Джо Нантвич нашел снайпера первым.

Через восемь дней после визита Лоджа я поехал на скачки в Западном Суссексе, предварительно заглянув в свою лондонскую контору. Синяки побледнели и сошли, ребра и ключица больше не беспокоили меня, и даже постоянная головная боль стала постепенно проходить. Я, насвистывая, вошел в раздевалку и передал Клему свой новый шлем, который этим утром купил за три гинеи у Бейста на Джермин-стрит.

Весовая была пуста, и отдаленный гул, доносившийся сюда, указывал, что первый заезд в разгаре. Клем, прибиравший раздевалку после бури, которой обычно сопровождается переодевание жокеев в цвета скачек, их выход на весы и в паддок, встретил меня тепло и пожал руку.

– Я рад, что вы вернулись, сэр, – сказал он, взяв шлем. Он написал мое имя шариковой ручкой на кусочке лейкопластыря и приклеил его к блестящей поверхности шлема. – Надеюсь, вам не скоро понадобится новый. – Он покрепче прижал пластырь большим пальцем.

– Завтра я начинаю работать, Клем, – сказал я. – Можете принести мое снаряжение? Большое седло. Проблемы веса не существует – я скачу на Адмирале.

– Наилегчайший вес, – откликнулся Клем покорно. – И куча свинца, к которому Адмирал не привык. Майор Дэвидсон вряд ли когда-нибудь нуждался в этом. – Клем искоса бросил на меня оценивающий взгляд и добавил: – Вы потеряли фунта три-четыре, по-моему.

– Это к лучшему! – проронил я весело, направляясь к двери.

– Да, одну минуту, сэр, – сказал Клем. – Джо Нантвич просил передать, что он хочет сообщить вам нечто важное.

Я резко обернулся.

– Он спрашивал вас в субботу в Ливерпуле, но я сказал, что вы, может быть, приедете сюда, поскольку мистер Грегори упоминал на прошлой неделе, что завтра вы будете скакать на Адмирале. – Клем рассеянно поднял седло и разглаживал его рукой.

– А Джо не сказал, что именно? – спросил я.

– Он хочет показать вам кусок коричневой оберточной бумаги, на котором что-то написано. Он сказал, что это вас заинтересует, хотя я не вижу в этом ничего интересного. Про какой-то курятник, если я правильно понял. Он вытащил эту бумажку в раздевалке в Ливерпуле, расправил ее на скамейке, аккуратно сложил и сунул во внутренний карман пиджака. И при этом хихикнул. По-моему, он немножко выпил тогда, но ведь это было после Национальных скачек, тогда все выпили. Он сказал, что на бумажке сплошная тарабарщина, но это может оказаться уликой. Я спросил, уликой против чего? Он не хотел говорить, да я и сам был слишком занят, чтобы возиться с этим.

– Я его увижу и все выясню, – заверил я. – Бумажка при нем, ты не знаешь?

– При нем. Он только что похлопывал себя по карману, спрашивая, здесь ли вы, и я слышал, как бумажка там шуршала.

– Спасибо, Клем, – сказал я.

Заезд кончался, победителя повели расседлывать, и от трибун к весовой устремились сотни возбужденных болельщиков. Я стоял у двери, ожидая Джо, и прислушивался к разговорам. Я узнал, что Ливерпуль всех разочаровал, а для говорившего стал чистейшим убытком. Я там не был, я был слишком занят, разрабатывая плечевые мускулы, чтобы вернуть утраченную силу.

Сэнди на ходу похлопал меня по спине и сказал, что чертовски рад опять видеть на горизонте мою физиономию и что я похож на плохого актера, играющего Человека, Который Смеется.

– Ты видел Джо? – продолжал он. – Он тут все пищал, что ты ему нужен.

– Да, мне передали, – сказал я. – Я как раз его жду.

Двое журналистов кинулись расспрашивать меня об Адмирале и о моих планах для утреннего выпуска газет. Сэр Кресвелл Стамп удостоил меня кивком и характерным оттопыриванием верхней губы, что у него означало улыбку.

Удовольствие, которое я испытывал, снова окунувшись в родную стихию, было несколько испорчено Дэном, шагавшим по лужайке рядом с потрясающе красивой девушкой. Он без умолку что-то рассказывал ей, а она доверчиво смотрела на него и смеялась. Это была Кэт.

Увидев меня, они ускорили шаг и подошли ко мне, улыбаясь.

Это была удивительно красивая пара, оба черноволосые и грациозные – все-таки они необычайно подходили друг другу. Кэт, уже привыкшая к моему шраму, который она хорошо разглядела во время ланча несколько дней назад, приветствовала меня коротким: «Кого я вижу!» В тоне ее – увы! – не было и намека на что-либо интимное. Кэт взяла меня под руку и попросила пройтись с ней и Дэном вдоль скаковой дорожки – она хотела наблюдать за следующим заездом.

