Сначала вернулся слух. Это произошло внезапно, как будто кто-то щелкнул выключателем. Секунду назад впечатления из внешнего мира не проникали в мой мозг, а в следующее мгновение я уже лежал в тихом мраке и каждый звук остро и ясно отдавался у меня в ушах.

Женский голос произнес:

– Он все еще без сознания.

Я хотел ответить, что это неправда, и не смог.

Я слышал звуки. Свисты, шорохи, треск, бормотание отдаленных голосов, рокочущий грохот спущенной воды и как, мерно журча, она снова набирается в бачок. Я прислушивался к этим звукам, просто чтобы слышать хоть что-нибудь.

Через какое-то время я понял, что лежу на спине. Руки и ноги, когда я начал ощущать их, были словно свинцовые и тупо болели, а на веках лежали гири в несколько тонн весом.

Я стал размышлять, где я. А немного погодя – кто я. Я не мог ничего вспомнить. Это оказалось мне не под силу, и наконец я заснул.

Когда я снова очнулся, то увидел, что лежу в полумраке в какой-то комнате, туманные очертания которой стали постепенно проясняться. В углу стоял умывальник, рядом – столик, накрытый белой салфеткой, и кресло с деревянными ручками; справа было окно, а прямо передо мной – дверь. Голая, казенная комната.

Дверь открылась, и вошла сиделка. Она посмотрела на меня с веселым удивлением и улыбнулась. У нее были красивые зубы.

– Привет! – сказала она. – Ожили? Как вы себя чувствуете?

– Отлично, – ответил я, но получился какой-то слабый шепот.

– Вам удобно лежать? – спросила она, взяв мою руку и щупая пульс.

– Нет, – пробормотал я, перестав притворяться.

– Я скажу доктору Митчему, что вы пришли в себя. Он, наверное, захочет осмотреть вас.

Она записала что-то на карточке, лежавшей на столе, еще раз широко улыбнулась мне и исчезла за дверью.

Значит, я в больнице. Но я все еще не имел ни малейшего представления о том, что случилось. Может быть, меня переехал паровой каток? Или растоптало стадо слонов?

Доктор Митчем разрешил только половину загадки.

– Почему я здесь? – спросил я его хриплым шепотом.

– Вы упали с лошади, – ответил он.

– А кто я такой?

Услышав этот вопрос, он постучал по зубам кончиком карандаша и несколько секунд пристально смотрел на меня. Это был еще молодой человек с грубоватыми чертами лица, пушистыми, уже редеющими белокурыми волосами и умным, ясным взглядом светло-голубых глаз.

– Думаю, что будет лучше, если вы вспомните сами. Убежден, что это вам вскоре удастся. Не тревожьтесь об этом. Не тревожьтесь вообще ни о чем. Просто отдыхайте, и память вернется. Если и не сразу – этого ожидать трудно, – то постепенно, по крупицам вы вспомните все, кроме, может быть, самого падения.

– Что у меня поврежденного? – прохрипел я.

– У вас сотрясение мозга. Что касается остального, – он окинул меня взглядом с головы до ног, – сломана ключица и четыре ребра, очень много ушибов.

– Слава богу, ничего серьезного, – с трудом выдавил я.

Он разинул рот от изумления, но тут же расхохотался:

– Конечно ничего серьезного! Такой уж вы народ, все одинаковые. Совершенно сумасшедший народ!

– Кто мы? – спросил я.

– Не важно, скоро вы все вспомните, – ответил он. – Подремлите, если сможете, а когда проснетесь, будете знать гораздо больше.

Я последовал его совету, закрыл глаза и вскоре погрузился в сон. Мне снилось, что я слышу хриплый голос, исходящий из вазы с красными и желтыми крокусами, который шептал какие-то угрозы и довел меня до того, что мне захотелось заорать и ринуться от него прочь, но я тут же понял, что это мой собственный шепот, и крокусы превратились в густой зеленый лес с алыми птицами, мелькающими в тенистом полумраке. Потом мне показалось, что я стою на скале и, силясь что-то разглядеть внизу, все больше и больше наклоняюсь вперед и наконец падаю…

На этот раз я произнес вполне осмысленные слова: «Я упал с дерева». Я знал, что со мной это случилось в детстве.

Теперь я явственно услышал голос и открыл глаза. Рядом стоял доктор Митчем.

– С какого дерева? – спросил он.

