Я улетел в Париж и остался там же, где приземлился, – в гостинице при аэропорте, – не имея ни воли, ни желания ехать куда-то еще. Я пробыл там шесть дней, не выходя из номера. Большую часть времени я проторчал у окна, глядя на садящиеся и взлетающие самолеты.

Я был оглушен. Я был болен. Я был выбит из колеи, повержен, оторван от корней. Я был втоптан в жалкое состояние духовного ничтожества, сознавая, что на этот раз я и впрямь сбежал.

Нет, мне было нетрудно себя уговорить, что с логической точки зрения у меня просто не оставалось иного выхода, как пообещать Динсгейту все, чего он хотел. Ведь если бы я этого не сделал, он бы все равно меня убил. Я мог сказать себе – и говорил это снова и снова, – что выполнить все его указания было элементарным благоразумием. Но факт оставался фактом: когда его громилы вытряхнули меня из машины в Хитроу, они сразу укатили прочь. И я уже по своей воле купил билет, дождался своего рейса и сел в самолет.

Никто не стоял надо мной с ружьем и не заставлял все это делать. Всего лишь тот факт, что, как справедливо сказал Динсгейт, я не мог смириться с тем, что лишусь и второй руки, – сама мысль об этом была для меня невыносима. Стоило мне об этом подумать – и я рефлекторно обливался потом.

С каждым днем это ощущение собственного распада не таяло, а, наоборот, усугублялось.

Часть меня продолжала действовать на автопилоте: ходить, говорить, заказывать кофе, принимать душ. В другой же части моей личности, по-настоящему важной, царили смятение, тоска и такое чувство, как будто вся моя личность разлетелась вдребезги в те роковые минуты, когда я лежал на соломе.

Отчасти проблема была в том, что я слишком хорошо знал свои слабые места. Я понимал, что, будь я не таким гордым, я бы не был так уничтожен тем, что моя гордость разбита.

Я вынужден был осознать, что мои базовые представления о себе оказались не более чем иллюзией, и вызванный этим шок был сродни землетрясению. Наверно, ничего удивительного, что мне казалось, будто я разлетелся в куски.

Я не подозревал, что мне придется столкнуться и с этим тоже.

Мне хотелось бы наконец нормально уснуть и обрести покой.

Когда наступила среда, я вспомнил о Ньюмаркете и обо всех надеждах, связанных с «Гинеями».

Я думал о Джордже Каспаре, который в последний раз испытал Три-Нитро на резвом галопе, с гордостью убедился, что лошадь на пике формы, и поклялся себе, что уж на этот-то раз все будет в порядке. Думал о Розмари с ее натянутыми до предела нервами, мечтающей о том, чтобы лошадь выиграла, и знающей, что ей не выиграть. Думал о Треворе Динсгейте, который подкапывается, никем не замеченный, точно крот, норовя погубить лучшего жеребчика в Англии.

Я мог бы остановить его, если бы только попытался.

В среду мне было хуже всего. В этот день я узнал все об отчаянии, уничижении и стыде.

На шестой день, в четверг утром, я спустился в вестибюль и купил английскую газету.

«Две тысячи гиней» прошли согласно расписанию.

Три-Нитро стартовал главным фаворитом, за него принимали ставки один к одному. Финишировал он последним.

Я расплатился по счету и пошел в аэропорт. Там было множество рейсов во все страны мира, беги – не хочу. Я испытывал огромное искушение сбежать. Но куда бы ты ни делся, все равно себя ты возьмешь с собой. От себя не убежишь. Так что куда бы я ни делся, в конце концов все равно нужно вернуться.

Но если вернуться в своем нынешнем расколотом состоянии, мне придется вести двойную жизнь. Вести себя как ни в чем не бывало, так, как от меня ожидают. Думать, водить машину, разговаривать, вообще жить как раньше. Возвращение означало все вот это. Это означало, что мне придется делать это все и доказывать себе, что я могу делать все это, когда внутри я уже не тот.

Я подумал, что, возможно, я потерял что-то важнее руки. Для руки можно сделать протез, которым можно брать, хватать и вообще – выглядеть как обычный человек. Но если у тебя сломался внутренний стержень, как жить дальше?

Если я вернусь, мне придется попытаться.

Если я не смогу даже попытаться, зачем тогда возвращаться?

И после долгих одиноких раздумий я все же купил билет до Хитроу.

Я прилетел в полдень, позвонил в «Кэвендиш», попросил их передать мои извинения адмиралу и сказать, что прийти я не смогу, и взял такси до дому.

Внизу, в подъезде, на лестнице, на этаже все было как обычно – и все стало совершенно другим. Это я стал другим. Я вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь и вошел в квартиру.

Я предполагал, что там никого нет, но, еще не успев запереть дверь, услышал шорох в гостиной и вслед за этим голос Чико:

– Адмирал, это вы?

Я просто промолчал. Вскоре в дверях появилась его голова, а вслед за головой и весь Чико.

– Давно пора! – сказал он.

В целом Чико явно вздохнул с облегчением, увидев меня.

– Я ж тебе посылал телеграмму.

