На следующее утро, когда я одевался со скоростью черепахи, у входной двери позвонили, и Джоан пришла сказать, что меня хочет видеть какой-то инспектор Лодж.

– Скажите ему, что я спущусь, как только смогу, – ответил я, отчаянно стараясь натянуть сорочку на забинтованные плечи. Я застегнул большинство пуговиц, на галстук меня просто не хватило.

Повязки панцирем сдавливали грудь, до головы нельзя было дотронуться, кожа, черная от синяков, саднила, я плохо спал и был в скверном настроении. Три таблетки аспирина вместо завтрака ничуть не помогли.

Оставалось надеть носки. Я попытался сделать это единственной действующей рукой, но обнаружил, что достать ноги рукой можно лишь согнувшись, а у меня это не получалось. Обозлившись, я швырнул носки в угол комнаты. В больнице мне помогла одеться белозубая сиделка. Из упрямства я не стал обращаться за помощью к отцу.

Созерцание в зеркале распухшего черно-желтого небритого лица не улучшило настроения. Замечание Генри о пришельцах из космоса было не так далеко от истины. Я еще задержался, чтобы почесать зудевший шов на щеке, кое-как соскреб электробритвой самую густую щетину, наспех пригладил волосы щеткой, сунул босые ноги в шлепанцы. В один рукав домашней куртки я еще кое-как пролез, другую полу просто набросил на плечо и осторожно зашаркал вниз по лестнице.

Надо было видеть лицо Лоджа, когда он поднял на меня глаза, – хоть картину рисуй.

– Если вы смеетесь надо мной, я просто сверну вам шею. На следующей же неделе, – пообещал я.

– Я не смеюсь, – возразил Лодж, стараясь сохранить серьезное выражение, в то время как ноздри у него так и дрожали.

– Это совсем не смешно, – произнес я выразительно.

– Конечно.

Я, нахмурившись, посмотрел на него.

Мой отец, сидевший в глубоком кресле у огня, сказал, взглянув на меня поверх газеты:

– Мне кажется, тебе нужен хороший стаканчик бренди.

– Еще только половина одиннадцатого. – Я был зол как черт.

– Несчастные случаи происходят в любое время дня, – изрек отец, – а тут, похоже, назревает именно такая ситуация.

Он открыл угловой буфет, в котором Сцилла держала спиртное, налил мне одну треть бокала коньяку и добавил содовой. Я заныл, что это слишком рано, слишком крепко и вообще ни к чему.

Отец протянул мне бокал.

– Выпей и перестань стонать, – потребовал он.

Разозлившись, я сделал большой глоток. Коньяк был крепким и жгучим, он обжег мне горло. Я процедил второй глоток сквозь зубы, чуть разбавленный спирт пощипывал десны, и когда я проглотил его, то почувствовал, как он горячо разлился по пустому желудку.

– Ты завтракал? – спросил отец.

– Нет, – ответил я.

Я сделал глоток поменьше. Коньяк действовал быстро, унося дурное настроение, и через минуту-другую я почувствовал себя довольно сносно. Лодж и отец пристально наблюдали за мной, словно я был подопытным животным, подвергнутым эксперименту.

– Ну ладно, – пробурчал я, – мне лучше. – Я взял сигарету из серебряной шкатулки на столе, прикурил и заметил, что солнце светит.

– Вот и хорошо. – Отец снова сел в кресло.

Не было нужды представлять их друг другу: похоже, они познакомились, пока ждали меня. Видимо, Лодж рассказал отцу и о моем приключении в лошадином фургоне возле Мейденхеда – деталь, которую я опустил в письмах. Я счел это предательством самого низкого пошиба, я так и заявил Лоджу. Еще я рассказал им, как мы с Кэт выследили фургон и как эта линия расследования зашла в тупик.

Я переместился на подоконник, подставив спину солнцу. Сцилла подрезала цветы в саду, я помахал ей рукой.