– В лесу, – сказал я. – Я ударился головой, а когда очнулся, отец стоял на коленях возле меня.

Опять возле меня раздалось восклицание. Я повернул голову, чтобы посмотреть, кто это.

Он сидел там, загорелый, крепкий, изящно одетый, в сорок шесть лет выглядевший совсем еще молодым человеком.

– Эге! Здравствуй! – сказал я.

– Вы знаете, кто это? – спросил доктор Митчем.

– Мой отец.

– А как вас зовут?

– Алан Йорк, – ответил я, не задумываясь, и память сразу вернулась ко мне. Я вспомнил все, что происходило до того утра, когда я отправился на Бристольские скачки. Я помнил даже путь туда, но что случилось после этого, было по-прежнему скрыто непроницаемой завесой.

– Как ты сюда попал? – спросил я отца.

– Прилетел чартерным рейсом. Миссис Дэвидсон позвонила мне и сказала, что ты лежишь в больнице. Я решил, что надо бы поглядеть на тебя.

– Сколько же времени… – начал я медленно.

– Сколько времени вы были без сознания? – понял меня доктор Митчем. – Сейчас утро, воскресенье. Значит, два с половиной дня. Неплохо, если принять во внимание, как здорово вы разбились. Я сохранил ваш шлем, чтобы показать вам. – Он открыл шкафчик и вынул остатки шлема, который спас мне жизнь. Шлем почти развалился надвое.

– Придется доставать новый, – сказал я с сожалением.

– Совсем сумасшедший! Вы все абсолютно сумасшедшие, – убежденно заявил доктор Митчем.

На этот раз я знал, о чем он говорит. Я улыбнулся, но улыбка получилась кривая, потому что я обнаружил, что половина моего лица распухла, была неподвижна и болела. Я поднял было левую руку, чтобы ощупать опухоль, но рука поднялась только дюймов на шесть и опять упала. Движение вызвало острую боль в плече. Несмотря на тугие бинты, которые стягивали плечо, я почти услышал, как скрежещут, царапаясь друг о друга, сломанные края ключицы.

И тут же, словно по сигналу, все боли в моем разбитом теле ожили и слились в одну мучительную, дергающую боль. Я хотел сделать глубокий вдох, но сломанные ребра выразили яростный протест.

Я закрыл глаза.

– Что с ним? – тревожно спросил мой отец.

– Ничего, не беспокойтесь, – сказал доктор Митчем. – Очевидно, начинают сказываться переломы. Я сейчас дам ему болеутоляющее.

– Завтра я встану, – сказал я. – Мне и раньше доводилось падать. И ключицы я тоже ломал. Это ненадолго. – А про себя с грустью подумал: «Чертовски неприятная история».

– Завтра – нет, даже и не думайте, – услышал я голос доктора Митчема. – Неделя полного покоя. У вас сотрясение мозга.

– Я не могу неделю валяться в постели! – запротестовал я. – Я буду слабее комара, а мне надо скакать в Ливерпуле!

– Когда это? – подозрительно спросил доктор Митчем.

– Двадцать четвертого марта, – сказал я.

Наступило короткое молчание – они обдумывали мои слова.

– Стало быть, в будущий четверг, – заметил мой отец.

– Выбросьте это из головы! – строго сказал доктор Митчем.

– Обещай мне, – попросил отец.

Я открыл глаза, посмотрел на него и, увидев тревогу на его лице, в первый раз в жизни понял, что я для него значу. Я был единственным ребенком в семье, и десять лет после смерти матери он воспитывал меня сам, не доверяя экономкам, гувернерам или интернатам, как сделал бы на его месте любой другой богатый человек. Он тратил свое драгоценное время, играя со мной и обучая меня, стараясь, чтобы я научился жить счастливо и с пользой под бременем огромного богатства. Он сам всегда учил меня смело идти навстречу опасностям, но скакать в Ливерпуле в теперешнем моем состоянии было недопустимым риском, на который я просто не имел права, – я понял это по выражению его лица.

– Обещаю, – сказал я. – Я не буду скакать в Ливерпуле в этом месяце. Но потом я снова стану участвовать в скачках.

– Ладно. Договорились. – Отец успокоился, улыбнулся и встал. – Я еще загляну к тебе вечерком.

– Где ты остановился? И вообще, где мы сейчас? – поинтересовался я.

– Это бристольский госпиталь, а живу я у миссис Дэвидсон, – ответил он.