– Угу, конечно. Вон она, на полочке. «Уезжай из Ньюмаркета возвращайся домой меня несколько дней не будет позвоню». Что это за телеграмма такая? Отправлено из Хитроу, в ночь на пятницу. Ты что, каникулы себе устроил?

– Ага.

Я прошел мимо него в гостиную. В гостиной как раз все изменилось. Повсюду, на всех поверхностях, были разложены папки и бумаги, придавленные чашками и блюдцами со следами кофе.

– Ты же без зарядки уехал, – сказал Чико. – Ты ее всегда с собой брал, даже когда уезжал всего на одну ночь. И запасные аккумуляторы тоже все оставил. Ты же этой рукой шесть дней шевельнуть не мог.

– Давай кофейку попьем.

– Ни одежду не взял, ни бритву…

– Я в отеле жил. Там дают одноразовые станки, если тебе интересно. Это что тут за бардак?

– Полирольные письма.

– Что?

– Ну, знаешь, письма про полироль. Из-за которых у твоей жены неприятности.

– А-а-а…

Я тупо смотрел на эти письма.

– Слышь, – сказал Чико, – горячие бутерброды будешь? Жрать хочу – умираю.

– Да, спасибо большое.

Это ненастоящее. Все ненастоящее.

Чико ушел на кухню и принялся греметь посудой. Я достал из руки сдохший аккумулятор, вставил заряженный. Пальцы разжались и сжались, совсем как раньше. Оказывается, мне этого не хватало куда сильнее, чем я мог предположить.

Чико принес бутерброды. Он стал есть свой, я посмотрел на свой. «Наверно, надо поесть», – подумал я, но сил у меня не было.

Я услышал, как в замке провернулся ключ, потом из прихожей донесся голос моего тестя:

– В «Кэвендиш» он не пришел, но, по крайней мере, передал сообщение.

Он вошел в комнату. Я сидел спиной к двери и увидел, как Чико кивнул в мою сторону.

– Он вернулся, – сообщил Чико. – Собственной персоной.

– Привет, Чарлз, – сказал я.

Он смерил меня взглядом. Очень сдержанно, очень культурно.

– Знаешь, мы беспокоились.

Это был упрек.

– Мне очень жаль.

– Где же ты был? – спросил он.

Я понял, что не могу ему этого сказать. Потому что, если сказать где, придется сказать почему, а говорить об этом я был просто не в состоянии. Поэтому я промолчал.

– У Сида был приступ аллергии на лондонские стены! – жизнерадостно ухмыльнулся Чико. Он взглянул на часы. – Так, адмирал, раз уж вы здесь, пожалуй, поеду-ка я к себе в школу, поучу тамошних спиногрызов кидать бабушку через плечо. Кстати, Сид, пока я не уехал: на автоответчике – сообщения, штук пятьдесят. Два новых расследования, связанные со страховкой, и работа охранника. Лукас Уэйнрайт тебя ищет, четыре раза названивал. Розмари Каспар звонила, орала в трубку так, что я чуть не оглох. Короче, там все записано. Ну, пока. Я сюда еще вернусь.

Я чуть было не попросил его не уходить, но он уже убежал.

– Ты исхудал, – заметил Чарлз.

Еще бы. Я снова посмотрел на горячий бутерброд и подумал, что раз уж я вернулся, значит, наверное, придется и есть тоже…

– Хотите бутерброд? – спросил я.

Он бросил взгляд на стынущий квадратик:

– Нет, спасибо.

Мне тоже не хотелось. Я отодвинул тарелку и остался сидеть, глядя в пространство.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ничего.

– На той неделе в «Кэвендише» ты был как пружина, – сказал Чарлз. – В тебе бурлила жизнь. Глаза сверкали. А теперь? Посмотри на себя!

– Не надо, – попросил я. – Не надо на меня смотреть. Так что у вас там с письмами?

– Сид!

– Адмирал, – я занервничал и встал, стараясь уйти от его пристального взгляда, – оставьте меня в покое.

Он помолчал, поразмыслил.

– Ты вроде бы приторговывал на бирже. Ты разорился, да?

Я так удивился, что мне сделалось почти смешно.

– Нет, – ответил я.

Он сказал:

– Я уже видел тебя таким, неживым, когда ты лишился карьеры и потерял мою дочь. Что же ты потерял на этот раз, если не деньги? Что может быть так же плохо… или даже хуже?

Я знал ответ. Я узнал его в Париже, в стыде и мучениях. «Мужество!» – мысленно выкрикнул я всей душой, так громко, что испугался, как бы Чарлз не услышал моих мыслей.

Но он, кажется, ничего не услышал. Он по-прежнему ждал ответа.

Я сглотнул.

– Шесть дней, – ответил я ровным тоном. – Я потерял шесть дней. Давайте все же вернемся к Николасу Эйшу.

Чарлз покачал головой неодобрительно и разочарованно, но принялся рассказывать о том, чем он занимался:

– Вот эта толстая стопка – от людей с фамилиями на «М». Я их разложил в строгом алфавитном порядке и напечатал список. Мне показалось, что одной буквы может оказаться достаточно… ты меня слушаешь?