Лодж, который на этот раз был не в форме, а в сером фланелевом костюме, открыл портфель, лежавший на столе, и вытащил из него несколько бумаг. Он сел за стол, разложил их и сказал:

– Мистер Грегори позвонил мне в полицейский участок утром после вашего падения в Бристоле.

– За каким чертом ему это понадобилось? – спросил я.

– Вы его просили об этом, – ответил Лодж. Он помедлил, а затем продолжил: – Я понял из слов вашего отца, что у вас был… мм… провал в памяти.

– Да. Я восстановил большую часть того дня в Бристоле, но не помню ни то, как вышел из весовой, чтобы сесть на Палиндрома, ни как скакал, ни как свалился. Последнее, что осталось в памяти, – Сэнди под дождем. Почему я просил Пита позвонить вам, если упаду?

– Очевидно, вы не исключали такой возможности. Так что я в неофициальном порядке расследовал обстоятельства вашего падения. – Он внезапно улыбнулся. – Я теперь трачу на вас все свободное время. И чего я с вами вожусь, не знаю.

Я подумал, что он просто пристрастился к своей работе, как пропойца к вину. Он уже не мог без нее.

Инспектор продолжал:

– Я поехал в конюшни Грегори и осмотрел Палиндрома. У него отчетливый рубец спереди, знаете, на двух таких мягких выступах…

– На груди, – пробормотал я.

– Да, на груди. И я догадываюсь о его происхождении.

– О нет! – воскликнул я.

– Я опросил служителей у препятствий, – сказал он. – Один из них новенький, и никто его не знает. Он назвался Томом Батлером, дал вымышленный адрес и сам вызвался стоять у самого дальнего препятствия, там, где вы упали. Та же история, что в Мейденхеде, если не считать того, что Том Батлер, как все, явился получить свои деньги. Я попросил показать мне это препятствие и на обоих столбах барьера нашел желобки на высоте шести футов и шести дюймов над землей.

Наступило короткое молчание.

– Так-так-так, – пробормотал я без всякого выражения. – Похоже, я оказался счастливее Билла.

– Я просил бы вас припомнить все, что можете. Ну хоть что-нибудь. Почему вам пришла в голову мысль, что вы упадете?

– Не знаю.

– Это было в паддоке, перед тем как вы сели в седло… – Он наклонился вперед, его темные глаза впились в мое лицо, побуждая оживить мою поврежденную память. Но я ничего не помнил, я чувствовал себя страшно усталым, и сосредоточиться было выше моих сил.

Я смотрел на мирный весенний сад за окном. Сцилла держала охапку золотистых цветов, ослепительно-желтых на фоне ее голубого платья.

– Не могу, – заявил я решительно. – Может быть, это всплывет само, когда перестанет так болеть голова.

Лодж вздохнул и откинулся в кресле.

– Ну хоть то, что вы обращались ко мне из Брайтона с просьбой уточнить для вас кое-какие детали, хоть это вы помните? – спросил он с горечью.

– Да, это я помню, – сказал я. – Ну и как успехи?

– Неважно. Фактического владельца фирмы «Такси Маркони» установить не удалось. Сразу после войны ее купил один делец по имени Клиффорд Тюдор…

– Что?! – воскликнул я, пораженный.

– Клиффорд Тюдор, почтенный обитатель Брайтона, британский подданный. Вы знаете его?

– Он владелец нескольких скаковых лошадей.

Лодж взял одну из бумаг, которые он вынул из портфеля.

– Клиффорд Тюдор, родился в Триккале, Греция, принял британское подданство в 1939 году в возрасте двадцати пяти лет. Начинал поваром в ресторане, но благодаря природным деловым способностям в том же году открыл собственное дело. После войны выгодно продал свой ресторан и переехал в Брайтон, где за бесценок купил старую таксомоторную фирму, прогоревшую из-за ограничений военного времени. Через четыре года, продав фирму, вложил деньги в «Павильон Плаза-отель». Холост.