Я взглянул на Дэна. Он чуть улыбнулся, но его темные глаза смотрели на меня непроницаемо и неприветливо. Мои мускулы тоже невольно напряглись, когда я увидел его с Кэт. В данный момент я понимал его чувства. Поэтому моя следующая фраза была продиктована не только желанием настичь Клода Тивериджа, но и беспокойством за судьбу нашей с Дэном дружбы.

– Я не могу, – сказал я. – Мне нужно срочно найти Джо Нантвича. Может быть, после… если вам наскучит гулять.

– Хорошо, Алан, – откликнулась Кэт. – Может быть, мы потом вместе выпьем чаю? – Она повернулась и бросила мне через плечо: – Еще увидимся. – В этих словах и сопровождавшей их улыбке мне была ясно видна насмешка над ревностью, которую она во мне возбуждала.

Наблюдая за ними издали, я забыл о Джо и теперь отправился искать его. Ни в весовой, ни в раздевалке его не было.

Пит вырос передо мной, как башня, когда я вернулся на свой пост у дверей. Он приветствовал меня, словно давно потерянного друга. Шляпа на его голове была сдвинута на затылок, широким плечам было тесно в пиджаке. Он добродушно оглядел мое лицо.

– А они неплохо тебя сшили, знаешь? В последний раз, когда я тебя видел, ты был весь залит кровью. Ты, наверно, так и не помнишь, что с тобой произошло?

– Нет, – проговорил я с сожалением. – Иногда мне кажется, что… но я не могу удержать мысль.

– Может, это и к лучшему, – сказал он, желая меня утешить, и поправил тесемку скаковых очков, собираясь идти в весовую.

– Пит, ты не видел Джо? Говорят, он искал меня.

– Да, искал, – кивнул Грегори. – В Ливерпуле он тоже искал тебя – очень хотел тебе что-то показать, какой-то адрес, что ли, написанный на коричневой бумаге.

– Ты видел эту бумагу? – спросил я.

– Вообще-то, видел, но Джо меня раздражает, и я не стал с ним задерживаться. Кажется, там было написано «Чичестер».

– Ты не знаешь, где найти Джо?

Губы Пита презрительно скривились.

– Я видел, как этот нахал зашел в бар десять минут назад.

– Уже! – воскликнул я.

– Жалкий пьянчужка, – пробурчал Пит без всякого сочувствия. – Я бы не позволил ему сесть на свою лошадь, даже если бы, кроме него, на свете не осталось ни одного жокея.

– В какой бар он пошел?

– Тот, что за открытыми трибунами, рядом с тотализатором. Он и еще один человек, для которого он скачет, как его, Тюдор, что ли? Кажется, за ними увязался еще кто-то.

Я разинул рот:

– Но Тюдор порвал с Джо в Челтенхеме!

Пит пожал плечами:

– Тюдор вошел в бар с Джо и другим парнем, тот шел за ними по пятам. А может, он и не с ними, не знаю.

– Ладно, спасибо тебе.

До бара за углом, куда направился Джо, было всего сто ярдов. Это был длинный деревянный барак, примыкавший к высокому забору, отделявшему скаковую дорожку от шоссе. Я не терял времени, но, когда вошел и протолкался сквозь толпу пьющих пиво посетителей, Джо там уже не было. Клиффорда Тюдора тоже.

Я вышел к трибунам. Приближалось время второго заезда, и у тотализатора стояли очереди. Здесь же, рядом с баром, люди нетерпеливо посматривали на часы и на программы, зажав в кулаке приготовленные к уплате деньги. Мужчины бежали по траве к трибунам. В здании тотализатора громко трещали звонки, и люди в очередях, сбившись в кучу, стремились просунуть деньги сквозь маленькие окошечки, прежде чем их захлопнут.

Я нерешительно топтался на месте. Нигде не было и намека на Джо, и я решил пойти в жокейскую ложу на трибунах и поискать его там. Я сунул голову в бар, чтобы проверить в последний раз, нет ли его там, но бар был пуст, если не считать трех особ не первой молодости, вытиравших залитую пивом стойку.

Я нашел Джо только потому, что двигался медленно.

Благодаря изгибу дороги бар и здание тотализатора стояли под углом друг к другу. Пространство между ними по фасаду было узкое, почти щель, дюймов восемнадцати, затем оно расширялось, так что у самого забора бар и тотализатор отстояли один от другого фута на четыре, а то и на пять.

