В Бристоле шли ливни, и холодная, промозглая, безжалостная сырость портила все удовольствие от скачек.

Кэт известила меня, что не приедет из-за погоды. Это было не похоже на нее, и я попытался представить себе, какого рода давление оказала на нее тетушка Дэб, чтобы оставить дома.

Главной темой сплетен в весовой был Джо Нантвич. Администрация расследовала его поведение во время последних скачек и согласно официальной версии «строго предупредила на будущее». Все считали, что ему здорово повезло и что, принимая во внимание его прошлые проступки, он дешево отделался.

Сам Джо петушился почти так же, как прежде. На его круглом розовом лице не было ни тени страха, ни малейших следов тупого пьянства, которое в Челтенхеме превратило его в тряпку. А между тем говорили, что прошлую пятницу, субботу и часть воскресенья он провел в турецких банях, не зная, куда деваться от страха. Накануне он напился до бесчувствия и весь конец недели выпаривал из себя хмель, со слезами уверяя банщиков, что чувствует себя в безопасности только у них, отказываясь одеваться и идти домой.

Рассказывал эту историю Сэнди. По его словам, он в воскресенье утром зашел в турецкие бани, чтобы сбросить к понедельнику, дню скачек, несколько фунтов, и видел все это собственными глазами.

Я застал Джо за чтением объявлений. Он насвистывал какой-то мотивчик.

– Что это тебя так радует? – спросил я.

– Все.

Он усмехнулся. Я разглядел легкие морщинки на его лице и слегка воспаленные глаза, других следов пережитых волнений не было.

– Меня не дисквалифицировали. И я получил деньги за то, что проиграл эту скачку.

– Что?! – воскликнул я.

– Мне заплатили. Ты же знаешь, я говорил тебе. Пакет с деньгами. Пришел сегодня утром. Сто фунтов.

Я уставился на него.

– А что? Я просто сделал, что мне велели, и все! – произнес он заносчиво.

– Должно быть, – сказал я.

– И еще, насчет этих угрожающих записок. Я надул их, понимаешь? Я весь конец недели проторчал в турецких банях, и они не смогли до меня добраться. Я им всем утер нос! – закончил он торжествующе, как будто на будущей неделе его таинственные враги не смогут с ним рассчитаться, если захотят. Он явно не понимал, что его уже наказали и что, кроме физических страданий, на свете есть кое-что похуже. Он целую неделю переживал острую тревогу, последние три дня – дикий страх, а ему казалось, что он вышел сухим из воды и всем утер нос.

– Блажен, кто верует, – сказал я кротко. – Джо, ответь мне на один вопрос. У этого человека, который звонит тебе, – ну, когда ты должен придержать лошадь, – какой у него голос?

– Ну, так не определишь, по голосу. Это может быть кто угодно. Мягкий такой голос, вроде сиплый или приглушенный. Иногда говорит почти шепотом, будто боится человек, что его подслушают. А какая мне разница? Лишь бы подбрасывал на горючее, а там пусть хоть квакает, как лягушка. Мне наплевать.

– Ты хочешь сказать, что придержишь любую лошадь, если он тебя попросит?

– Может, придержу. А может, и нет, – ответил Джо, сообразив, видно, что слишком разоткровенничался со мной. Он бросил на меня искоса хитрый взгляд и ретировался в раздевалку.

Пит и Дэн обсуждали распорядок дня, и я подошел к ним. Пит проклинал погоду и говорил, что она испортит нам всю обедню на скачках, но что Палиндрому и это не помеха.

– Бери голову от полкруга, и точка. Это все дерьмовые наездники. Насколько я понимаю, твое дело верняк.

– Ладно, – ответил я механически и вдруг мысленно вздрогнул, вспомнив, что Адмирал тоже был верняком в Мейденхеде.

Дэн спросил, хорошо ли я провел время с Кэт, и был не слишком обрадован моим восторженным ответом.

– Будь ты проклят, дружище, если ты отбил ее у меня, – заявил он шутливо-свирепым тоном, но у меня осталось такое ощущение, что он говорит всерьез. Может ли идти речь о дружбе между мужчинами, влюбленными в одну девушку? Я усомнился, потому что увидел мелькнувшее на лице Дэна злобное выражение. Я стоял в замешательстве, как будто гранит на моих глазах вдруг превратился в сыпучий песок.