Я откинул голову, прижавшись затылком к оконной раме, и ждал, что эти подробности подскажут мне что-то важное, но ничего не произошло.

Лодж продолжал рассказывать:

– Фирма была куплена у Тюдора подставным лицом, затем столько раз переходила из рук в руки, в основном через подставных лиц, что сейчас невозможно установить ее фактического владельца. Все деловые вопросы решаются неким мистером Филдером, управляющим. Он ссылается на то, что консультируется с «президентом», который каждое утро звонит ему по телефону, и это их единственный способ общения. Он говорит, что этого «президента» зовут Клод Тиверидж, но ни адреса его, ни телефона он не знает…

– Мне все это кажется жульничеством, – сказал мой отец.

– Вот именно, – согласился Лодж. – Никакого Клода Тивериджа нет ни в избирательных, ни в каких-либо других официальных списках, включая справочники телефонных абонентов во всем Кенте, Суррее и Суссексе. Телефонистка отвечает, что никаких междугородных вызовов по утрам фирма «Такси Маркони» не принимает, местные звонки – да, последние четыре года они регулярны по утрам. Но местный… Стало быть, имя джентльмена не Клод Тиверидж. – Он потер подбородок и взглянул на меня в упор. – Ведь вы знаете гораздо больше, чем рассказали мне.

– Вы не сказали, что думает об этой фирме брайтонская полиция, – напомнил я.

Лодж поколебался, прежде чем ответить.

– Они были уязвлены этим вопросом. У них, по-видимому, какие-то жалобы насчет этих такси, но очень мало улик, чтобы начинать судебное разбирательство. То, что я вам сейчас рассказал, – результат их расследований за несколько последних лет.

– Нельзя сказать, чтобы они добились эффективного результата, – сухо заметил мой отец. – Давай, Алан, расскажи нам, в чем там дело.

Лодж повернул к нему голову. На лице инспектора было написано удивление. Отец улыбнулся:

– Мой сын – прирожденный Шерлок Холмс, разве вы не знаете? Когда он уехал в Англию, мне пришлось нанять детектива, чтобы тот выполнял за Алана работу по раскрытию всякого рода надувательств. Как говорит мой старший клерк, у мистера Алана безошибочный нюх на жульничество.

– Мистер Алан утратил нюх, – заявил я мрачно.

На солнце стали набегать облачка, платье Сциллы исчезло за живой изгородью возле кухни.

– Не унывай, Алан, – сказал отец. – Приободрись.

– А, ладно! – Я раздавил окурок, принялся было скрести шрам на щеке и лишь усилием воли заставил себя оторваться от этого занятия. Шрам страшно зудел. – Многого я не знаю, но главное, что последние четыре года «Такси Маркони» – это организация, занимающаяся рэкетом. Они шантажировали владельцев маленьких заведений вроде кафе и пабов. Около года назад благодаря твердости одного из трактирщиков – я был у него в «Голубом утенке» – дела с так называемой «платой за защиту» стали оборачиваться туго для «защитников»…

Я рассказал моему восхищенному отцу и пораженному Лоджу то, что мы с Кэт услышали на кухне «Голубого утенка».

– Томкинс, – продолжал я, – нанес такой серьезный ущерб незаконным доходам этой фирмы, что как бандитское предприятие она погибла. Законные доходы компании, особенно зимой, судя по разговорам машинисток в конторе, не обнадеживают. В Брайтоне такси больше, чем пассажиров в это время года. Не знаю, но похоже, что хозяин этой фирмы, этот ваш таинственный «президент» Клод Тиверидж, решил поправить дела, пустившись в новую авантюру – прикупив захудалую букмекерскую контору этажом выше. – Говоря это, я почти ощутил запах капусты в кафе «Старый дуб». – Одна очень серьезная дама сообщила мне, что букмекерское дело шесть месяцев назад купила какая-то новая фирма, хотя на неоновой вывеске по-прежнему сияет имя Л. С. Перт. Дама была глубоко возмущена этим неоновым безобразием, уродующим шедевр архитектуры. От имени общества охраны старых зданий – я забыл его название – она и ее друзья пытались убедить новых владельцев снять вывеску, но так и не смогли выяснить, кто же они, эти новые владельцы. Два темных предприятия одно над другим, и у каждого свой никому не ведомый владелец? Маловероятно. Из этого следует, что владелец один.

