленно взглянул на меня:

– М-да. Хорошо. Я буду осторожен.

Мы повернулись к Сэнди.

– Вы чего оба такие мрачные? Кто-нибудь увел шикарную брюнетку, по которой вы оба сохнете? – спросил Сэнди.

– Да вот думаем о Билле Дэвидсоне, – ответил Дэн, не обратив внимания на ехидную реплику.

– А чего о нем думать?

– Падение было подстроено. Над препятствием натянули проволоку. Алан видел ее.

Сэнди был поражен.

– Алан видел? – повторил он и вдруг, когда до него дошло наконец значение слов Дэна, воскликнул: – Но это же убийство!

Я привел доводы в пользу того, что задумано было вовсе не убийство. Карие глаза Сэнди глядели на меня, не мигая, пока я не кончил.

– Вроде ты и прав, – сказал он. – Ну и что ты собираешься делать?

– Попытаться раскопать, что за всем этим кроется, – ответил за меня Дэн. – И мы подумали, что ты можешь помочь. Ты не слышал ничего такого, что могло бы прояснить это дело? Я к тому, что люди часто болтают с тобой о всякой всячине.

Сэнди разгреб сильными загорелыми руками свои взлохмаченные рыжие волосы и почесал в затылке. Но и этот массаж не породил никаких блестящих мыслей.

– По большей части они мне рассказывают о своих девчонках или о том, какие делают ставки. А о майоре Дэвидсоне – нет, не было разговора. Мы не были с ним закадычными друзьями, потому что он думал, будто это я придержал лошадь одного из его приятелей. Ну что же, – добавил Сэнди со своей покоряющей улыбкой, – возможно, так оно и было. Во всяком случае, пару месяцев назад мы с ним крепко поговорили.

– Узнай, не слыхал ли чего кто-нибудь из твоих друзей-букмекеров, – попросил Дэн. – У них всегда ушки на макушке.

– Хорошо, – согласился Сэнди. – Я начну с этой новости, и посмотрим, что из этого выйдет. Только не сейчас, у меня ни минуты времени. Слушай, начинается первый заезд, и ты должен хоть что-нибудь рассказать мне об этой паршивой лошаденке, которую мне всучил Грегори. – Увидев, что Дэн колеблется, Сэнди начал настаивать: – Ну ладно, ну чего тебе скрывать? Уж если Грегори просит, чтобы я взял лошадь, значит это такая вонючка, что никакого разумного человека не уговоришь сесть на нее верхом, я же понимаю.

– У этой кобылы, – сказал Дэн, – мерзкая привычка налетать на препятствие, словно его не существует вовсе. Как правило, в результате она падает в канаву.

– Ну, спасибо, – проронил Сэнди, по-видимому ничуть не обескураженный. – Я ее взгрею так, что она забудет свои привычки. До скорого! – Он пошел в раздевалку.

Дэн посмотрел ему вслед.

– Еще не появилась на свет лошадь, которая сумеет напугать этого громилу Сэнди! – произнес он с восхищением.

– Нервы у него дай бог! – согласился я. – Но зачем Пит пускает такую лошадь именно здесь?

– Владелец мечтал, чтобы его скакун участвовал в Челтенхеме. Ну, знаешь, как это бывает. Фантазия аристократа и все такое, – пояснил Дэн.

Вокруг нас толпились тренеры и владельцы лошадей. Мы вышли наружу. Дэном тотчас же завладели двое репортеров, желавшие узнать его мнение о предстоящем через два дня розыгрыше Золотого кубка.

День тянулся медленно. Начались скачки. Яркое солнце, праздничное настроение толпы, наэлектризованная атмосфера – все было как обычно.

Сэнди заставил-таки свою кобылу перескочить через первую открытую канаву, но рухнул во вторую. Он вылез оттуда с широкой улыбкой, крепко ругаясь.

Джо явился после второго заезда. Он казался менее пьяным, но еще более напуганным. Я старательно избегал его.