Проходя мимо этой щели, я и увидел Джо. Но я узнал его, только когда подошел ближе.

Сначала я просто увидел человека на земле и подумал, что он, может быть, болен или пьян, и подошел выяснить, не нужна ли ему помощь.

Человек лежал в тени, но что-то в очертаниях тела и в тряпичной его неподвижности насторожило меня.

Джо был жив, но едва дышал. Ярко-красная пенистая кровь текла из его носа и из уголка рта, щека тонула в луже крови на заросшем травой гравии. Круглое лицо, как ни странно, сохраняло выражение капризного недовольства, как будто он не понимал, что все случившееся с ним – нечто большее, чем временное неудобство.

Черная толстая рукоятка ножа нелепо торчала из рубашки Джо в желтую и белую клетку, чуть наклоненная вниз от грудной кости – удар пришелся в солнечное сплетение. Вокруг этого места запеклось немного крови, нож вошел на всю длину лезвия.

Глаза Джо были открыты, но взгляд его блуждал и уже стекленел.

Я позвал его:

– Джо!

Его глаза дрогнули, остановились на моем лице, и я понял, что он узнал меня. На щеке его запульсировал мускул, губы раскрылись. Он делал огромное усилие, чтобы заговорить.

Алая кровь вдруг потоком хлынула из его ноздрей и застыла в открытом рту. Он издал слабый вздох, и по его мальчишескому лицу разлилось выражение глубокого изумления. Потом кожа его побелела, глаза закатились.

Борясь с тошнотой, вызванной сладковатым запахом крови, я закрыл ему пальцами глаза и присел на корточки, беспомощно глядя на него.

Я знал, что это бесполезно и что я ничего не найду, но все-таки ощупал карманы его пиджака в поисках клочка коричневой бумаги, которую он хотел мне показать. Смерть Джо была бы бессмысленной, если бы бумага оказалась на месте. Я подумал, это могла быть обертка бандероли от денег, которые получил Джо. Яснее ясного. И что-то было на этой бумаге, что, по мнению Джо, наконец помогло обнаружить пославшего ее человека. Почтовая марка? Адрес? «Что-то связанное с курятником», – сказал Клем. Пит сказал: «Чичестер». Ни то ни другое не имело смысла. По мнению Клема, для Джо это слово тоже не имело смысла, и он просто хотел показать его мне.

Он всегда был слишком болтлив во вред себе. Он не был даже сообразительным, не то что скрытным. Он мог бы позвонить мне по телефону, сделав свое открытие. Вместо этого он размахивал бумажкой в Ливерпуле, и кто-то принял жестокие меры, чтобы он не показал эту бумагу мне.

– Бедный, глупенький болтун, – сказал я тихо, обращаясь к его неподвижному телу.

Я встал и пошел обратно к трибунам. Голос комментатора бубнил в громкоговорителе, лошади приближались ко второй открытой канаве – это означало, что заезд близится к завершению и мне надо торопиться.

Последние пятьдесят ярдов до конторы я бежал бегом. Невзрачный седой человек в очках, сидевший за столом, вскинул голову, вздрогнул и прикрыл ладонью бумагу, на которой писал. Это был секретарь конторы ипподрома.

– Мистера Ролло нет? – спросил я, оглядывая пустую контору.

– Он смотрит скачку. Чем могу быть полезен?

Сухой голос, сухие манеры. Не тот человек, которому хотелось бы сообщить об убийстве. Но это придется сделать. Стараясь говорить спокойным голосом, без спешки, я рассказал ему, что Джо Нантвич лежит мертвый между тотализатором и баром с ножом в легких. Я предложил послать за брезентом, которым можно загородить пространство между двумя зданиями, ибо, когда толпа устремится к бару и открытым для платежа окошечкам тотализатора, его увидят, кинутся смотреть и, если на земле остались какие-нибудь следы, их затопчут.

Глаза за очками сделались круглыми и недоверчивыми.

– Это не шутка, – произнес я, отчаиваясь. – Скачка почти окончена. Сообщите полиции, а я найду брезент. – Человечек все еще не двигался. – Да действуйте же! – поторопил я его. Но рука секретаря так и не добралась до телефона, когда я закрывал за собой дверь.

Медицинский пункт был в дальнем конце весовой. Я торопливо вошел туда и увидел двух санитарок, распивавших чай. Я обратился к младшей из них, полной женщине средних лет.

– Поставьте чашку и идемте со мной, скорее, – сказал я, надеясь, что она не будет спорить. Я взял носилки, стоявшие у стены, и, когда она медленно опустила чашку с чаем, добавил: – Принесите одеяло. Там раненый. Пожалуйста, поторопитесь.

