Я поехал домой на такси и отпустил машину у подъезда, но не у самого подъезда: место напротив входа занимал черный автомобиль, поверх двойной желтой линии – такие машины, вообще-то, положено эвакуировать.

На сам автомобиль я почти не взглянул, и зря: не успел я поравняться с ним и свернуть к подъезду, как дверцы с моей стороны распахнулись и оттуда высыпали большие неприятности.

Меня схватили двое мужчин в черном. Один ударил меня по голове чем-то тяжелым, отчего у меня перед глазами все поплыло, второй накинул мне что-то (потом я выяснил, что это было нечто вроде лассо из толстой веревки) поверх рук и груди и туго затянул. Оба затолкали меня на заднее сиденье машины, и один из них для верности замотал мои и так уже невидящие глаза черной тряпкой.

– Ключи! – сказал чей-то голос. – Живей! Нас никто не видел.

Я почувствовал, как они роются у меня в карманах. Послышался звон – они нашли то, что искали. Я тем временем начал приходить в себя и принялся сопротивляться. Чисто автоматически, разумеется, но тем не менее и это я сделал зря.

К тряпке на глазах добавилась вторая, пропитанная чем-то мерзким и вонючим, которой мне зажали рот и нос. Я вдохнул пары эфира, сознание у меня затуманилось, и последней моей мыслью было, что, если мне суждено разделить судьбу Мэйсона, времени они терять не станут.

Сперва я осознал, что лежу на соломе.

На обычной соломе, как в деннике. Я попытался пошевелиться, и она зашуршала. Слух, как всегда, вернулся первым.

Мне уже не раз приходилось переносить сотрясение мозга после падения с лошади на скачках. Поначалу я так и думал, что свалился с лошади, только не мог вспомнить, с которой и в какой скачке я участвовал.

Странно…

Потом я во всем объеме осознал неприятную истину. Это не скачки. У меня только одна рука. Меня среди бела дня похитили на улице в Лондоне. Я лежу навзничь на какой-то соломе, с завязанными глазами, обмотанный веревкой поперек груди, так что мои руки выше груди туго притянуты к телу. Узел внизу, я на нем лежу. Я не знаю, как тут очутился, и будущее мое весьма туманно.

Черт, черт, черт!!!

Ноги мои были привязаны к чему-то неподвижному. Вокруг царила кромешная тьма: из-под повязки света видно не было. Я сел и попытался избавиться хотя бы от части пут. Я потратил на это много сил, но все без толку.

Целую вечность спустя снаружи послышались тяжелые шаги по песчаной дорожке, скрипнула деревянная дверь, снизу под повязку пробился свет.

– Бросьте, мистер Холли, – сказал чей-то голос. – Эти узлы одной рукой не развяжешь.

Я бросил. Продолжать смысла не было.

– Перестарались они, конечно, – сказал голос с нескрываемым удовольствием. – И веревки, и эфир, и кастет, и повязка на глаза – все сразу! Нет, я их, конечно, предупреждал, чтобы они не вздумали подвернуться вам под ту увечную руку. Один мой знакомый уголовник очень был недоволен, когда вы его огрели с той стороны, откуда он совсем не ждал.

Я узнал этот голос. Голос человека, начавшего с манчестерских подворотен и достигшего вершин социальной лестницы. Человека, уверенного в своем могуществе.

Тревор Динсгейт.

В последний раз я видел его на проездке в Ньюмаркете. Он высматривал в группе Три-Нитро и нашел его по рабочему жокею, которого знал в лицо, в отличие от большинства присутствующих. Динсгейт, который поехал завтракать к Джорджу Каспару. Букмекер Тревор Динсгейт, темная фигура, помеченная знаком вопроса, человек, с которым стоило разобраться поподробнее. Я непременно бы это сделал, но не успел.

– Снимите повязку! – распорядился он. – Хочу, чтобы он меня видел.

Чьи-то пальцы завозились, развязывая тугой узел. Когда повязку сняли, свет на время меня ослепил, но первым, что я увидел, было глядящее на меня дуло двустволки.

– Еще и ружье! – мрачно сказал я.

Нет, это был не денник, а сеновал. Слева от меня в тюках громоздилось несколько тонн соломы, а справа, в нескольких ярдах, стоял трактор. Мои ноги были привязаны к сцепке полевого катка. Вверху виднелась высокая крыша и поперечные балки; под крышей горела чахлая лампочка, освещавшая Тревора Динсгейта.

– Чересчур вы расторопны, черт бы вас побрал, – сказал он. – Вам же хуже. Знаете, как про вас говорят? Мол, если Холли за тебя взялся, берегись! Подкрадется, когда ты думаешь, будто он и не знает о твоем существовании, и окажешься за решеткой раньше, чем сообразишь, что произошло.