– Да.

– Я сходил с этим списком в «Кристис» и «Сотбис» и уговорил их оказать содействие. Но их список рассылки каталогов на букву «М» не совпадает с этим. И я обнаружил, что с этим сопоставлением могут возникнуть проблемы, потому что в наше время адреса на конвертах часто надписываются с помощью компьютера.

– Вы серьезно потрудились, – заметил я.

– Мы с Чико работали тут посменно, отвечали на звонки и пытались выяснить, куда же ты делся. Твоя машина стояла на месте, в гараже, и Чико говорил, что ты бы никогда по своей воле никуда не уехал без зарядного устройства для руки.

– Ну вот… уехал.

– Сид…

– Не надо, – сказал я. – Теперь нам нужно раздобыть списки подписчиков журналов и прочей периодики, имеющей дело с антикварной мебелью. Там тоже попробуем для начала посмотреть список фамилий на «М».

– Это же неподъемная работа, – с сомнением произнес Чарлз. – А потом, ну допустим, найдем мы этот список, и дальше что? Я имею в виду, вот человек из «Кристис» верно указал: даже если мы выясним, чей список рассылки был использован, что нам это даст? Ни в фирме, ни в журнале никто тебе не скажет, который из множества людей, имевших доступ к этому списку, и есть тот самый Николас Эйш, тем более что с ними он почти наверняка вел дела под другим именем.

– Угу, – кивнул я. – Но есть шанс, что он снова затеял такую же аферу где-то еще и по-прежнему использует тот же список. Ведь он забрал его с собой, когда уходил. Если мы сумеем выяснить, что это за список, мы можем попробовать обратиться к людям, которые в нем присутствуют, с фамилиями, начинающимися на буквы от «А» до «К» и от «П» до конца алфавита, и выяснить, не получали ли они в последнее время подобных писем. Потому что если да, на письмах будет адрес, куда высылать деньги. И там, по этому адресу, мы, возможно, найдем мистера Эйша.

Чарлз сложил губы трубочкой, будто собирался присвистнуть, но вместо этого вздохнул.

– Что ж, по крайней мере мозги у тебя не пострадали, – сказал он.

«Да боже мой, – подумал я, – я ж нарочно заставляю себя думать, чтобы отвернуться от пропасти. Я разбит в щепки… я никогда уже не буду прежним». С моими логическими, аналитическими способностями все было в порядке, но то, что зовется душой, болело и умирало.

– И еще этот полироль, – сказал я. В кармане у меня так и лежала бумажка, которую Чарлз дал мне неделю назад. Я достал ее и положил на стол. – Если список рассылки тесно связан с идеей особого полироля, значит для достижения наилучших результатов необходим полироль. Не так уж много частных лиц заказывают полироль ящиками в мелкой расфасовке в неподписанных банках и белых коробочках. Можно попросить фирму-производителя дать нам знать, если поступит новый заказ. Существует некая вероятность, что Эйш снова обратится в ту же фирму, пусть и не сразу. Он должен понимать, что это опасно… но, возможно, он дурак.

Я устало отвернулся. Подумал о виски. Пошел и налил себе внушительную порцию.

– Пьянствуешь? – осведомился из-за спины Чарлз самым оскорбительным тоном, на какой был способен.

– Нет, – процедил я сквозь зубы.

Я всю неделю не пил ничего, кроме воды и кофе.

– Ты впервые в жизни ушел в запой?

Я оставил стакан нетронутым на подносе для напитков и развернулся. Чарлз смотрел холодно и недобро – совсем как в те времена, когда мы встретились впервые.

– Хватит чушь пороть! – бросил я.

Он чуть приподнял голову.

– Есть контакт! – насмешливо заметил он. – Смотрю, твоя гордость никуда не делась.

Я поджал губы, развернулся к нему спиной и принялся вливать в себя виски. Через некоторое время я заставил себя расслабить кое-какие зажатые мышцы и сказал:

– Так у вас ничего не выйдет. Я вас слишком хорошо знаю. Вы используете оскорбления как рычаг, чтобы поддеть человека и заставить его раскрыться. Вы со мной такое уже проделывали в прошлом. Но на этот раз ничего не выйдет.

– Если найду подходящий рычаг, – сказал Чарлз, – я пущу его в ход.

– Выпить хотите? – спросил я.

– Ну, раз ты спрашиваешь, то да.

Мы сели в кресла друг напротив друга. Наши отношения, несмотря ни на что, оставались прежними. Я рассеянно размышлял о том о сем, стараясь избегать мучительных воспоминаний.

– Знаете что, – сказал я, – а ведь нам вовсе незачем бегать с этим списком, пытаясь выяснить, чей он. Можно же спросить у самих адресатов. Вот у них. – я кивнул на стопку писем на «М». – Надо просто спросить нескольких людей, какие рассылки они получают. Если опросить некоторое количество, со временем непременно обнаружится общий знаменатель.