Призыв к исполнению долга заставил санитарку двинуться с места, и, захватив одеяло, она последовала за мной через площадку, хотя и не слишком поспешно.

Голос в репродукторе сделался громче, он комментировал ситуацию у последнего препятствия, и в тишине, когда замолк гул приветствий, раздался другой голос, сообщавший имя победителя. Я достиг прохода за тотализатором, когда он называл имена второй и третьей лошади.

Первые игроки из числа завсегдатаев уже потянулись в бар. Я посмотрел на Джо. Его никто не тронул.

Я поставил носилки стоймя, чтобы сделать нечто вроде ширмы, закрывающей проход. Санитарка подошла ко мне, громко дыша. Я взял у нее одеяло и повесил на носилки так, чтобы никто не мог заглянуть в пустое пространство между зданиями.

– Послушайте, – сказал я, стараясь говорить медленно. – Между этими двумя зданиями лежит человек. Он не ранен, а убит. Я пойду потороплю полицию, а вас прошу подержать носилки в этом положении. Не позволяйте никому входить сюда, пока я не вернусь с полицейским. Вы меня поняли?

Она не ответила. Она чуточку сдвинула носилки так, чтобы ей самой можно было заглянуть в проход. Она долго глядела туда. Потом, загородив проход своей могучей грудью, с боевым огнем в глазах пообещала:

– Никто туда не войдет, я отвечаю!

Я поспешил обратно в контору. Мистер Ролло на этот раз был там, и, когда я ему обо всем доложил, машина наконец закрутилась.

Скачки не то место, где можно побыть одному. Приведя полицейского к Джо и убедившись, что он позаботится об официальной стороне дела, я решил найти уединенное место, чтобы спокойно подумать. У меня возникла некая идея, когда я сидел на корточках у тела Джо, но тут нельзя было действовать наобум.

Кругом толпились люди – и в паддоке, и в зданиях вокруг. Я двинулся по скаковой дорожке, потом свернул с нее, по траве направился к центру скакового круга и шел, пока трибуны не остались позади. Возможность спокойно осмыслить создавшееся положение – вот что мне сейчас требовалось.

Я думал о Билле Дэвидсоне и Сцилле, а также о том, сколь многим я обязан отцу, который уже вернулся в Родезию. Я думал о терроризированных трактирщиках в Брайтоне и об окровавленном лице Джо Нантвича.

Я думал о том, что убийство Джо в корне меняет положение дел, потому что до сих пор я весело преследовал мистера Клода Тивериджа в уверенности, что хотя он и применял насилие к людям, но не убивал их преднамеренно. Теперь он взял барьер. Следующее убийство покажется ему более легким, дальше – проще. Отважные бунтовщики против бандитов-вымогателей окажутся в большей опасности, чем прежде, и, может быть, я в ответе за это.

Джо показывал эту бумагу многим, и никто, включая, видимо, и его самого, не мог понять значение того, что на ней написано. Однако он был убит, прежде чем смог показать ее мне. Следовательно, для меня эти слова значили бы многое. И может быть, только для меня.

Я следил за тем, как поднявшийся ветер волнами ходит по траве на скаковом кругу, и слышал голоса букмекеров, выкрикивающих ставки следующего заезда.

Вопрос, на который мне следовало ответить, был прост. Буду ли я продолжать расследование? Мне не хотелось, чтобы меня убили. А идея, возникшая у меня возле тела Джо, сулила не больше безопасности, чем шашка динамита, брошенная в костер.

Лошади, участвующие в третьем заезде, легким галопом направились к старту. Я лениво наблюдал за ними. Заезд окончился, лошади вернулись в паддок, а я все еще стоял в центре круга, пытаясь перескочить через мысленное препятствие, возникшее у меня в голове.

Наконец я ушел обратно в паддок. Жокеи уже были на парадном кругу, готовясь к четвертому заезду. Когда я дошел до весовой, один из служащих взял меня за локоть и сказал, что полиция ищет меня по всему ипподрому. От меня, по его словам, хотели получить показания, и мне следовало идти в контору.

Мистер Ролло с кислой физиономией уселся на подоконник. Его седой секретарь все еще сидел за столом, приоткрыв рот, словно так и не мог свыкнуться с сюрреализмом происходящего.

Полицейский инспектор, назвавшийся Вейкфилдом, устроился за столом мистера Ролло. Ему помогали два констебля, один из которых вооружился тетрадью для стенографирования и карандашом. Доктор с ипподрома сидел в кресле у стены, рядом с ним стоял человек, которого я не знал.