– Из этого еще ничего не следует, – поправил меня отец. – Доказательства?

– Сейчас, – сказал я. – Билл погиб, потому что не захотел придержать свою лошадь. Я знаю, его смерть была случайной, но против него применили насилие. Человек с хриплым голосом сказал ему по телефону, чтобы он не выигрывал скачку. Генри, восьмилетний сын Билла, имеет обыкновение подслушивать телефонные разговоры через отводную трубку, и он слышал каждое слово. За два дня до смерти Билла, сказал Генри, этот хриплый голос предложил отцу пятьсот фунтов, если он придержит лошадь и не даст ей выиграть скачку, а когда Билл в ответ засмеялся, незнакомец сказал, что он все равно не выиграет, потому что его лошадь упадет.

Я молчал, но ни мой отец, ни Лодж не произнесли ни слова. Тогда я выпил остатки коньяка и заговорил вновь:

– У нас есть жокей по имени Джо Нантвич. Последние шесть месяцев, то есть сразу после перехода фирмы «Л. С. Перт» в другие руки, он регулярно получает сто фунтов, а иногда и больше за то, что придерживает лошадей. Инструкции передаются Джо по телефону человеком с хриплым голосом.

Лодж заерзал на стуле.

Я продолжал:

– Как вы знаете, на меня напали люди из фирмы «Такси Маркони», а через несколько дней человек с хриплым голосом позвонил мне и сказал, чтобы я учел предупреждение, которое мне было сделано в лошадином фургоне. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что мошенничество на ипподроме и рэкет в Брайтоне – одних рук дело. – Я замолчал.

– Ну а дальше, дальше? – спросил отец нетерпеливо.

– Единственный, кто может предлагать жокею крупную сумму за то, чтобы тот придержал лошадь, – это букмекер-мошенник. Если он знает, что фаворит, в котором все уверены, не выиграет, то без всякого риска может принять ставки на него на любую сумму.

– Объясните, – попросил Лодж.

– Обычно букмекеры стараются так сбалансировать свои расчеты, чтобы остаться с барышом в любом случае, какая бы лошадь ни выиграла, – сказал я. – Если слишком много людей делают ставки на одну и ту же лошадь, они принимают эти ставки и сами ставят на нее, но у других букмекеров. Понимаете, если лошадь действительно выигрывает, они получают свой выигрыш с другого букмекера и расплачиваются со своими клиентами. Универсальная система, они называют это «подстраховаться». Ну а теперь предположим, что вы букмекер-мошенник и что на фаворите должен ехать Джо Нантвич. Вы делаете Джо намек, чтобы он не выиграл. И теперь, какие бы крупные ставки ни делали у вас на эту лошадь, вы уже ничего не поставите на нее у другого «жучка», поскольку знаете, что платить вам не придется.

– Да, но сто фунтов – это слишком много, – сказал Лодж, – если букмекеры все равно обычно остаются с барышом.

– Твой приятель не удовлетворился законным заработком от такси, – сделал вывод отец.

Я вздохнул и прислонился больным плечом к раме окна.

– Тут есть еще один момент, – сказал я. – Если букмекер знает, что определенная лошадь не выиграет, он может предложить принять на нее ставки на самых соблазнительных условиях. Не настолько, чтобы вызвать подозрения, но достаточно, чтобы привлечь массу клиентов. Скажем, на один пункт выше, чем другие, допустим, одиннадцать к четырем, в то время как другие предлагают максимум пять к двум. Деньги так и посыплются. Вы согласны? – Я встал и пошел к двери. – Сейчас я вам кое-что покажу.