Я молчал. Что тут скажешь? Особенно если сидишь связанный, как дурак, под дулом дробовика.

– Ну так вот, – продолжал Динсгейт, – я вас ждать не стал, сами видите. Я понимаю, что вы были уже близки к тому, чтобы меня сцапать. Уже и сети расставили, да? Только и ждали, когда я попадусь вам в руки, как и многие другие. – Он остановился, подумал и поправился. – В руку, – уточнил он, – и в этот ваш замысловатый крюк.

Он разговаривал со мной тоном, подразумевающим, что оба мы выросли в одной подворотне, но сумели далеко уйти от родных корней. Нет, дело не в манере речи, а в манере поведения. Ему не было нужды притворяться. Он говорил напрямик, как равный с равным, и знал, что его поймут.

Одет он был, как и прежде, в деловой костюм. Темно-синий, на этот раз в тонкую белую полоску. Галстук от Гуччи. Холеные руки держали дробовик с уверенностью, говорящей о множестве уик-эндов, проведенных в чьих-нибудь загородных поместьях. «И какая разница, – подумал я, – что рука, которая спустит курок, ухожена и наманикюрена? Какая разница, что туфли у него начищены до блеска?..» Я примечал все эти дурацкие мелкие подробности, потому что не хотел думать о смерти.

Он немного постоял молча – просто смотрел. Я сидел неподвижно и прямо, насколько мог, и размышлял о том, что зря не устроился биржевым маклером. Чудесная, безопасная профессия!

– Смотрю, у тебя вообще нервов нет, а? – сказал Динсгейт, внезапно перейдя на «ты». – Прямо непрошибаемый.

Я ничего не ответил.

Двое других стояли позади меня, справа. Я слышал, как они время от времени переминаются с ноги на ногу, шурша соломой. Слишком далеко, чтобы до них дотянуться.

На мне было то, в чем я обедал с Чарлзом. Серые брюки, носки, коричневые ботинки. Ну и веревка до кучи. Рубашка, галстук, недавно купленный пиджак – довольно дорогой. А впрочем, какая разница? Если он меня убьет, все, что осталось, получит Дженни. Завещания я не менял.

Тревор Динсгейт переключился на людей у меня за спиной.

– Теперь слушайте, – сказал он, – и смотрите ничего не прохлопайте. Возьмите вот эти две веревки, привяжите одну к его левой руке, вторую – к правой. Да поосторожнее с ним!

Он чуть приподнял двустволку, так что я смотрел прямо вглубь стволов. «Если он сейчас выстрелит, – подумал я, – то попадет в своих подручных». Похоже, о немедленном расстреле речи не шло. Подручные принялись привязывать веревки к моим запястьям.

– Куда ж ты к левому запястью вяжешь, обалдуй! – сказал Динсгейт. – Оторвется же! Башкой своей подумай! Повыше привяжи, над локтем.

Подручный послушался, туго затянул узлы, взял увесистую металлическую дубинку, вроде ломика, и застыл, сжимая ее так, как будто боялся, что я вдруг вырвусь из пут, словно какой-то супермен, и брошусь на него.

Ломик… Волосы у меня на голове мерзко зашевелились от страха. Я уже имел дело с негодяем, который знал, где у меня самое уязвимое место, – тот, что раздробил мою покалеченную левую руку кочергой, лишив меня ее окончательно. Я не переставал жалеть об этом и страдать из-за этого, но до этой тошнотворной минуты даже не подозревал, насколько я дорожу тем, что осталось. Те мышцы, что приводили в действие электроды, наделяли меня хотя бы подобием действующей руки. Если их снова повредят, у меня не останется даже этого. Да еще локоть… Если он хочет надолго вывести меня из строя, ему будет достаточно одного удара дубинкой.

– Что, не нравится, а, мистер Холли? – осведомился Тревор Динсгейт.

Я повернул голову в его сторону. Его лицо и голос выражали торжество, удовлетворение и нечто похожее на облегчение.

Я промолчал.

– Да ты вспотел! – сказал он. И приказал своим подручным: – Развяжите веревку на груди. Осторожно. Держите покрепче за веревки у него на руках.

Они развязали узел и сняли у меня с груди эту удавку. Мои шансы на побег это отнюдь не повысило. Похоже, они были слишком высокого мнения о моих боевых качествах.

– Ложись! – приказал он мне. Я не сразу послушался, и он приказал своим подручным: – Уложить его!

Так или иначе, я оказался лежащим на спине.