Вейкфилд был недоволен мной, я проявил безответственность, исчезнув более чем на полчаса в такой важный момент. Крупный, полный мужчина, он занял собой всю комнату. От него так и веяло властью. Это был настоящий полицейский, способный внушить злодеям страх божий. Его недоброжелательный взгляд говорил о том, что в данный момент я должен быть причислен к категории злодеев.

– Если вы готовы, мистер Йорк, – начал он саркастически, – мы выслушаем ваши показания.

Я окинул взглядом набитую людьми контору и сказал:

– Я предпочитаю дать показания вам одному.

Инспектор принялся было возмущаться, но в конце концов все уладилось. Остались он и констебль с тетрадью, с присутствием которого я примирился. Я рассказал Вейкфилду все, что знал, – всю правду, и ничего, кроме правды.

Потом я вернулся в весовую и объявил всем, что я нашел Джо живым. Да, он говорил со мной перед смертью. Что он сказал? Два-три слова, и я бы предпочел не обсуждать их, если слушатели не возражают. Я добавил, что не упомянул о них полиции, но что, если это окажется важным, расскажу непременно. Я старался придать своему лицу смущенное и задумчивое выражение, надеясь, что выгляжу так, будто у меня в руках ключ и я на пути к двери, за которой скрыта тайна.

Я повел Кэт выпить чаю, и Пит, увидевший нас, не замедлил присоединиться. Им я рассказал ту же историю. Мне было совестно врать, но иначе все узнали бы, что Джо Нантвич умер, не сказав ни слова.

Незадолго до шестого заезда я уехал. Уже в воротах, обернувшись, я увидел, как Вейкфилд и Клиффорд Тюдор пожимают друг другу руки у дверей конторы ипподрома. Тюдор, который был с Джо незадолго до его смерти, должно быть, «помогал полиции в расследовании». Судя по всему, к обоюдному удовольствию.

Я прошел через всю стоянку к «лотосу», отъехал и повернул на запад. На прямых и пустынных дорогах Даунса[2] я дал полный газ, и моя машина помчалась со скоростью свыше ста миль. «Пусть теперь попробуют угнаться за мной какие-то „Маркони“, – подумал я с удовлетворением. Желая окончательно убедиться, что меня не преследуют, я резко притормозил на вершине холма, откуда просматривалась вся округа, и долго изучал дорогу позади себя. Она была пустынна.

Проехав тридцать миль, я остановился в невзрачном придорожном отеле и заказал комнату на ночь. Я настоял, чтобы мой «лотос» поставили в гараж, который запирается. Я был далеко от Брайтона и как будто вне зоны влияния «Такси Маркони», но не хотел рисковать. Я предпочитал укрыться от чужих глаз. Одно дело – сунуть нос куда не просят, и совсем другое – самому положить голову на плаху.

После скучного обеда я прошел в свою комнату и написал письмо отцу. Трудное письмо. Я рассказал ему о смерти Джо и сообщил, что пытаюсь выманить мистера Тивериджа из его укрытия. «Ничего подобного ты не сделаешь», – вспомнились мне слова отца, и теперь я просил его извинить мое непослушание. «В конце концов, – писал я, – это не страшнее охоты на крокодила».

Я окончил письмо, запечатал его и лег спать, но долго не мог заснуть.

Утром по дороге на ипподром я заехал на почтамт и отправил письмо авиапочтой. Я разменял на пенсы четыре шиллинга и завернул их в бумагу – получился тугой и тяжелый столбик. Я взял из чемодана носок, опустил в него эту металлическую колбаску и перетянул носок узлом. В качестве эксперимента я ударил этой штукой по ладони – достаточно, чтобы лишить человека сознания. Положил ее в карман брюк.

На ипподроме я спросил дежурного констебля в паддоке, где найти инспектора Вейкфилда. Констебль ответил, что инспектор в полицейском участке и на скачки сегодня не собирался, но был здесь утром. Я поблагодарил и пошел в весовую, где стал громко расспрашивать окружающих, не видел ли кто-нибудь инспектора Вейкфилда, с которым мне хотелось бы перекинуться парой слов насчет того, что сказал Джо перед смертью.

Я сознавал опасность, которой себя подвергал. Я чувствовал, как напряглись нервы. Пульс, который немного учащался, когда я подъезжал легким галопом к старту, теперь стучал в висках, я слышал, как колотится мое сердце. Каждый звук казался громче, каждое случайное замечание – многозначительнее, а свет – бешено ярким. Я не был испуган, сказывалось напряжение.

Меня заботило теперь только одно: не подставить под удар спину. «Вероятнее всего, – думал я, – меня постараются увлечь куда-нибудь подальше от людских глаз, как проделали это с Джо. Ипподром – слишком людное место для убийства».