Дэн скакал как дьявол и выиграл чемпионскую скачку с препятствиями, придя на голову впереди ближайшего преследователя. Пит, поглаживая лошадь и принимая вместе с ее владельцем поздравления толпы, собравшейся вокруг площадки для расседлывания, был в таком блаженном состоянии, что едва ворочал языком. Огромный, краснолицый, он стоял, сдвинув шляпу на затылок, так что светилась половина лысого черепа, и делал вид, что у него такое бывает каждый день, хотя на самом деле лошадь, победившая на этот раз, была лучшей из всех, которых он когда-либо тренировал.

Пит был настолько оглушен своим счастьем, что, когда мы все выстроились на парадном круге перед любительской скачкой, даже забыл произнести свою излюбленную шутку насчет того, что Палиндром может скакать задним ходом не хуже, чем передним. И когда я, точно выполняя его совет, продержался как тень за ирландцем на подъеме, как тот ни пытался увеличить разрыв, прошел впритирку до последнего препятствия, а за пятьдесят ярдов до финиша удачным броском вырвался вперед, Пит сказал, что день у него завершился хорошо.

Я готов был расцеловать его – так я был счастлив. Хотя я выиграл уже несколько скачек дома, в Родезии, и около тридцати с тех пор, как попал в Англию, это была моя первая победа в Челтенхеме. Я был словно пьяный, будто уже выпил шампанского, которое дожидалось нас в раздевалке в корзинах, заготовленных по традиции к чемпионату по стипль-чезу. Палиндром казался мне самой прекрасной, самой умной, самой совершенной лошадью на свете. Я прошел на весы, переоделся и все еще витал в небесах, даже когда вышел наружу. Мрачное настроение, в котором я приехал сюда, растаяло, казалось, тысячу лет назад. Я был так счастлив, что готов был, как мальчишка, встать на голову. Такое полное удовлетворение случается редко, и неожиданно мне захотелось, чтобы мой отец был здесь и разделил это счастье со мной.

Проблема Билла отодвинулась куда-то далеко-далеко. И только потому, что я задумал это раньше, я направился к стоянке лошадиных фургонов.

Она была забита машинами. В этот день в каждой скачке участвовало около двадцати лошадей, и сегодня были задействованы почти все фургоны, которые только можно было раздобыть. Я бродил между рядами машин, беспечно мурлыча что-то и рассеянно поглядывая на регистрационные номера.

АРХ 708.

Мое счастливое настроение лопнуло, как мыльный пузырь.

Без сомнения, это был тот самый лошадиный фургон. Установленная по проекту Дженнингса форма деревянного кузова. Старая, потрескавшаяся краска. И ни знака нигде – хотя бы фамилия владельца или тренера.

В кабине тоже никого. Я обошел фургон и залез в кузов.

В фургоне было пусто, если не считать ведра, сетки для сена и лошадиной попоны – обычного снаряжения для перевозки скаковых лошадей. Усыпанный соломой пол три дня назад был чисто выметен.

Я подумал, возможно, попона поможет мне выяснить, откуда фургон. Большинство тренеров и многие владельцы лошадей метят попоны своими инициалами. Если и на этой есть инициалы, можно будет узнать хоть что-то.

Я поднял попону. Она была бледно-лилового цвета с темно-коричневой каймой. Я нашел инициалы. Я стоял, словно окаменев. Ясно различимые, вышитые коричневым шелком, на попоне стояли буквы: А. Й.

Это была моя собственная попона.

Пит, когда я попытался спустить его с небес на землю, оказался не в состоянии отвечать на вопросы, требовавшие умственных усилий. Он сидел, прислонившись к стене весовой, с бокалом шампанского в одной руке и с сигаретой в другой, окруженный толпой друзей, снабженных теми же самыми предметами. По их розовым лицам я понял, что празднование продолжается уже достаточно давно.