Когда Чарлз уехал к себе в Эйнсфорд, я принялся бесцельно блуждать по квартире, избавившись от галстука и пиджака и пытаясь рассуждать логически. Я говорил себе, что на самом деле ничего особенного не случилось: Тревор Динсгейт просто пустил в ход множество страшных угроз, чтобы заставить меня прекратить делать то, за что я даже не брался. И все же я никак не мог избавиться от чувства вины. Ведь с тех пор, как он заявил о себе, с тех пор, как я понял, что он что-то замышляет, я мог бы его остановить – и не сделал этого!

Если бы он не выставил меня из Ньюмаркета так решительно, я бы, по всей вероятности, и до сих пор тыкался наугад, даже не будучи уверен, есть ли там что искать, до тех пор как в «Гинеях» Три-Нитро притащился последним. «Зато, – подумал я, – я сейчас был бы там, уверенный и дотошный, а из-за его угроз меня там нет».

Я мог называть свое отсутствие благоразумием, здравомыслием, единственно возможным образом действий при данных обстоятельствах. Мог подыскивать обоснования и отговорки. Мог сказать, что я не стал бы делать ничего, что и так уже не делает Жокей-клуб. Однако я раз за разом возвращался к убийственной истине: меня там нет потому, что я струсил.

Вернулся Чико со своей тренировки по дзюдо и снова принялся допытываться, где же меня носило; но я и ему ничего не сказал, по той же самой причине, хотя и понимал, что Чико не станет презирать меня так сильно, как презираю я сам себя.

– Ладно-ладно, – сказал он наконец. – Молчи сколько влезет, посмотрим, чем это кончится. Где бы ты ни был, ежу понятно, что дело плохо. Достаточно на тебя посмотреть. Будешь держать все в себе – это добром не кончится!

Тем не менее я всю жизнь держал все в себе. Еще с детства приучился. Это была защитная реакция, стена, за которой я спасался от мира. Этого уже не изменить.

Я сумел извлечь из себя нечто похожее на улыбку.

– Ты решил обосноваться на Харли-стрит?

– Так удобнее, – сказал Чико. – Ты прозевал все самое интересное, ты в курсе? Три-Нитро все-таки спекся вчера на «Гинеях», теперь конюшня Джорджа Каспара стоит на ушах. Про это подробно написано в «Спортляйф». Она где-то тут валялась, адмирал притащил. Ты читал уже?

Я покачал головой.

– А Розмари-то у нас, выходит, вовсе не психованная! Как ты думаешь, как им это удалось?

– Им? – переспросил я.

– Ну, тем, кто это сделал.

– Не знаю.

– Я ходил смотреть его на галопе в субботу утром, – сказал Чико. – Знаю, знаю, ты писал в телеграмме, чтобы я уезжал, но там такая девчушка славная подвернулась в пятницу вечером, я и остался. Ночью больше, ночью меньше – какая разница, а потом, она работает машинисткой у Джорджа Каспара.

– Кем-кем?

– На машинке печатает. Ну и на лошадях ездит иногда. Короче, она в курсе всех дел, и притом разговорчивая.

Новый, запуганный Сид Холли не хотел даже слушать обо всем этом.

– В среду у Джорджа Каспара весь день был жуткий гвалт, – доложил Чико. – Началось все за завтраком: зашел Инки Пул и сказал, что Сид Холли задавал вопросы, которые ему, Инки Пулу, не понравились.

Он сделал паузу для пущего эффекта. Я сидел и смотрел в никуда.

– Ты слушаешь? – спросил Чико.

– Да-да.

– А то у тебя снова лицо каменное.

– Извини.

– Потом зашел Бразерсмит, ветеринар, услышал Инки Пула и говорит: странно, Сид Холли к нему заезжал и тоже расспрашивал. Насчет проблем с сердцем. Про тех же лошадей, о которых говорил Инки Пул. Бетесду, Глинера и Зингалу. И кстати, спрашивал, как у Три-Нитро с сердцем. Девчушка-машинистка сказала: ты бы видел, как взорвался Джордж Каспар – аж в Кембридже слышно было. Он в самом деле очень нервно относится к этим лошадям.

«Тревор Динсгейт завтракал у Джорджа Каспара, – холодно подумал я. – Он слышал каждое слово».

– Разумеется, – сказал Чико, – через некоторое время они позвонили на конефермы, Гарви и Трейсу, и выяснили, что там ты тоже побывал. Моя девчушка говорит, твое имя проклято навеки.

Я потер лицо ладонью:

– Твоя девчушка знает, что ты на меня работаешь?

– Обижаешь. Нет, конечно!

– А еще что-нибудь она рассказывала?

«И за каким чертом я это спрашиваю?» – подумал я.

– Ага. В общем, она сказала, что Розмари потребовала от Джорджа Каспара, чтобы тот поменял весь распорядок субботнего галопа, пилила его весь четверг и всю пятницу, и Джордж Каспар буквально на стенку лез. На конюшне организовали такие меры безопасности, что сами об них спотыкались. – Он остановился перевести дух. – А дальше она ничего не говорила, потому что в ней было три мартини, и, вообще, нам стало не до того.

Я сидел на подлокотнике дивана, глядя на ковер.