Скорее всего, мне следовало ожидать удара ножом. Удара под ребро. Этот прием удался в случае с Джо, и у ножа то преимущество, что это оружие бесшумное и точное. Нож остается в теле жертвы, и убийца избавлен от забот, связанных с необходимостью отделаться от орудия убийства. Французские стальные кухонные ножи, одним из которых был убит Джо, продаются в любой скобяной лавке, это слишком обычная вещь, чтобы стать серьезной уликой. Я предпочитал быть наготове. Пальцы сжимали тугой сверток пенсов в моем кармане.

Я надеялся, что, защищаясь, сумею оглушить убийцу: надо только, чтобы удар пришелся в висок. Я доставляю его в бессознательном состоянии к инспектору Вейкфилду, и ему предъявят обвинение в покушении на убийство. Я верил, что Вейкфилд с его бульдожьей хваткой в таких условиях вырвет признание у самого заядлого преступника и что в случае удачи мы получим ключ к личности Тивериджа. Конечно, меньше всего можно было ожидать, что Тиверидж заявится сюда собственной персоной. Я верил его хриплому заверению по телефону, что он лично ненавидит насилие и грязную работу, при виде которой его затошнило бы, поручает другим.

Я переоделся, взвесился, поболтал в весовой и пошел по своим обычным делам, все время напряженно ожидая неприятностей.

Ничего не происходило.

Никто не отзывал меня в сторону для обсуждения личных вопросов. Никто не проявлял подозрительного интереса к тому, что именно Джо сказал мне перед смертью. Конечно, убийство Джо Нантвича оставалось главной темой разговоров, но она как-то утратила остроту к концу дня, и живые лошади стали представлять больший интерес для завсегдатаев весовой, чем мертвый жокей.

Адмиралу предстояло скакать в пятом заезде. К концу четвертого мои нервы несколько успокоились, испарилось, будто его и не было, ощущение напряженного ожидания удара в спину. Я пробыл здесь уже более трех часов – человек с важной информацией, напрашивающийся, чтобы ему заткнули рот навсегда, – а против меня не было сделано ни единого выпада. Я-то думал, они возьмут с места в карьер.

Мне снова, уже не впервые, пришло в голову, что последствия в организации Тивериджа почему-то никогда не следуют сразу за причиной. Джо был убит через двое суток после того, как показал коричневую бумагу в Ливерпуле. Предупреждение мне по телефону последовало через два дня после того, как я начал распространяться о проволоке, погубившей Билла. Для истории с фургоном потребовалось не менее суток. Бристольская проволока была натянута для меня через два дня после моей экскурсии в контору «Такси Маркони».

Можно было подумать, что утренние телефонные звонки Тивериджа к Филдеру – единственное средство связи между ними и что Филдер не имеет других путей для передачи срочной информации. Должно быть, Тиверидж видел меньше вреда в задержке информации, чем в том, чтобы давать кому бы то ни было свой адрес и телефон и таким образом рисковать тем, что его обнаружат.

Подавленный, я пришел к выводу, что моя старательно разыгранная ложь не достигла ушей, для которых предназначалась, и мысленно обозвал себя идиотом. Изображать приманку для коварного врага, который даже не знает о том, что должен на тебя напасть, – ничего глупее не придумаешь.

Стараясь освободиться от этой обидной мысли, я пошел на смотровой круг вместе с Питом седлать Адмирала. Лошадь Билла, ставшая теперь моей, выглядела, как всегда, блистательно. Красивая голова, широкая грудь, гладкие сухожилия и хорошие кости ног делали из нее тот совершенный экземпляр скакуна, каким должен быть стиплер высшего класса.

– Хоть он и не был на скачках с того страшного дня в Мейденхеде, но сохранил форму, – сказал Пит, любуясь Адмиралом. – Ты не можешь проиграть, просто спокойно держись в седле, пока не привыкнешь к нему. Увидишь, сколько в нем силы. Билл обычно сразу возглавлял скачки, но тебе это не потребуется. Он совершит рывок с любого места.

– Я сделаю, как ты говоришь, – заверил я.

Пит толкнул меня в бок.

– Адмирал снова фаворит, – сказал он. – Если ты испортишь сегодняшнюю скачку, публика убьет тебя, и я тоже. – Он усмехнулся.

Адмирал на скаку был так же великолепен, как с виду. Он шел на препятствие прямо, делал прыжок вовремя и не нуждался в помощи всадника. У него был низкий плавный ход по-настоящему резвого скакуна, и, начиная с первого же барьера, я почувствовал, что скачка на нем доставляет мне почти эстетическое наслаждение. Следуя советам Пита, я объехал весь круг, не увеличивая резвости, но, приближаясь к последнему препятствию вместе с двумя другими участниками заезда, я дал Адмиралу шенкеля и натянул поводья. Он прыгнул точно посредине барьера и приземлился далеко на противоположной стороне, выиграв в воздухе два корпуса и легко оставив позади двух лошадей. Мы пришли к финишу в одиночестве под громкие приветствия трибун.