– Значит, я разбился на Бристольских скачках? На Палиндроме? – спросил я. Отец кивнул. – Ну а он-то как? Цел?

– Палиндром цел, не беспокойся, – ответил отец. – Он в конюшне Грегори. Никто не видел, как и отчего он упал, потому что шел сильный дождь. Грегори говорит, что ты предчувствовал это падение. Он просил передать, что сделал все, как ты хотел.

– Ничего не помню, – вздохнул я. – Понятия не имею, о чем я его просил. Надо же, какая досада.

Доктор Митчем и отец ушли, оставив меня размышлять над тем, что еще стерлось у меня из памяти. У меня было такое ощущение, будто несколько секунд назад я знал о каком-то чрезвычайно важном факте, но, сколько ни старался вспомнить, мог проследить свою сознательную жизнь только до того момента, как отправился на Бристольские скачки, далее воспоминания обрывались и начинались снова только здесь, в госпитале. Остаток дня тянулся долго и мучительно, каждое движение вызывало целый хор протестов со стороны моих истерзанных мускулов и нервов. Мне и раньше доставалось копытами, но все это не шло ни в какое сравнение с последним дурацким падением. И я, хоть и не мог этого видеть, знал, что все мое тело покрыто безобразными багровыми кровоподтеками, которые расплывутся и станут черными, а потом желтыми, по мере того как кровь будет застывать и рассасываться. Мое лицо, я это тоже знал, должно напоминать радугу, и у меня, несомненно, были два превосходных синяка под глазами.

Пилюли, которые доктор Митчем прислал через белозубую сиделку, подействовали слабее, чем мне хотелось, так что я лежал с закрытыми глазами, воображая, что плыву в солнечном сиянии по морю, а мои ноющие кости и гудящая голова покоятся на тихих волнах. Я дополнил эту картину чайками, белыми облаками и ребятишками, плещущимися на мелководье, и это очень хорошо действовало, пока я не двигался.

К вечеру голова у меня просто разламывалась от боли, и временами я погружался в кошмарный сон. Мне казалось, что мои конечности отрываются под действием страшной тяжести, и я просыпался весь мокрый от страха и принимался двигать пальцами на руках и ногах, чтобы убедиться, что они на месте. Но едва только их прикосновение к простыням вызывало у меня чувство облегчения, как я тут же снова погружался в дикий кошмар. Цикл из этого долгого забытья и короткого пробуждения повторялся вновь и вновь, пока я вообще не перестал соображать, что является реальностью, а что сном.

Эта кошмарная ночь до такой степени измучила меня, что утром, когда доктор Митчем вошел в палату, я стал упрашивать его, чтобы он дал мне убедиться, что мои руки и ноги при мне. Не говоря ни слова, он откинул одеяло и слегка приподнял мои ноги, чтобы я мог их видеть. С руками я проделал это самостоятельно, поглядел на них и переплел пальцы, сложив руки на животе. После этого я почувствовал себя полным идиотом: надо же было так перепугаться.

Доктор Митчем стал меня успокаивать. Он сказал, что повышенная нервная возбудимость естественна для человека, который столько времени был без сознания, и меня это не должно тревожить.

– Даю вам слово, что у вас нет никаких повреждений, о которых вы не знаете. У вас целы все внутренние органы, хирургического вмешательства не потребовалось. Через три недели будете как новенький. Разве что, – добавил он, – останется небольшой шрам на лице. Мы сделали несколько стежков под левым глазом.

Поскольку я и раньше не был писаным красавцем, меня это не слишком беспокоило. Я поблагодарил доктора, и он накрыл меня одеялом. Его суровое лицо внезапно осветилось лукавой улыбкой, и он сказал:

– Впрочем, вчера вы убеждали меня, что у вас нет ничего серьезного и что вы намерены сегодня встать с постели, если я правильно понял.

– Да ну вас, – негромко проговорил я, – встану завтра.

Встал я в четверг, а в субботу утром выписался, чувствуя себя гораздо слабее, чем хотелось бы. Отец, собиравшийся уезжать утром в понедельник, заехал за мной и отвез к Сцилле.