– На следующее утро, – продолжал Чико, – я пошел смотреть галоп, как я уже говорил. Фотографии твои очень пригодились. Сотни лошадей, и все коричневые… Мне кто-то подсказал, которые там Джорджа Каспара, и там был Инки Пул, который зырил исподлобья, в точности как на фото, так что я просто навелся на него, за ним и следил. Когда дошла очередь до Три-Нитро, с ним было много возни. С него сняли обычное седло, надели какое-то маленькое, и Инки Пул ехал на нем.

– То есть на Три-Нитро был Инки Пул, как обычно?

– Ну, выглядели они в точности как на твоих фотографиях, – сказал Чико. – А так, конечно, голову на отсечение не дам.

Я продолжал смотреть на ковер.

– Ну, что будем делать? – спросил он.

– Ничего… Вернем Розмари ее деньги и закроем дело.

– Эй, послушай! – возмутился Чико. – Но ведь коня и в самом деле кто-то испортил! Сам же знаешь!

– Это больше не наше дело.

Лучше бы он перестал таращиться на меня. Я ощущал отчетливую потребность заползти в нору и затаиться.

Дверной звонок задребезжал громко и непрерывно: кто-то решительно вдавил кнопку пальцем и не отпускал.

– Нас нет дома, – сказал я, но Чико пошел и открыл дверь.

Розмари Каспар ворвалась в квартиру мимо него и влетела в гостиную, в своем бежевом плаще и в бешеной ярости. Ни шарфа, ни парика, ни капли понимания.

– Ах вот ты где! – выпалила она. – Так и знала, что ты тут прячешься! Твой приятель меня уверял, будто тебя нет дома, но я знала, что он врет!

– Меня не было дома, – сказал я. С тем же успехом можно было пытаться перегородить Темзу прутиком.

– Тебя не было там, где ты должен был быть, хотя я тебе за это заплатила! Тебя не было в Ньюмаркете! И я тебе с самого начала говорила, что Джордж не должен знать о том, что ты ходишь и расспрашиваешь, а он узнал, и мы с ним до сих пор из-за этого грыземся, а теперь Три-Нитро нас опозорил, и все это ты виноват, чтоб тебе провалиться!

Чико потешно вскинул брови:

– Разве это Сид на нем ехал? Да и тренировал его не он.

Розмари уделила и ему часть своей ненависти:

– Сид его не уберег!

– Это да, – сказал Чико. – Не поспоришь.

– А ты, ты! – Розмари снова набросилась на меня. – Жулик ты никчемный! Олух ты, а не детектив! Когда ты наконец вырастешь и прекратишь играть в игрушки? Ты ничего не сделал, только все взбаламутил! Верни мне деньги!

– Чеком устроит? – спросил я.

– Ты даже не споришь?!

– Нет, – ответил я.

– Ты хочешь сказать, ты признаешь, что потерпел поражение?!

Я помолчал и ответил:

– Да.

– А-а-а…

Похоже, я выбил у нее почву из-под ног, лишив возможности сказать значительную часть того, что она собиралась. Впрочем, пока я выписывал чек, Розмари продолжала негодовать, и весьма пронзительно:

– Все твои идеи насчет того, чтобы изменить обычный распорядок, – все это было без толку! Я говорила-говорила Джорджу про охрану, про то, что надо смотреть в оба, он говорит, он больше ничего не мог предпринять, и никто бы не мог, и он теперь в полном отчаянии, а я-то надеялась, а я так надеялась, даже смешно, что ты как-нибудь сумеешь сотворить чудо, что Три-Нитро выиграет, потому что я была уверена, совершенно уверена… И я была права.

Я закончил писать.

– Почему ты была так уверена? – спросил я.

– Не знаю. Я просто знала, и все! Я этого боялась месяцами. Иначе бы я никогда не пошла на то, чтобы обратиться к тебе, для начала. Лучше бы и не обращалась… из-за этого столько неприятностей теперь, и я этого не вынесу, просто не вынесу! Вчера было просто ужасно. Он же должен был выиграть… А я знала, что он не выиграет. Я была больна. Я и теперь больна…

Розмари снова затрясло. На ее лице отражалась острая боль. Столько надежд, столько трудов было потрачено на Три-Нитро, столько тревог, столько забот! Победа на скачках для тренера – все равно что премьера фильма для режиссера. Если все получилось, тебе устроят овацию; если ты промахнулся, тебя ошикают. А ведь ты в любом случае вкладываешь в это душу, и мысли, и умения, и месяцы хлопот… Я прекрасно понимал, что означает проигранная скачка для Джорджа – и для Розмари, потому что ей не все равно.

– Розмари… – начал я, пытаясь проявить бесполезное сочувствие.

– Бразерсмит говорит: у него, мол, инфекция! – сказала она. – Он всегда что-нибудь такое говорит. Тряпка, а не человек, терпеть его не могу, вечно озирается, никогда его не любила. В любом случае это же его работа – проверять здоровье Три-Нитро, и он проверял, сколько раз проверял, и с ним все было в порядке, в полном порядке! На старте он выглядел великолепно, и на выводном кругу перед скачкой все, все было в порядке! А потом, во время скачки, он просто стал отставать и финишировал… он вернулся совершенно выдохшимся.