В загоне для расседлывания победителей, когда я соскочил на землю и отстегнул подпругу, Адмирал вел себя так, как будто он только слегка прогалопировал для разминки, живот его почти не вздымался при дыхании. Я похлопал его по блестящей темно-рыжей шее, заметил, что он почти не вспотел, и спросил Пита:

– На что же он способен, если его заставить скакать в полную силу?

– Выиграть Национальный, не меньше, – уверенно ответил Пит, покачиваясь с пяток на носки и заламывая шляпу, в то время как вокруг него раздавались бесконечные поздравления.

Я улыбнулся, подхватил седло на руку и пошел в весовую взвеситься и переодеться.

Пит крикнул, чтобы я поторапливался, так как нам следует распить вдвоем некую бутылку, поэтому я быстро переоделся и тут же вышел. Он повел меня в бар рядом с тотализатором, и мы остановились у прохода, чтобы взглянуть на то место, где умер Джо. Проход отгородили от дорожки деревянным забором высотой до плеча, чтобы туда не лезли любители сенсаций. Ржавое коричневое пятно на гравии – вот все, что осталось от Джо.

– Какая страшная история, – проронил Пит, когда мы входили в бар. – Что он тебе сказал перед смертью?

– Как-нибудь расскажу, – ответил я лениво. – Сейчас меня больше интересует другое – где Адмирал скачет в следующий раз.

Вернувшись в весовую, мы увидели двух людей в плащах с поясами, в грубых ботинках и мягких фетровых шляпах, всем своим видом внушавших ту непередаваемую грозную непреклонность, которая отличает полицейских в штатском от простых смертных.

Один из них сунул руку в карман, вытащил сложенный вдвое ордер и помахал им перед моим носом.

– Мистер Йорк?

– Да.

– Привет от мистера Вейкфилда. Будьте любезны проследовать в полицейский участок, это в интересах следствия.

– Хорошо, – сказал я и попросил Пита, чтобы Клем позаботился здесь о моем снаряжении.

– Ладно, – проронил он.

Я пошел за этими двумя людьми через ворота к автомобильной стоянке.

– Я возьму машину и последую за вами, – возразил я.

– На дороге нас ждет полицейская машина, сэр, – сказал второй полицейский. – Инспектор Вейкфилд просил привезти вас, и, если вы не возражаете, сэр, я исполню приказ инспектора.

Я усмехнулся. Если бы инспектор Вейкфилд был моим начальником, я бы тоже аккуратно исполнял его просьбы.

– Ладно, – согласился я.

Закрытый черный «вулзи» ждал нас за воротами, у машины стоял шофер в форме, а на переднем сиденье я увидел еще одного человека в фуражке.

Справа перед рядами фургонов конюхи прогуливали уже скакавших сегодня лошадей – чтобы дать им остыть, прежде чем их погрузят для отправки домой. Среди них был и Адмирал, которого Виктор, приставленный к нему конюх, гордо вел под уздцы.

Я как раз говорил полицейскому справа, тому, что был поменьше ростом, что это моя лошадь, и предложил ему полюбоваться ею, когда меня будто громом поразило. В груди перехватило дыхание, точно меня с размаху ударили ногой в живот.

Чтобы скрыть растерянность, я уронил скаковые очки и медленно наклонился, поднимая их. Мой спутник остановился в шаге от меня и ждал. Я поднял их за ремешок и перекинул через плечо. Выпрямившись, я посмотрел назад, туда, откуда мы пришли. Сорок ярдов зеленой лужайки отделяло нас от последнего ряда машин. Там никого не было, кроме нескольких людей в отдалении. Я взглянул на часы. Вот-вот должен начаться последний заезд.

Я неторопливо повернулся и скользнул взглядом от человека справа к Адмиралу. Как всегда после скачки, он был покрыт попоной, чтобы не простыл, и еще на нем была уздечка! Конюх заменит ее арканом потом, когда поставит в фургон.

У Виктора был один недостаток: он туго соображал. Одаренный инстинктивным пониманием лошадей и умением обращаться с ними, он никогда не мог подняться выше конюха за все сорок лет работы в конюшнях и никогда уже не поднимется. Я должен был действовать, не рассчитывая на его помощь.

– Виктор! – крикнул я и, когда он обернулся, жестом показал ему, чтобы он подвел ко мне Адмирала.