Лестница показалась мне круче, чем всегда. Я поднялся в свою комнату, достал скаковые справочники и пачку букмекерских билетов и зашаркал обратно в гостиную. Я положил билеты на стол перед Лоджем, и отец подошел, чтобы поглядеть на них.

– Эти билеты, – объяснил я, – Билл оставил своим детям для игры. Три из них, как вы видите, выданы фирмой «Л. С. Перт», остальные – другими фирмами, причем все разными, ни одна не повторяется дважды. Билл Дэвидсон был человек педантичный. На обороте каждого талона он записывал дату, условия ставки и имя лошади, на которую ставил. Он ставил у букмекеров, где ставки выгоднее, вместо того чтобы играть через тотализатор или у букмекеров у перил, то есть, – объяснил я специально для Лоджа, видя, что тот не понял, – у букмекеров, которые стоят вдоль перил между букмекерскими местами и членскими ложами, записывая ставки, которые делают члены клуба и знакомые им люди. Они посылают им еженедельный расчет с выигрышем или проигрышем. Билл не делал крупных ставок и считал, что играть через тотализатор не так увлекательно.

Лодж разглядывал три билета фирмы «Л. С. Перт».

Круглый почерк Билла был четким и разборчивым. Я взял первый билет и прочел вслух:

– «Перипатетик, 7 ноября. Десять фунтов из расчета одиннадцать к десяти». То ость Перипатетик шел в таких высоких шансах, что Билл рассчитывал выиграть на свою ставку одиннадцать фунтов.

Я раскрыл справочник и нашел отчет об этих скачках.

– Перипатетик, – сказал я, – проиграл двухмильную скачку с препятствиями в Сандауне, отстав на четыре корпуса. Скакал Джо Нантвич. Стартовая цена была одиннадцать к десяти – она указывала безусловного фаворита. «Л. С. Перт» должна была получить грандиозный барыш.

Я взял второй билет и прочел:

– «Сакбэт, десятое октября. Пять фунтов из расчета шесть к одному».

Я открыл программу на этот день. Сакбэт остался без платного места в Ньюбери, и скакал на нем Джо Нантвич. Лучшая предложенная цена была пять к одному, а непосредственно перед стартом – семь к двум.

Я положил билет Сакбэта на стол и взял третий – «Малабар, 2 декабря. Восемь фунтов из расчета пятнадцать к восьми». Малабар пришел четвертым в Бирмингеме. Скакал Джо Нантвич. Стартовая цена была шесть к четырем.

Лодж и мой отец молча сверяли билеты со справочником.

– Точно так же я пересмотрел и все остальные, – сказал я. – Все эти лошади проиграли. И только на одну из них был получен лучший расчет, чем можно было ожидать. Но скакал на ней не Джо, а какой-то аутсайдер, шедший из ста к шести.

– Как бы я хотел, чтобы ипподромная братия считала целыми числами, – жалобно проговорил Лодж.

– Разве вы не слышали, – сказал я, – как заядлый игрок обучал своего сына считать? Один, шесть к четырем – два.

Лодж рассмеялся, в уголках его темных глаз появились морщинки.

– Я должен переписать эти цифры с талонов «Л. С. Перт» вместе с данными из справочника, чтобы все это улеглось у меня в голове, – сказал он, отвинчивая колпачок «вечного» пера и принимаясь за работу.

Мой отец уселся рядом с ним и наблюдал, как растет красноречивый список. Я вернулся на подоконник и ждал.

Наконец Лодж сказал:

– Теперь я понимаю, почему вашему отцу так недостает вас. – Он положил перо в карман.

Улыбаясь, я предложил:

– Если вы хотите насладиться действительно потрясающей историей мошенничества, посмотрите в этом справочнике отчет об ирландских скачках. Это фантастика.