Дэн сунул бокал мне в руку:

– Где ты был? С Палиндромом у тебя здорово получилось. На, глотни пузырьков. Владелец платит, дай ему бог здоровья. – Его глаза сияли тем выражением высочайшего блаженства, которое я сам испытывал так недавно. И оно стало постепенно возвращаться ко мне. В конце концов, это был великий день. Тайны могли подождать.

Я отпил глоток шампанского и сказал:

– У тебя тоже здорово получилось, сукин ты сын! Давай выпьем за Золотой кубок!

– Ну, это вряд ли, – сказал Дэн. – На него у меня мало шансов. – И по его смеющемуся лицу я понял, что он действительно не очень об этом беспокоится. – У меня есть еще бутылка, – сообщил он и нырнул в переполненную народом раздевалку.

Оглянувшись, я заметил Джо Нантвича, зажатого в углу могучим корпусом мистера Тюдора. Гигант что-то настойчиво говорил, его темное лицо было почти полностью скрыто тенью. Джо, все еще в жокейской форме, слушал его с самым несчастным видом.

Дэн вернулся, держа в руке только что открытую бутылку – шампанское еще пенилось, – и наполнил наши бокалы. Он проследил за моим взглядом.

– Не знаю, пьян был Джо или нет, но в последней скачке он натворил черт знает что. Тебе не кажется? – спросил Дэн.

– Я не видел.

– Ну, братец, ты пропустил замечательное зрелище! Он не пытался проскакать ни одного ярда. Его лошадь остановилась как вкопанная перед барьером на противоположной прямой. А ведь это был второй фаворит! То, что ты видишь сейчас, – он показал бутылкой в сторону Джо, – это заслуженный результат. Джо получает расчет.

– Этот человек – владелец Болингброка, – сказал я.

– Да, верно. Те же цвета. Какой дурак этот Джо! Владельцы отличных лошадей на земле не валяются.

Клиффорд Тюдор почти закончил разговор. Когда он отвернулся от Джо, мы услышали окончание его последней фразы:

– …Думаешь, можешь дурачить меня и тебе это сойдет? Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебя лишили лицензии!

Он прошествовал мимо нас, кивнув мне в знак того, что узнал меня, и это очень меня удивило.

Джо прислонился к стене, ища поддержки. Его лицо было зеленовато-бледным и покрытым потом. Он казался больным. Он подошел к нам и заговорил без стеснения, словно забыв, что распорядители и члены Национального комитета конного спорта легко могли слышать нас.

– Сегодня утром мне позвонили по телефону. Тот самый голос, что всегда. Он только сказал: «Не выигрывай шестую скачку», – и повесил трубку. Я ничего не успел ответить. И тут еще эта записка: «Болингброк. На этой неделе…» Я ничего не понимаю. Я не выиграл скачку. А теперь эта сволочь… говорит, что возьмет другого жокея… А распорядители начинают задавать вопросы по поводу моей езды… А я совсем больной…

– Глотни шампанского, – предложил Дэн.

– Не нужно мне твоего сволочного сочувствия, – откликнулся Джо и, держась за живот, отправился в раздевалку.

– Что за чертовщина тут творится? – спросил Дэн.

– Не знаю, – ответил я, поставленный в тупик и более, чем прежде, заинтересованный неприятностями Джо. «Телефонный звонок, – подумал я, – не соответствовал содержанию записок. Кто-то, как всегда, требовал одного, а кто-то другой угрожал за это местью».

– Хотел бы я знать, всегда ли Джо говорит правду, – вздохнул я.

– Непохоже, – ответил Дэн, завершая эту тему.

Вошел один из распорядителей и сказал, что даже в день чемпионата на выпивку в весовой смотрят косо, так что пошли бы мы лучше в раздевалку. Дэн так и сделал, а я допил свое шампанское и отправился к Питу.

Пит, окруженный целой толпой друзей, решил, что пора идти домой. Друзья были против, они говорили, что все бары на ипподроме еще открыты. Я с деловым видом подошел к Питу, и он извинился перед друзьями, объяснив, что дело прежде всего. Мы пошли к воротам.