В глазах у нее блеснули слезы, но она сдержала их видимым усилием воли.

– Тесты на допинг делали, насколько я понимаю? – сказал Чико.

Это снова привело ее в ярость.

– Тесты на допинг?! Еще бы! А ты как думал? И кровь брали, и мочу, и слюну – десятки этих чертовых тестов. Джорджу дали дубликаты проб, мы затем и в Лондон приехали, он пытается договориться с какой-то частной лабораторией… но что они там покажут! Все будет как и тогда… абсолютно ничего!

Я вырвал чек из чековой книжки, протянул Розмари. Она взглянула на него, не видя.

– Лучше б я сюда не приезжала. Господи, лучше б не приезжала! Ты ведь всего лишь жокей. Чем я только думала! Я с тобой больше вообще разговаривать не хочу. Не подходи ко мне на скачках, понял?

Я кивнул. Чего ж тут не понять-то. Она резко встала и развернулась, собираясь уходить:

– И ради всего святого, с Джорджем тоже разговаривать не вздумай!

Она вышла из комнаты, не дожидаясь, пока ее проводят. Хлопнула дверь квартиры.

Чико цокнул языком и пожал плечами.

– Что ж, – сказал он, – всех скачек не выиграешь. Ну что ты мог сделать такого, чего не сделал ее муж, не говоря уже о частной охранной фирме и полдюжине овчарок?

Он старался меня оправдать, и оба мы это понимали.

Я ничего не ответил.

– Сид!

– Даже не знаю, стану ли я продолжать, – сказал я. – В смысле, заниматься этой работой.

– Да не обращай ты внимания, мало ли что она там наговорила! – запротестовал Чико. – Ты не можешь бросить эту работу. У тебя слишком хорошо получается. Ты погляди, сколько запутанных дел ты раскрыл! И бросить все только из-за того, что одно из них не удалось…

Я пустым взглядом смотрел на то, чего не мог видеть никто, кроме меня.

– Сид, ну ты же большой мальчик, – сказал Чико (он был на семь лет меня младше). – Хочешь, поплачь на плече у папочки? – Он помолчал. – Ну же, Сид, дружище, давай приходи в себя. Что бы ни случилось, это не может быть так же ужасно, как тогда, когда тебе лошадь руку искромсала: хуже этого не может быть ничего. Помирать некогда, у нас еще пять дел на очереди. Страховка, охрана, синдикаты Лукаса Уэйнрайта…

– Нет, – сказал я. Я чувствовал себя свинцово-тяжелым и бесполезным. – Не сейчас, Чико. Серьезно.

Я встал и ушел в спальню. Закрыл за собой дверь. Рассеянно подошел к окну и стал смотреть на раскинувшиеся внизу крыши и каминные трубы, блестящие под начинающимся дождем. Трубы все еще торчали на прежних местах, хотя сами камины в домах были заложены и огня в них давно никто не разводил. Я себя чувствовал такой вот каминной трубой. Огонь гаснет – ты застываешь.

Дверь открылась.

– Сид! – позвал Чико.

Я тяжело вздохнул:

– Напомни мне вставить сюда замок, ладно?

– К тебе снова гости.

– Скажи, пусть проваливают.

– Девушка, Сид. Луиза как-ее-там.

Я провел ладонью по лицу, по макушке, по затылку. Заставил себя расслабить мышцы. Отвернулся от окна.

– Луиза Макиннс?

– Она самая.

– Это Дженнина соседка по квартире, – пояснил я.

– Ах вот оно что… Ладно, Сид, если на сегодня все, то я пошел. И это… ты же завтра будешь тут, нет?

– Буду.

Он кивнул. Все прочее мы оставили несказанным. Веселость, насмешливость, дружбу и подавленную тревогу выражали только его лицо и голос. Быть может, он и в моем лице прочел нечто сходное. Во всяком случае, на прощание он улыбнулся. А я пошел в гостиную, думая о том, что некоторых долгов не вернешь.

Луиза стояла посреди комнаты, озираясь по сторонам точно так же, как делал это я на квартире у Дженни. Я заново увидел собственную комнату ее глазами: странная планировка, высокий потолок, не как сейчас строят; бурый кожаный диван, у окна столик с напитками, шкаф с книгами, на стенах гравюры в рамках и на полу, прислоненная к стенке, большая картина со скачущими лошадьми, которую я почему-то так и не удосужился повесить. Рюмки, стаканчики из-под кофе, пепельницы, полные окурков, и стопки писем на журнальном столике и повсюду.

Сама Луиза выглядела совсем иначе: при полном параде, а не как женщина, которую выдернули из постели в воскресное утро. Коричневый бархатный жакет, ослепительно-белый свитер, коричневая юбка в крапинку с широким кожаным поясом на безупречной талии. Светлые волосы чистые и блестящие, на розовой, свойственной англичанкам коже макияж цвета розовых лепестков. И отрешенный взгляд, говорящий о том, что весь этот мед вовсе не затем, чтобы приманивать пчелок.