– В другой раз. На сегодня с меня достаточно, – сказал Лодж, потирая лицо рукой.

– Теперь, как я понимаю, тебе остается только сообщить нам, кто все это организует, – произнес отец с оттенком иронии, которую я уже давно научился воспринимать как одобрение.

– Вот этого, милый па, я и не могу сделать, – вздохнул я.

Но Лодж, снова включившись в разговор, предположил:

– Может, кто-нибудь из тех, кого вы знаете по ипподрому? Ведь это должен быть человек, который связан со скачками. Как насчет Перта?

– Может быть. Я его не знаю. Хотя, пожалуй, нет никакого Перта. Имя было продано вместе с фирмой. В следующий раз, когда буду скакать, я сделаю ставку у него и посмотрю, что из этого получится.

– Ничего подобного ты не сделаешь, – сказал мне отец.

– А может, это был жокей, или тренер, или владелец лошадей? – спросил Лодж.

– Тогда включите сюда распорядителя и членов комитета по скачкам, – посоветовал я иронически. – Ведь они первыми узнали о том, что я обнаружил проволоку и взялся расследовать это дело. И это тут же стало известно человеку, которого мы выслеживаем. Может быть, он – это они? Я сказал, что подозреваю тут нечто большее, чем просто несчастный случай, считаным лицам и мало с кем говорил на эту тему вообще, перед тем как со мной «дружески побеседовали» в лошадином фургоне.

– Кто-то из людей, которых вы знаете, – продолжал Лодж, раздумывая. – Как насчет Грегори?

– Нет, – возразил я.

– А почему нет? Он живет в Брайтоне, достаточно близко от конторы «Такси Маркони».

– Он не рискнул бы покалечить Билла или Адмирала, – сказал я.

– Откуда у вас такая уверенность? – спросил Лодж. – Люди не всегда оказываются такими, как кажется. Убийцы очень часто любят животных. Недавно судили парня, который ночью убил сторожа. Он не проявлял ни малейших признаков раскаяния, пока ему не напомнили, что он раскроил голову заодно и собаке. Тогда он разрыдался.

– Трогательно, – сказал я, – но здесь не тот случай. Это не Пит.

– Вера или доказательства? – настаивал Лодж.

– Вера, – ответил я сердито, поскольку был совершенно убежден в том, что говорю.

– Жокеи? – допытывался Лодж.

– Я не могу себе представить, чтобы жокей мог оказаться типом, которого мы ищем, – сказал я. – И еще вы забываете, что скачки были вторым номером в программе и за них принялись только потому, что над конторой «Такси Маркони» оказалась дышащая на ладан букмекерская фирма. Одно это могло навести хозяина таксомоторов на мысль о скачках.

– Что ж, возможно, вы правы, – согласился Лодж.

Мой отец сказал:

– А может быть, первоначальный владелец «Такси Маркони» решил пуститься во все тяжкие и фальсифицировать продажу, чтобы замести следы?

– Клиффорд Тюдор, вы его имеете в виду? – спросил Лодж с интересом.

Отец кивнул, и Лодж обернулся ко мне.

– Тюдор здесь так и лезет изо всех щелей, – сказал я. – Он знал Билла, и у Билла записан на клочке бумаги его адрес.

Я сунул руку в карман пиджака, вынул конверт и еще раз посмотрел на него.

– Тюдор говорил мне, что просил Билла скакать на его лошади.

– Когда? – спросил Лодж. – Когда он сказал вам это?

– Я вез его в Брайтон с пламптонского ипподрома через четыре дня после смерти Билла. Мы говорили с ним о Билле.

– Что-нибудь еще? – спросил Лодж.

– На лошадях Тюдора до самого последнего времени ездил наш друг Джо Нантвич. Это на его лошади, на Болингброке, Джо однажды выиграл скачку, когда ему было предписано проиграть… Но на скачках в Челтенхеме он оказался сзади, и Тюдор устроил ему за это головомойку.

– Камуфляж, – предположил мой отец.