– Фу! Ну и денек сегодня! – сказал Пит, вытирая лоб платком и выплевывая окурок сигары.

– День чудесный, – согласился я, внимательно глядя ему в лицо.

– Можешь убрать со своей физиономии это осуждающее выражение! Алан, мой мальчик! Я трезв, как судья, и сам поведу машину.

– Отлично. Тогда тебе нетрудно будет ответить на один маленький вопрос.

– Давай!

– В каком фургоне привезли Палиндрома в Челтенхем?

– Я его нанял, а что? У меня было сегодня пять скаковых лошадей. Трех я привез в своем фургоне, а для Палиндрома и для той трехлетки, на которой скакал в первом заезде Дэн, пришлось нанимать машину со стороны.

– Где ты его нанял?

– А в чем дело? Я знаю, фургон старенький и в пути был прокол, но лошади это не повредило, иначе Палиндром не выиграл бы скачку.

– Да нет, не в этом дело. Я просто хотел узнать, откуда он взялся, этот фургон?

– Если ты хочешь его купить, не стоит. Развалина.

– Пит, я не собираюсь его покупать. Скажи мне только, где ты его нанял?

– Где всегда. Фирма «Литтлпетс» в Стейнинге. – Он нахмурился. – Погоди-ка. Сначала они сказали, что все фургоны заказаны, но потом вдруг согласились, пообещали достать, если мне все равно какой.

– Кто был за рулем? – спросил я.

– Обычный шофер. Он ворчал, что приходится трястись в таком старом драндулете. Говорил, что у фирмы выбыли из строя два хороших фургона как раз на Челтенхемской неделе, и ругал по этому поводу администрацию.

– Ты хорошо его знаешь?

– Не то чтобы очень хорошо. Знаю только, что он часто водит наемные фургоны. И всегда находит причину, чтобы поворчать. Но скажи наконец, почему все это важно?

– Возможно, это имеет отношение к смерти Билла Дэвидсона, – ответил я, – но пока это только догадки. Можешь узнать точно, откуда пригнали этот фургон? Выясни в фирме, которая его нанимала. И пожалуйста, не упоминай моего имени.

– Это так важно? – спросил Пит.

– Да. Важно.

– Тогда я позвоню им завтра утром, – заверил он.

На следующий день Пит, как только увидел меня, сказал:

– Я спрашивал об этом фургоне. Он принадлежит одному фермеру около Стейнинга. Вот здесь у меня его фамилия и адрес. – Он сунул два пальца в нагрудный карман, достал клочок бумаги и дал его мне. – Фермер возит в этом фургоне своих скаковых лошадей, а его ребята летом скачут на них. А когда фургон ему не нужен, он сдает его внаем этой фирме. Ты это хотел знать?

– Да, большое спасибо, – сказал я и положил записку в бумажник.

К концу скачек я рассказал историю о проволоке по меньшей мере десяти людям в надежде, что, быть может, хоть кто-нибудь знает, зачем ее там натянули. Теперь об этом знал весь ипподром.

Я рассказал толстому Луи Панэйку, франтоватому букмекеру, который принимал иногда мои ставки. Он обещал выкачать из ребят все и сообщить мне.

Я рассказал Кальвину Боуну, профессиональному игроку на тотализаторе, у которого нюх на всякие темные дела был не хуже, чем у ищейки.

Я рассказал маленькому, тощему «жучку» – специалисту по выискиванию хороших лошадей, который жил тем, что собирал крупицы случайной информации для любого, кто ему за это платил.

Я рассказал продавцу газет, который при этом потянул себя за ус и пропустил покупателя.

Я рассказал спортивному журналисту, который за милю чуял запах сенсации.

Я рассказал целой армии друзей Билла; я рассказал Клему из весовой; я рассказал старшему конюху Пита.

Из всего этого старательного посева ветра я не собрал ничего, абсолютно ничего. Но я должен был, очевидно, пожать бурю.