– Добрый день, мистер Холли.

– Можете звать меня Сидом, – предложил я. – Вы же со мной неплохо знакомы, хоть и заочно.

Она улыбнулась:

– Хорошо, Сид.

– Хорошо, Луиза.

– А Дженни говорит, что «Сид» – имя как у сантехника.

– Что ж, сантехники – отличные ребята.

– А знаете, – сказала она, отведя взгляд и продолжая изучать мою гостиную, – что по-арабски «Сид» значит «господин»?

– Нет, не знал.

– А вот!

– Ну, можете сказать об этом Дженни, – предложил я.

Она снова устремила взгляд на меня:

– Она вас изводит, верно?

Я улыбнулся:

– Кофе хотите? Или выпить?

– А чаю можно?

– Конечно!

Она пошла со мной на кухню, и смотрела, как я завариваю чай, и не говорила глупостей по поводу бионических протезов – в отличие от большинства новых знакомых, которые находили мою руку очень занятной и рано или поздно сообщали об этом. Вместо этого она озиралась по сторонам с безобидным любопытством. В конце концов ее внимание привлек календарь, висящий на ручке соснового буфета. Календарь был с фотографиями лошадей – рождественский подарок от какой-то букмекерской конторы. Она принялась листать страницы, заглядывая на картинки будущих месяцев, наконец остановилась на декабре: на фотографии были лошадь с жокеем, берущие «кресло» в Большом национальном. Они картинно выделялись на фоне неба.

– Отличное фото! – сказала она, а потом прочла подпись и удивилась: – Ой, да это же вы!

– Да, фотограф отличный.

– А вы выиграли эту скачку?

– Да, – скромно сказал я. – С сахаром?

– Нет, спасибо.

Она отпустила календарь, и страницы упали на место.

– Странно, наверно, когда тебя в календарях печатают?

Для меня ничего странного в этом не было. «Странно, наверно, – подумал я, – так часто видеть свои фотографии в газетах, что этого почти не замечаешь».

Я отнес поднос в гостиную и поставил прямо поверх конвертов на журнальном столике.

– Присаживайтесь, – сказал я, и мы сели оба. – Это все письма, в которых приходили чеки за полироль, – сказал я, кивнув на конверты.

Луиза посмотрела недоверчиво:

– А они пригодятся?

– Надеюсь, – ответил я и объяснил про список рассылки.

– Господи помилуй! – Она замялась. – Ну, наверно, то, что я привезла, не понадобится…

Она расстегнула свою коричневую кожаную сумочку.

– Я сюда не нарочно приехала, – сказала она, – просто у меня тут тетя рядом живет, и я ее навещаю. В общем, я подумала, все равно мне по пути, а вдруг это пригодится.

И достала книгу в бумажной обложке.

«Могла бы и по почте отправить», – подумал я, но был рад, что она этого не сделала.

– Я пыталась внести хоть какой-то порядок в тот хаос, что царит у меня в комнате, – сказала она. – У меня там столько книжек! Они как-то сами накапливаются.

Я не стал говорить, что я их видел.

– Да, книжки – они такие, – кивнул я.

– Так вот, а эта завалялась среди них. Это книжка Никки.

Она протянула книжку мне. Я взглянул на обложку, положил книгу на стол и принялся разливать чай. «Навигация для начинающих». Я передал Луизе чашку с блюдцем.

– Он интересовался навигацией?

– Понятия не имею. Но мне стало интересно. И я ее позаимствовала у него из комнаты. По-моему, он даже не заметил, что я ее позаимствовала. У него была такая коробка со всяким барахлом, как у детей в пансионе, и однажды я зашла к нему, а у него все было разложено по комоду, как будто он разбирал вещи. И в общем, его в комнате не было, и я эту книжку позаимствовала. Он бы не стал возражать, он к таким вещам очень легко относился… и я, наверно, отнесла ее к себе, чем-то завалила и просто забыла о ней.

– А вы ее не читали? – спросил я.

– Да нет. Руки не дошли. Это было несколько недель назад.

Я взял книгу и раскрыл ее. На форзаце твердым, разборчивым почерком было написано черным фломастером: «Джон Викинг».

– Я не знаю, Никки это писал или нет, – сказала Луиза, предвидя мой вопрос.

– А Дженни это знает?

– Она не видела. Она уехала в Йоркшир с Тоби.

Дженни с Тоби. Дженни с Эйшем. «Ради всего святого, – подумал я, – а что ты хотел? Ушла она, ушла, она больше не твоя, вы в разводе». Я и сам не оставался в одиночестве… ну, не все время.

– У вас вид какой-то усталый, – неуверенно заметила Луиза.

Она застала меня врасплох.

– Да нет, ерунда!

Я принялся листать книжку. Книжка была о навигации, как и обещали, о морях и ветрах, с чертежами и графиками. Счисление пути, секстанты, магнетизм, дрейф. Ничего примечательного, если не считать букв и цифр, записанных в одну строчку, тем же черным фломастером, на внутренней стороне задней обложки:

Подъем = 22,024 × V × P × (1/t₁ – 1/t₂)

Я показал это Луизе:

– Вам это что-нибудь говорит? Чарлз вроде упоминал, что вы математик.