– Я хочу посмотреть, как дела у него с ногами, – объяснил я сопровождающим. Они кивнули и ждали, стоя рядом со мной, более рослый при этом нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

Я не решался взглянуть на человека справа в третий раз, но был уверен, что не ошибся.

Человек справа от меня был в галстуке, который я оставил в лошадином фургоне на шоссе под Мейденхедом.

Галстук был сделан из куска шелка, специально вытканного и подаренного мне в день моего совершеннолетия текстильным фабрикантом, который собирался вести дела с моим отцом. У меня было еще два таких галстука и шарф, и узор на них – из красных и золотых пароходиков, переплетенных с буквой Й на темно-зеленом фоне, – был уникальным.

«Как могло статься, чтобы младший полицейский чин из уголовного розыска частным путем заполучил мой галстук?» – настойчиво спрашивал я себя. Фермер Лоусон не нашел этого галстука, и никто из его людей не видел его. Потребовалось бы слишком фантастическое стечение обстоятельств, чтобы этот галстук невинным путем оказался на шее человека, который сейчас приглашает меня сесть в машину.

Вот она, та самая атака, которой я ожидал весь день, и я чуть было сам не полез в ловушку. Теперь, когда капкан готов захлопнуться, не так-то легко было вырваться. «Полицейская» машина стояла у ворот в двадцати шагах от меня, шофер застыл у дверцы и смотрел в нашем направлении. Грозная непреклонность, исходившая от моих спутников, обернулась более мрачной шуткой, чем просто манерой полицейских держать в страхе преступников. Может быть, один из этих двоих и убил Джо.

Если бы я хоть чем-нибудь дал им понять, что заподозрил неладное, им втроем ничего не стоило схватить меня, затолкать в машину и умчать в облаке пыли, и только Виктор потом мог бы неразборчиво объяснить кому-нибудь, что он видел.

И этим закончилась бы моя эпопея. Одна из тех поездок, когда человек уехал и не вернулся.

Мой план представить Вейкфилду предполагаемого убийцу не удался. С одним громилой я еще мог бы справиться. Но не с тремя, да притом еще в машине сидел четвертый.

Когда Виктор был в пятнадцати шагах от меня, я дал длинному ремню от очков сползти с плеча и, подхватив его рукой, резким взмахом подсек, словно кнутом, ноги рослого бандита, так что он потерял равновесие. Соседа справа мне удалось свалить приемом джиу-джитсу, а затем я бросился к Адмиралу.

Им понадобилось секунд пять, чтобы прийти в себя после неожиданного нападения. Когда они с искаженными от ярости лицами бросились за мной, я уже вскочил на спину Адмирала, подобрал поводья и резко развернул его, так что он вырвался из рук Виктора.

Третий злоумышленник бежал ко мне от машины. Я пустил Адмирала в легкий галоп, обошел бежавшего навстречу шофера и направил лошадь к изгороди, окружавшей стоянку. Адмирал сделал могучий прыжок и приземлился на травянистой обочине дороги в нескольких ярдах от черной машины по другую сторону изгороди. Четвертый человек уже открыл дверцу и выбирался из машины. Я обернулся.

Виктор стоял неподвижно с разинутым ртом. Три бандита изо всех сил бежали к воротам. Они уже почти достигли их. У меня не было времени прикидывать, есть ли у них оружие, я представлял собой слишком близкую и крупную мишень. И именно тогда в руке у человека в моем галстуке что-то блеснуло. Я услышал, как нож ударился о землю у меня за спиной.

Я направил Адмирала прямо через шоссе, проскочив под носом у грузовика, и мы одним прыжком оказались в поле по ту сторону шоссе. Здесь местность шла на подъем, так что, когда я натянул поводья и обернулся, шоссе и стоянка машин раскинулись передо мной внизу, как на карте.

Злоумышленники преследовать меня не пытались. Они отвели свой черный лимузин от ворот, и теперь он стоял в нескольких ярдах от обочины. Все четверо, по-видимому, сидели в машине.

Виктор все еще торчал на автомобильной стоянке и недоуменно чесал в затылке, глядя мне вслед. Я мог представить себе его изумление. Я подумал, сколько ему понадобится времени, чтобы пойти к Питу и рассказать о том, что произошло.

Кончится последний заезд, стоянка наполнится людьми, и машины сплошным потоком потянутся из ворот. Я подумал, что тогда смогу спокойно вернуться на ипподром.

В этот момент к «вулзи» подкатил еще один черный автомобиль, а за ним еще один и еще, пока целая колонна из восьми машин не растянулась по дороге. Мне они сразу показались знакомыми.

Это были «Такси Маркони».