Я сказал:

– Не думаю, чтобы это был Тюдор.

– Почему? – спросил Лодж. – У него есть организаторские способности, он живет в Брайтоне, он владеет такси, он нанимал Джо Нантвича и знал майора Дэвидсона. Пока он представляется мне наиболее подходящей кандидатурой.

– Нет, – произнес я устало. – Самая крепкая ниточка у нас – это шоферы фирмы «Такси Маркони». Тот, кто послал их с лошадиным фургоном, никак не предполагал, что я их узнаю. Но кто-кто, а Клиффорд Тюдор мог быть уверен в этом. Он стоял рядом со мной во время драки шоферов и прекрасно понимал, что у меня было достаточно времени разглядеть их.

– И все-таки я не снимаю с него подозрений, – заявил Лодж, собирая бумаги и укладывая их обратно в портфель. – Преступникам свойственно совершать глупейшие ошибки.

– Если мы когда-нибудь найдем нашего Клода Тивериджа, я думаю, он окажется человеком, которого я в глаза не видел и о котором даже не слышал, – сказал я. – Кто-то со стороны. Это куда вероятней.

Я сам желал в это верить.

Мне не хотелось допускать другую возможность, от которой я мысленно отказывался, не решаясь даже намекнуть о ней Лоджу.

Кто, кроме Тюдора, знал до инцидента с фургоном о том, что я собираюсь мстить за смерть Билла? Кэт. А кому она об этом говорила? Дяде Джорджу, у которого, как я подозревал, в его жирном теле благодушного толстяка под бесстрастной маской скрывалась убогая и алчная душонка.

Дядя Джордж ни с того ни с сего купил своей племяннице лошадь. Зачем? «Чтобы расширить круг ее интересов», – сказал он. Но от Кэт он мог узнать многое о том, что творится на скачках.

И дядя Джордж не нашел для Поднебесного другой конюшни, кроме той, где стояла лошадь Билла.

Совпадение или начало интриги, неожиданно оборвавшейся смертью Билла?

Все это было туманно и неубедительно. Все основывалось только на предположениях, а не на фактах, и подтверждалось лишь выражением испуга на лице дяди Джорджа, когда Кэт рассказала ему о нашем посещении «Голубого утенка». «Несварение желудка», – сказал он тогда. Что ж, все может быть.

И это оружие в его кабинете, предметы ритуала дикарей, скальп… Были это игрушки человека, получающего наслаждение от жестокости? Или человека, который не выносит жестокости? Или, может быть, человека, соединяющего в себе и то и другое?..

Сцилла вошла в гостиную, держа в руках медную вазу с нарциссами. Она поставила ее на низенький столик около меня, и весеннее солнце внезапно осветило золотые венчики, так что они вдруг засияли звездами, отражающими золотой свет на ее склоненном к ним лице, пока ее пальцы перебирали цветы, приводя их в порядок.

Она бросила на меня внимательный взгляд и повернулась к отцу и инспектору Лоджу.

– Алан выглядит очень усталым, – сказала она. – Чем вы тут занимались?

– Болтали, – ответил я, улыбаясь ей.

– Ты снова попадешь в больницу, если будешь переутомляться, – мягко упрекнула она меня и без всякого перехода предложила Лоджу и отцу кофе.

Я был рад перерыву в разговоре, мне бы не хотелось сейчас обсуждать с ними меры, которые предстоит принять для поимки мистера Клода Тивериджа. Каждое мое небольшое продвижение в этом направлении сопровождалось возмездием, это верно. Но зато в каждой встречной его акции я находил улику. Моя заблудившаяся память все еще прятала от меня нечто важное, за что я заплатил падением в Бристоле, но это не уменьшало моей решимости довести дело до конца.

Я подойду к Тивериджу ближе. Он нанесет удар и тем самым подскажет мне следующий шаг, подобно тому как выстрел в темноте подсказывает местонахождение снайпера.