Она слегка нахмурилась, глядя на формулу:

– Никки два плюс два на калькуляторе складывал.

«Однако два плюс десять тысяч ему это сложить не помешало», – подумал я.

– Хм, – сказала она. – Подъем равен двадцать две целых двадцать четыре тысячных помножить на объем, помножить на давление, помножить на… Мне кажется, это имеет какое-то отношение к колебаниям температуры. Не моя тема, по правде говоря. Это все физика.

– А к навигации это какое-то отношение имеет? – спросил я.

Она сосредоточилась. Мне нравилось, как у нее вытягивается лицо, когда она соображает. «Хорошие мозги под красивой прической», – подумал я.

– Это странно, – сказала наконец Луиза, – но мне кажется, что, возможно, это имеет какое-то отношение к тому, какой вес может поднять аэростат.

– Воздушный шар? – переспросил я, поразмыслив.

– Все зависит от того, что такое двадцать две целых двадцать четыре тысячных, – сказала она. – Это у нас константа. А значит, – добавила она, – это некое свойство того, к чему относится уравнение.

– Мне легче сказать, кто выиграет скачку в три тридцать.

Она бросила взгляд на часы:

– Уже поздно, она закончилась три часа назад.

– Ну, завтра тоже будет скачка в это время.

Она откинулась на спинку кресла и протянула мне книгу.

– Не думаю, что это пригодится, – сказала она, – просто вы искали хоть что-нибудь, что осталось от Никки.

– Может, и пригодится. Никогда не знаешь.

– Но к чему?

– Это книга Джона Викинга. Возможно, Джон Викинг знает Никки Эйша.

– Но… но ведь вы-то не знаете Джона Викинга!

– Не знаю, – сказал я, – но он интересуется воздухоплаванием. А я знаю одного человека, который тоже интересуется воздухоплаванием. Могу поручиться, что мир воздухоплавателей очень тесен, так же как и мир скачек.

Она посмотрела на кипы писем, посмотрела на книгу. И медленно произнесла:

– Подозреваю, вы его найдете, так или иначе.

Я отвел взгляд в сторону.

– Дженни говорит, вы никогда не сдаетесь.

Я слабо улыбнулся:

– Именно так и говорит?

– Да нет. – я по голосу понял, что она тоже улыбается. – Она говорит, вы упрямый, эгоистичный и всегда добиваетесь своего.

– Ну, примерно то же самое. – Я хлопнул ладонью по книге. – Можно я оставлю это себе?

– Конечно.

– Спасибо.

Мы смотрели друг на друга, как смотрят не старые еще люди, когда эти люди мужчина и женщина и сидят в тихой квартире вечером в апреле.

Луиза поняла, о чем я думаю, и ответила на незаданный вопрос.

– Как-нибудь в другой раз, – сухо сказала она.

– Вы еще долго будете жить у Дженни?

– А почему вы спрашиваете?

– Ну-у…

– Она говорит, вы жесткий, как кремень. Она говорит, по сравнению с вами сталь соломинка.

Я подумал об ужасе, об отчаянии, об отвращении к себе. И покачал головой.

– Лично я вижу, – медленно произнесла она, – человека, который выглядит больным, но старается быть вежливым с гостьей, которая явилась некстати.

– Вы кстати, – сказал я. – И со мной все в порядке.

Однако Луиза встала, и я тоже встал вслед за ней.

– Надеюсь, вы любите свою тетю? – спросил я.

– Обожаю!

И она усмехнулась невозмутимой, слегка ироничной усмешкой – в которой, однако, проглядывало удивление.

– Ну, пока… Сид.

– Пока, Луиза.

Когда Луиза ушла, я включил пару настольных ламп, чтобы разогнать собирающиеся сумерки, налил себе виски, посмотрел на гирлянду бледных сосисок в холодильнике и варить их не стал.

«Больше никто не придет», – подумал я. Все они по-своему разгоняли обступившие меня тени, особенно Луиза. Из настоящих людей больше не придет никто, но он будет здесь, со мной, так же как был в Париже… Тревор Динсгейт. Он останется здесь, неумолимо напоминая о том, что хотелось забыть.

Через некоторое время я вылез из брюк и рубашки, накинул короткий синий халат и отцепил руку. В этот раз снимать ее было в самом деле больно. Впрочем, по сравнению со всем остальным это не считается.

Я вернулся в гостиную, чтобы хоть как-то разгрести весь этот бардак, но хаос был слишком необъятен, я не знал, за что взяться, поэтому просто застыл, глядя на него и сжимая свою слабую увечную руку сильной, целой, подвижной правой рукой – я часто так делал, чтобы почувствовать себя уверенней, – и думал о том, какое увечье страшнее: ампутация части тела или души.

Унижение, отверженность, беспомощность, поражение…

«Неужели, – уныло думал я, – неужели после стольких лет я все-таки уступлю страху?!»