Потом я пошел искать Сэнди.

Он стоял в раздевалке у окна, глядя на улицу сквозь завесу дождя, струившегося по стеклу. Он оделся в цвета своей первой скачки и смотрел на паддок, где конюхи в плащах водили двух лошадей. И лошади, и конюхи выглядели жалко.

– Не мешало бы нам сегодня поставить дворники на скаковые очки, – заметил он. – Кто-нибудь хочет принять грязевую ванну? Ну и льет, чтоб мне провалиться, в такую погодку ни один гусь сухим из воды не выйдет.

– Как тебе понравилось в турецких банях в воскресенье? – спросил я.

– А, так ты слышал об этом?

– Земля слухом полнится, – ответил я.

– Так и надо этому ублюдку, – сказал Сэнди, широко улыбаясь.

– А как ты узнал, где его искать? – поинтересовался я.

– У маменьки спросил… – Сэнди вдруг осекся на полуслове. Весь его вид говорил, что он сморозил какую-то глупость.

– Так, – сказал я. – Значит, это ты посылал ему угрожающие записки насчет Болингброка?

– Откуда ты знаешь? – спросил Сэнди добродушно.

– Ты любишь грубые шутки и не любишь Джо, – объяснил я. – Первую записку, которую он получил, ему сунули в пиджак в раздевалке в Пламптоне, ее мог подложить или жокей, или служащий ипподрома, или прислуга. Это не мог быть ни букмекер, ни тренер, ни владелец лошади, ни кто-либо из публики. Вот я и подумал, что человек, который положил записку в карман Джо, и тот, кто платит ему за нечестную игру, – разные люди. Тот человек, как это ни странно, не отомстил Джо. Я спросил себя, кто же тогда заинтересован в том, чтобы мучить Джо Нантвича. И подумал о тебе. Ты знал, что он должен проиграть. Когда он выиграл, ты сказал ему, что потерял на этом кучу денег и что рассчитаешься с ним. Ты ходил за ним по пятам, чтобы насладиться видом его страданий.

– Ну что ж, ты поймал меня с поличным, – согласился Сэнди. – Однако в толк не возьму, откуда ты узнал обо мне такую уйму вещей?

– В основном от самого Джо, – сказал я.

– Вот болтун! Когда-нибудь язык доведет его до беды.

– Безусловно, – согласился я, вспомнив пьяную болтовню Джо.

– Ты ему сказал, что я посылал эти записки? – спросил Сэнди, впервые проявив тревогу.

– Нет. Это только осложнило бы дело.

– Ну хоть на этом спасибо!

– В награду за эту маленькую услугу скажи мне, откуда ты взял, что Болингброк не должен выиграть?

Он широко улыбнулся, покачиваясь на носках, но не ответил.

– Давай говори, – настаивал я. – Я ведь немного прошу, и это, может быть, даст мне ключ к другой загадке – насчет Билла Дэвидсона.

Сэнди покачал головой:

– Это тебе не поможет. Мне сказал Джо.

– Что?! – воскликнул я.

– Он сам сказал мне это в душевой, когда мы переодевались перед скачкой. Ты же знаешь, он обязательно должен побахвалиться. Ему хотелось прихвастнуть, а я был под рукой. Кроме того, он знал, что я сам иногда придерживал лошадей.

– Что он тебе сказал? – спросил я.

– Он сказал, что, если я хочу поучиться у умных людей, как измотать лошадь в заезде, я могу понаблюдать, как он пойдет на Болингброке. Ну что ж, Сэнди Мейсон умеет понимать с полуслова. Я нашел игрока, который поставил пятьдесят соверенов на Счастливого, тот, по моим расчетам, должен был выиграть, если Джо придушит Болингброка. И знаешь, что произошло? Этот дурень не выдержал и обошел Счастливого на два корпуса. Я готов был сам задушить его. Пятьдесят фунтов – для меня это, брат, немаленькие деньги.

– А почему ты выжидал целых десять дней, прежде чем послать ему первую записку? – спросил я.