Сцилла и Полли только прищелкнули языками, когда я выбрался из «ягуара» и двинулся к ним на одной четверти моей обычной скорости. Они обменялись сочувственными замечаниями, наблюдая, как я осторожно поднимаюсь по ступенькам крыльца. Генри, бросив на меня мгновенный, все понимающий взгляд, которым он сразу охватил и мое черно-желтое лицо, и длинный, едва зарубцевавшийся шрам поперек щеки, приветствовал меня вопросом:

– Пришельцы из космоса? А им тоже досталось?

– Сейчас я тебе надеру задницу, – сказал я, и Генри радостно ухмыльнулся.

В семь часов вечера, когда детей отправили спать, позвонила Кэт. Сцилла и мой отец решили спуститься в погреб за вином, оставив меня одного в гостиной.

– Ну и как? – спросила Кэт.

– Затоптали меня на совесть, – ответил я. – Спасибо вам за письмо и за цветы.

– Послать цветы – идея дяди Джорджа, – сказала она. – Я было заикнулась, что цветы – это уж очень похоже на похороны, но он чуть со смеху не лопнул, так забавно это ему показалось. Я, по правде говоря, не видела в этом ничего смешного, особенно когда позвонила миссис Дэвидсон и сказала, что до похорон и вправду было рукой подать.

– Ерунда, – сказал я. – Сцилла преувеличила. И ваша это была идея или дяди Джорджа, все равно спасибо за цветы.

– Наверно, я должна была послать лилии, а не тюльпаны, – засмеялась она.

– В следующий раз вы сможете прислать лилии, – успокоил я Кэт, наслаждаясь звуками ее чудесного голоса.

– Господи боже мой! Неужели будет еще и следующий раз?

– Теперь уж непременно, – пообещал я весело.

– Ну что ж, – вздохнула Кэт, – я оставлю постоянный заказ на лилии в цветочном магазине.

– Я люблю вас, Кэт, – сказал я.

– Должна признаться, – радостно ответила она, – приятно слышать, когда люди это говорят.

– Люди? Кто это еще говорил? Когда? – спросил я, опасаясь худшего.

– Ну, – проронила она после небольшой паузы, – по правде сказать, это говорил Дэн.

– О!

– Не ревнуйте, – проворковала она. – Вот и Дэн такой же. Он тоже делается мрачным, словно гроза, когда слышит ваше имя. Вы оба совсем мальчишки.

– Так точно, мадам, – сказал я. – Когда я увижу вас?

Мы условились встретиться в Лондоне, и, прежде чем она повесила трубку, я еще раз сказал, что люблю ее. Я уже собирался повесить трубку, когда вдруг услышал в телефоне совершенно неожиданный звук – короткое хихиканье. Мгновенно подавленное, но совершенно определенное хихиканье.

Я знал, что она уже повесила трубку, но сказал в немой телефон:

– Подождите минутку, Кэт, я… э… хочу вам кое-что прочесть… из газеты. Подождите, я сейчас найду.

Я положил трубку на стол, осторожно вышел из гостиной и поднялся по лестнице наверх, в спальню Сциллы.

Там они и стояли, негодяи, сбившись в преступную шайку возле отводной трубки: Генри прижимал трубку к уху, Полли склонила голову к нему, а Уильям с глубочайшей серьезностью уставился на них, открыв рот. Все трое были в пижамах и халатах.

– Ну и чем вы, по-вашему, занимаетесь? – произнес я сурово.

– Ох черт! – фыркнул Генри, роняя трубку на постель, словно она обожгла ему руки.

– Алан! – жалобно произнесла Полли, густо покраснев.

– Давно вы подслушиваете? – спросил я.

– С самого начала, – ответила Полли смущенно.

– Генри всегда подслушивает, – сообщил Уильям, явно гордясь своим братом.

– Заткнись, – сказал Генри.

– Вы маленькие негодяи, – заявил я.

Уильям выглядел обиженным.

– Но Генри всегда подслушивает, – повторил он. – Он всех подслушивает. Он все проверяет, ведь это же хорошо? Генри все время всех проверяет, правда, Генри?

– Заткнись, Уильям, – повторил Генри, красный и злой.

– Значит, Генри всех проверяет? – спросил я, сердито нахмурив брови.

Генри смотрел на меня, пойманный с поличным, но не раскаивающийся.

Я раскрыл рот, но проповедь на тему о святости личных тайн, которую я собирался им прочитать, внезапно вылетела у меня из головы. Я замер, осененный догадкой.

– Генри, сколько времени ты подслушиваешь чужие разговоры по телефону? – спросил я кротко.