– Убивать тебя я не хочу, – сказал он. – Я мог бы избавиться от тела, но все равно это вызвало бы слишком много вопросов. Мне не нужен такой риск. Но если я не стану тебя убивать, значит нужно, чтобы ты заткнулся. С гарантией. Раз и навсегда.

Ну и как он собирается это сделать, если не хочет меня убивать? Ну и дурак же я был!

– Оттяните руку вбок, подальше от тела, – сказал он.

Левую руку потянули в сторону. Подручный налегал на веревку всем весом, он был сильнее меня. Я повернул голову в ту сторону, стараясь не умолять и не расплакаться.

– Да не эту, болван! – бросил Тревор Динсгейт. – Другую, правую! Вон туда, в ту сторону.

Громила, стоявший справа, изо всех сил потянул за веревку, и в конце концов моя рука оказалась под прямым углом к телу, ладонью вверх.

Тревор Динсгейт шагнул ко мне и нацелил ружье так, что черные дыры стволов были направлены точно на мое правое запястье. Он аккуратно опустил ружье еще на дюйм, упер двойное дуло в кожу, прижав мою руку к соломе на полу. Я чувствовал, как металлические трубки впиваются в кости, нервы, жилы. Моей здоровой руки.

Я услышал щелчок взведенного курка. Один выстрел двенадцатого калибра разнесет мне все предплечье.

Голова у меня закружилась, я весь взмок.

Кто бы что ни говорил, я много знал про страх. Нет, я не боялся ни лошадей, ни скачек, ни падения, ни обычной физической боли. Но унижения, отверженности, беспомощности, поражения… Всего этого я очень боялся.

И никакой страх, который мне доводилось испытывать в жизни, не мог сравниться с тем убийственным, уничтожающим, сводящим с ума кошмаром, что испытывал я в эту минуту. Я разлетелся вдребезги. Ушел в трясину. Утонул в липком болоте ужаса, в жалком стенании души. И все же я инстинктивно и безнадежно старался не выказывать этого.

Он стоял неподвижно, наблюдая за мной на протяжении бессчетных безмолвных секунд. Заставляя меня ждать. Чтобы стало еще страшнее.

Наконец он перевел дух и сказал:

– Как видишь, я могу отстрелить тебе руку. Нет ничего проще. Но возможно, я этого не сделаю. Не сегодня. – Он остановился. – Ты меня слушаешь?

Я чуть заметно кивнул, не сводя глаз с ружья.

Он говорил тихо, серьезно, веско роняя каждую фразу:

– Ты можешь предоставить мне гарантии, что отступишься. Ты больше не сделаешь ничего, направленного против меня, никогда, ни в каком виде. Завтра утром ты уедешь во Францию и останешься там, пока не пройдут «Гинеи». После этого можешь делать что хочешь. Но если ты нарушишь свое слово… Что ж, найти тебя будет несложно. Я тебя разыщу и отстрелю тебе правую руку. Рано или поздно. Я не шучу, и тебе лучше в это поверить. От меня не уйти. Понял?

Я снова кивнул. Я ощущал дуло ружья, как будто оно было раскаленным. «Господи, – думал я, – Боже милосердный, не допусти, чтобы он это сделал!»

– Я жду твоего слова. Скажи это вслух!

Я судорожно сглотнул. Попытался заговорить. Мой голос звучал глухо и сипло:

– Я сдаюсь.

– Ты отступаешься.

– Да.

– Ты больше не станешь меня выслеживать, никогда.

– Да.

– Ты отправишься во Францию и останешься там до конца «Гиней».

– Да.

Снова воцарилось молчание. Казалось, оно тянулось целую сотню лет, пока я смотрел поверх своего здорового запястья во тьму будущего.

В конце концов он отвел ружье. Откинул стволы. Вынул патроны. Я почувствовал, как к горлу подступает неудержимая тошнота.

Тревор опустился рядом со мной на колени, не пожалев дорогих брюк, и пристально всмотрелся в мое лицо. Я изо всех сил старался, чтобы моя мимика и глаза ничего не выражали, но чувствовал, как по щеке струится предательский пот. Тревор кивнул с угрюмым удовлетворением:

– Так и знал, что этого ты не вынесешь. Чтоб еще и вторую тоже. Никто бы не вынес. Не нужно тебя убивать.

Он встал, потянулся, словно стряхивая внутреннее напряжение. Потом принялся рыться в карманах, доставая разные предметы:

– Твои ключи. Твой паспорт. Твоя чековая книжка. Кредитки. – Он сложил все это на тюк соломы. И сказал громилам: – Развяжите его и отвезите в аэропорт. В Хитроу.