– Да просто раньше не додумался, – чистосердечно признался Сэнди. – Но ведь отплатил-то я ему что надо, верно? Его чуть не лишили лицензии в Челтенхеме, он после этого напился до чертиков, три дня потел в турецких банях, и все по милости вашего покорного слуги! – Сэнди просто сиял. – Эх, видел бы ты его в этих турецких банях! Мокрая курица, тряпка, дерьмо. Он обливался слезами и умолял меня спасти его. Меня! Вот умора-то! Я чуть не лопнул от смеха. Просто мировая получилась месть!

– И через канат в Пламптоне тоже ты его перебросил? – спросил я.

– Ничего подобного! – ответил Сэнди с негодованием. – Это он тебе сказал? Вот врун проклятый! Он сам упал, я видел. Ну, я еще нагоню на него страху. – Рыжие волосы Сэнди торчали щетиной, темные глаза сверкали. – Подожди, брат, я еще не такое придумаю! Спешить некуда. Я ему дам жизни, он еще у меня покрутится, муравьев ему в штаны! Ну да ты не думай, я придумаю что-нибудь безобидное. – И Сэнди принялся хохотать, а потом добавил: – Скажи-ка, раз уж ты такой знаменитый сыщик, а как насчет того, другого дела? Продвинулось хоть сколько-нибудь?

– Да не особенно, – вздохнул я. – Хотя я знаю гораздо больше, чем на прошлой неделе, и надежды не теряю. А ты ничего нового не слышал?

– Ни звука. Не сдаешься, значит?

– Нет, – сказал я.

– Ну что ж, желаю успеха! – заявил Сэнди, ухмыляясь.

Служитель просунул голову в дверь:

– Жокеи, на выход!

Приближалось время первого заезда.

Сэнди надел шлем, вынул вставные зубы – два средних резца верхней челюсти, – завернул их в платок и сунул в карман пиджака на вешалке. Он, как и большинство жокеев, никогда не проводил заезд со вставными зубами, боясь потерять их или проглотить при падении. Он улыбнулся мне беззубой улыбкой, сделал прощальный жест рукой и выскочил под дождь.

Дождь продолжал лить и через час, когда я вышел, чтобы отработать свое на Палиндроме. Пит ждал меня в паддоке. Вода ручьями стекала с полей его шляпы.

– Ну разве не чертов день? – сказал он. – Одно утешение, что мокнуть приходится тебе, а не мне. Я уже наглотался воды, пока скакал. Надеюсь, ты хорошо плаваешь?

– А что? – удивился я.

– А то, что, если ты хороший пловец, ты умеешь держать глаза открытыми под водой.

Я думал, что это одна из его шуток, но Пит был серьезен. Он показал на очки, висевшие у меня на шее:

– Это тебе не понадобится сегодня. Такая грязища из-под копыт, моментально заляпает.

– Тогда я их опущу.

– Сними их совсем. Они только мешают, – посоветовал он.

Я снял очки и, повернув голову, чтобы перекинуть резинку через шлем, увидел человека, идущего по ту сторону ограды паддока. Народу там почти не было из-за дождя, и я ясно разглядел его. Это был Берт, тот самый тип, который прогуливал лошадь возле фургона в мейденхедском лесу. Один из шоферов фирмы «Такси Маркони».

Он не смотрел на меня, но его вид вызвал у меня неприятное чувство, что-то вроде электрошока. Зачем его сюда принесло? Может быть, он проехал сто сорок миль только для того, чтобы насладиться вечерней скачкой под дождем?

Я посмотрел на Палиндрома, медленно плетущегося по кругу под непромокаемой попоной.

Фаворит… Верняк!

Я вздрогнул.

Я знал, что уже весьма продвинулся к своей цели – к человеку, виновному в смерти Билла. Я пренебрег его настойчивыми предупреждениями, оставил слишком заметный след и запросто мог из охотника стать жертвой. Я нутром чувствовал, что Берт в Бристоле не один и что меня предупреждают в третий раз.

Но бывают минуты, когда приходится презреть интуицию, и это была одна из таких минут. Палиндром – фаворит… Что было сделано однажды, может быть повторено, и где-нибудь на залитой дождем скаковой дорожке меня, быть может, уже ждет новый моток проволоки… Я был уверен в этом, что бы там ни подсказывала логика.