Он настороженно посмотрел на меня.

– Да уж порядочно, – ответил он наконец.

– Дни? Недели? Месяцы?

– Века, – сказала Полли, заметив, что я больше не сержусь.

– Ты когда-нибудь подслушивал разговоры отца? – спросил я.

– Часто, – ответил Генри.

Я замолчал, изучая этого славного смышленого малыша. Ему было только восемь лет, и я отдавал себе отчет в том, что, если он знает ответы на вопросы, которые я ему собирался задать, он все поймет и это вечным ужасом останется в его памяти на всю жизнь.

– Твой отец никогда не разговаривал с человеком, у которого вот такой голос? – Я произнес хриплым полушепотом: – Кто у телефона? Майор Дэвидсон?

– Разговаривал, – ответил Генри без колебания.

– Когда это было? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие. Это мог быть тот самый разговор, о котором Билл упомянул вскользь как о шутке и смысл которого тогда не дошел до Пита.

– Это был последний папин разговор, который я слушал, – заверил меня Генри деловым тоном.

– А ты помнишь, что говорил этот голос? – спросил я, заставляя себя произносить каждое слово спокойно и мягко.

– Ну да, это была шутка. Это было за два дня до того, как папа разбился, – просто сказал Генри. – Мы как раз шли спать, вот как сейчас. Зазвонил телефон, я прокрался сюда и стал слушать. Этот человек со странным голосом говорит: «Вы будете в субботу скакать на Адмирале, майор Дэвидсон?» Папа сказал, что будет. – Генри замолчал, а я ждал в надежде, что он вспомнит остальное. Он зажмурился, стараясь сосредоточиться, потом продолжил: – Дальше этот человек вот таким голосом сказал: «Вы не должны выиграть на Адмирале, майор Дэвидсон». – Генри изобразил, как хрипел голос. – Тут папа засмеялся, а человек говорит: «Я заплачу вам пятьсот фунтов, если вы пообещаете мне, что не выиграете». А папа сказал: «Идите к черту», и я чуть не захохотал, потому что он всегда говорил мне, что так выражаться нельзя. Тогда шепчущий человек сказал, что не хочет, чтобы Адмирал выиграл, и что Адмирал упадет, если папа откажется не выигрывать, а папа сказал: «Вы, наверное, сумасшедший» – и положил трубку, а я выскочил обратно в мою комнату, чтобы папа не увидел, что я подслушиваю.

– Ты что-нибудь говорил об этом отцу? – спросил я.

– Нет, – ответил он. – В этом главная трудность, когда подслушиваешь. Нужно быть очень осторожным, чтобы не выдать, что ты слишком много знаешь.

– Да, понимаю, – сказал я, стараясь не улыбнуться.

Потом я увидел, как в глазах Генри что-то мелькнуло, когда он осознал значение того, что он слышал. Он сказал быстро:

– Значит, это была не шутка?

– Нет, не шутка, – ответил я.

– Но этот человек, он ведь не мог подстроить, чтобы Адмирал упал? Не мог же?.. Ведь не мог? – Генри отчаянно хотел, чтобы я успокоил его. Его глаза были широко раскрыты, он начал понимать, что слышал голос человека, который был причиной смерти его отца. И хотя он должен был когда-нибудь узнать о мотке проволоки, я подумал, что сейчас не нужно ему об этом говорить.

– По правде сказать, я не знаю. Не думаю, – спокойно солгал я.

Но глаза Генри слепо смотрели на меня, словно он видел что-то ужасное внутри самого себя.

– Ничего не пойму, – сказала Полли. – Не пойму, почему Генри так расстроился? Кто-то сказал папе, что не хочет, чтобы он выиграл, но это же не причина так раскисать, Генри.

– А что, Генри всегда все помнит? – спросил я Полли. – Ведь это было месяц назад.

– Ну, не всегда, – сказала Полли, – но он никогда не выдумывает.

Я знал, что это была правда. Генри никогда не лгал.

Он сказал упрямо:

– Я не понимаю, как он мог это подстроить?

Я был рад, что это открытие заняло рассудок ребенка, а не навалилось ему всей тяжестью на его душу. Может быть, я не так уж сильно ранил его.

– Иди спать и не беспокойся об этом, Генри, – сказал я, протягивая ему руку.

Он сжал ее и, что было совсем несвойственно мальчику, долго не отпускал. Я отвел его в детскую.