Было слишком поздно отказываться. Палиндром фаворит, на которого уже сделаны ставки, и он в отличной форме – ни хромоты, ни кровотечения из носа, ни одного весомого предлога, чтобы в последнюю минуту можно было снять его с заезда. А если бы я сам внезапно заболел и не смог скакать, мне бы тут же нашли замену. Я не мог послать другого человека в своем камзоле, чтобы он попал в ловушку, предназначенную мне.

Если я без всяких объяснений откажусь предоставить Палиндрома для участия в скачках, моя жокейская лицензия будет аннулирована, а меня больше никогда не допустят на ипподром.

Если бы я сказал распорядителям, что кто-то хочет с помощью проволоки подстроить падение Палиндрома, они, может быть, послали бы служащего на скаковую дорожку осмотреть препятствия, но он не нашел бы там ничего. Я был убежден, что если проволока будет натянута, то это произойдет в последний момент, как было в случае с Биллом.

Если я буду участвовать в скачке, но стану придерживать Палиндрома и не полезу вперед, проволоку могут не натянуть вообще. Но у меня упало сердце, когда я поглядел на лица уже скакавших сегодня жокеев: надо было видеть, в каком состоянии они вернулись с предыдущего заезда. Лица, камзолы – все заляпано грязью так, что невозможно различить их цвета даже в двух шагах. Мои собственные цвета – кофейный и кремовый – были бы и вовсе неразличимы. Человек, ждавший с проволокой в руках, не мог бы с уверенностью сказать, какая лошадь идет первой, но он, несомненно, ждал бы меня и действовал соответственно.

Я взглянул на других жокеев в паддоке, неохотно снимавших плащи и садившихся на лошадей. Их было около десятка. Это были парни, которые многому меня научили и считали меня своим человеком, парни, общением и дружбой с которыми я наслаждался не меньше, чем скачкой. Если бы я подставил кого-нибудь из них под удар вместо себя, я больше не смог бы смотреть людям в глаза.

Ничто не могло мне помочь. Придется скакать на Палиндроме впереди всех и надеяться на лучшее. Я вспомнил слова Кэт: «Если предстоит что-нибудь действительно серьезное, плевать на опасность».

Плевать на опасность! В конце концов, я могу упасть в любой день и без всякой проволоки. Если я упаду сегодня с ее помощью – плохо дело. Но исправить ничего нельзя. И ведь я мог ошибиться: никто ее не видел, эту проволоку.

– Что с тобой? – спросил Пит. – Привидение померещилось?

– Ничего, все в порядке, – ответил я, снимая пиджак. Палиндром стоял рядом, и я похлопал его по спине, любуясь его великолепной, умной мордой. Теперь меня больше всего тревожил конь – пусть хотя бы для него эти десять минут не окажутся последними.

Я вскочил в седло и, посмотрев на Пита сверху, сказал:

– Если… если Палиндром упадет во время этой скачки, пожалуйста, позвони инспектору Лоджу в мейденхедский полицейский участок и расскажи об этом.

– Какого черта?.. – начал Пит.

– Обещай мне, – настаивал я.

– Ладно. Но я не понимаю… Ты же сам можешь сказать ему, если хочешь! Ничего с тобой не случится.

– Может быть, ничего, – согласился я.

– Я тебя встречу на парадном кругу для победителей, – сказал он и похлопал Палиндрома по крупу, когда мы тронулись.

Дождь хлестал нам в лицо, когда мы выстраивались на старте перед трибунами. Нам предстояло сделать два круга. Старт был дан, и мы рванули.

Две или три лошади взяли первый барьер раньше меня, но понемногу я вывел Палиндрома вперед и возглавил скачку. Он был в отличной форме и прыгал с изящной плавностью стиплера высшего класса. В любой другой день я, чувствуя под собой это мощное и легкое тело, испытывал бы наслаждение, которое трудно выразить словами. Теперь же я почти ничего не замечал.

Вспоминая падение Билла, я каждую секунду ждал, что вот-вот мелькнет за забором человек, разворачивающий проволоку… Тогда я намеревался послать Палиндрома в прыжок раньше, чем положено, чтобы он навалился на проволоку грудью, когда на исходе прыжка уже минует высоту, на которой она натянута. Тогда, как я надеялся, он сможет весом своего тела порвать или стянуть проволоку вниз и приземлиться на ноги, а если даже и не удержится на ногах, то это не будет сокрушительным падением, как случилось с Адмиралом. Но человек предполагает, а Бог располагает, так что я сомневался, смогу ли заставить такого прирожденного прыгуна, как Палиндром, сбиться с темпа и взвиться в воздух хоть на долю секунды раньше времени.

Мы закончили первый круг без происшествий, хлюпая по мокрому полю. Оставалось пройти еще примерно милю, когда на противоположной от трибун прямой я услышал за собой стук копыт. Я обернулся. Большинство всадников шли плотной группой далеко позади, но двое упорно нагоняли меня и уже почти поравнялись с Палиндромом.

Я подбодрил коня, и мы легко оторвались от преследователей примерно на пять корпусов.

Никто не перешел дорожку за препятствием.

Я не видел никакой проволоки.

И все-таки Палиндром задел ее.

Если бы не эти двое, настигавшие нас, я не стал бы подгонять Палиндрома. Я почувствовал, как что-то хлестнуло его по ногам, когда мы взмыли над последним барьером на противоположной прямой, и я вылетел из седла, как пуля. Пока я катился по земле, другие лошади взяли препятствие. Они, конечно, никогда не наступили бы на лежащего человека, если бы могли избежать этого, но в данном случае они попытались обогнуть оглушенного падением Палиндрома, и я оказался у них на пути.

Подковы лошадей били по моему телу. Один удар пришелся по голове, шлем треснул и отлетел в сторону. Миновало несколько секунд хаоса, в течение которых я не мог ни думать, ни двигаться – я мог только чувствовать боль.

Потом все кончилось. Я лежал на мокрой траве, бессильный и онемевший, неспособный не только приподняться, но даже пошевелить рукой. Я лежал на спине, ногами к препятствию. Дождь бил мне в лицо и стекал по щекам. Капли ударяли так сильно, что было трудно открыть глаза. И все-таки с трудом сквозь приоткрытые веки я увидел у препятствия человека.

Он не спешил ко мне на помощь. Он лихорадочно сматывал проволоку. Добравшись до столба у бровки, он сунул руку в карман плаща, вытащил какой-то инструмент и перекусил проволоку в том месте, где она была прикреплена, – на восемнадцать дюймов выше препятствия. На этот раз он не забыл свои кусачки! Окончив работу, он надел моток проволоки на руку и повернулся ко мне.

Я узнал его.

Это был шофер лошадиного фургона.

Все краски вдруг померкли. Мир стал серым, как плохо отснятый фильм. Серой была зеленая трава, серым было лицо шофера…

Серым был и еще один человек у препятствия, который двинулся по направлению ко мне. Его я тоже знал, и это был не шофер такси. Я так обрадовался, что теперь я не один в борьбе против водителя фургона, что чуть не заплакал от облегчения. Я пытался обратить его внимание на проволоку – на этот раз у меня был свидетель. Но слова, мелькающие в моем мозгу, никак не срывались с языка.

Он подошел ближе, остановился надо мной и наклонился. Я хотел попросить о помощи, но ни один мускул лица не двигался.

Человек снова выпрямился. Обернувшись, он через плечо крикнул шоферу:

– Он без сознания! – И снова повернулся ко мне. – Любопытный ублюдок! – сказал он и ударил меня ногой. Я услышал, как треснули ребра, и почувствовал острую боль в боку. – Может быть, это научит его не совать нос в чужие дела! – Он ударил еще раз.

Мой серый мир потемнел. Я почти потерял сознание, но даже в этот миг какая-то часть мозга продолжала работать, и я понял, почему служитель не пересек скаковую дорожку, когда натягивал проволоку: ему не нужно было этого делать. Он и его сообщник стояли на противоположных сторонах дорожки и натянули ее с двух концов.

Я увидел, как нога моего палача поднялась в третий раз. Мне показалось, что прошли часы, пока она опускалась к моим глазам, становясь все больше и больше и в конце концов заслонив от меня весь остальной мир.