– Ну что ж, вот и делу конец, – сказал Чико за пирогом и кружкой пива в «Белом олене». – У миссис Каспар попросту не все дома, а лошадей Джорджа Каспара никто не портит, кроме самого Джорджа Каспара.

– Она будет не в восторге, – заметил я.

– А ты ей об этом скажешь?

– Прямо сейчас. Если мне удастся ее убедить, авось она успокоится.

Я позвонил домой к Джорджу Каспару и спросил Розмари, представившись мистером Бернсом. Она подошла к телефону и сказала «алло» тем вопросительным тоном, которым люди обычно разговаривают с незнакомцами.

– Мистер… Бернс?

– Это Сид Холли.

Немедленно включилась тревога.

– Я не могу разговаривать.

– Тогда, может быть, встретимся?

– Ни в коем случае. У меня нет повода ехать в Лондон.

– Да я тут, в Ньюмаркете, недалеко от вас, – сказал я. – Мне вам нужно кое-что рассказать. И, по правде говоря, я не думаю, что вам нужно переодеваться и так далее.

– Я не могу допустить, чтобы меня видели с вами в Ньюмаркете.

Наконец мне удалось ее уговорить, что она приедет на своей машине, подберет Чико и отправится с ним туда, куда он скажет. Мы с Чико нашли место на карте, которое устроило бы любого параноика. Двор церкви в Бартон-Миллсе, в восьми милях в сторону Нориджа.

Мы припарковали машины у ворот бок о бок, и мы с Розмари отправились бродить среди могил. Розмари снова была в бежевом плаще и шарфе, но уже без парика. Ветер задувал ей в лицо пряди ее каштановых волос, и она раздраженно отбрасывала их в сторону – не так нервно, как тогда, когда она приезжала ко мне домой, но все же куда резче, чем требовалось.

Я ей рассказал, что съездил на конефермы к Тому Гарви и Генри Трейсу и повидался с владельцами. Я ей рассказал о своем разговоре с Бразерсмитом и передал все, что они мне говорили. Она выслушала меня и покачала головой.

– Этих лошадей испортили, – упрямо сказала она. – Я в этом уверена.

– Но как?

– Я не знаю как! – Она почти кричала, мышцы вокруг рта дергались в нервной судороге. – Но я тебе говорю! Я говорю, они доберутся до Три-Нитро! До «Гиней» осталась неделя. Ты должен его уберечь в течение этой недели.

Мы шли по дорожке мимо тихих холмиков и серых каменных плит, изъеденных непогодой. Траву тут косили, но ни цветов, ни скорбящих не было. Здешние покойники умерли слишком давно и были давно забыты. Свежее горе и слезы теперь царили на новом муниципальном кладбище за пределами городка: груды бурой земли, яркие венки и скорбь, выстроившиеся ровными рядками.

– Джордж удвоил охрану при Три-Нитро, – сказал я.

– А то я не знаю! Не говори глупостей.

Я нехотя сказал:

– При обычных обстоятельствах он должен дать Три-Нитро серьезную нагрузку перед «Гинеями». Скорее всего, в субботу утром.

– Видимо, да. Что ты имеешь в виду? К чему ты это?

– Ну… – Я замялся, решая, стоит ли выдвигать слишком смелую гипотезу, не проверив ее. С другой стороны, а как ты ее проверишь?

– Ну же! – резко бросила она. – Что ты хотел сказать?

– Ну, ты могла бы… э-э-э… удостовериться, что он принял все необходимые меры предосторожности перед тем, как провести Три-Нитро последний резвый галоп.

Я сделал паузу.

– Седло, там, проверил… ну, все такое.

– Что ты такое несешь? – сердито спросила Розмари. – Бога ради, говори толком! Хватит ходить вокруг да около.

– Немало скачек было проиграно из-за того, что лошадям на предварительной тренировке дали слишком большую нагрузку.

– Ну конечно! – раздраженно сказала Розмари. – Кто же этого не знает? Но Джордж такого ни за что не допустит!

– Ну а что, если седло утяжелили свинцом? Что, если устроить трехлетке резвый галоп с пятьюдесятью фунтами лишнего веса? А потом, несколько дней спустя, заставить выступить в ответственной скачке? Так ведь ничего не стоит перенапрячь сердце.

– Боже мой! – воскликнула Розмари. – Боже мой!

– Я не хочу сказать, что с Зингалу и Глинером произошло именно это или что-то вроде этого. Но отдаленная возможность имеется. И если дело именно в этом… тут должен быть замешан кто-то с конюшни.

Ее снова начало трясти.

– Ты должен продолжить расследование, – сказала она. – Пожалуйста, постарайся! Вот, я тебе денег привезла. – Она сунула руку в карман плаща и достала бежевый конвертик. – Тут наличные. Чек я тебе выписать не могу.

– Я их не заработал, – сказал я.

– Нет-нет, бери, бери!

Она очень настаивала, и в конце концов я сунул конвертик в карман, не открывая.

– Разреши мне поговорить с Джорджем, – сказал я.

– Нет. Джордж будет в ярости. Я сама… в смысле, я его предупрежу насчет последнего резвого галопа. Он думает, что я психичка, но, если я буду твердить об этом достаточно долго, он прислушается. – Она взглянула на часы и занервничала еще сильнее. – Все, мне надо ехать. Я сказала, что поеду погулять на Пустошь. Я этого раньше никогда не делала. Мне пора возвращаться, а то начнутся вопросы.

– Вопросы? У кого?

– У Джорджа, разумеется.

– Он что, в любую минуту знает, где ты?

Мы довольно быстро шагали обратно к церковным воротам. Розмари, казалось, готова была вот-вот пуститься бегом.

– Мы же все время разговариваем. Он спрашивает, где я была. Нет, он не подозрительный, это просто привычка. Мы же всегда вместе. Ну, ты же знаешь, что такое конюшня. Владельцы могут приехать в любое время. И Джордж предпочитает, чтобы я была дома.

Мы дошли до машин. Она неуверенно простилась, села в машину и умчалась в сторону дома. Чико, ожидавший меня в «скимитаре», заметил:

– Тихо тут, а? Небось даже привидения скучают!

Я сел в машину и бросил конвертик Розмари ему на колени.

– Пересчитай, – сказал я, заводя мотор. – Поглядим, много ли мы заработали.

Чико вскрыл конверт, достал плотную пачечку крупных купюр, послюнил пальцы.

– Ничего себе! – сказал он, закончив считать. – Совсем очумела.

– Она хочет, чтобы мы продолжали расследование.

– Тогда знаешь, что это за деньги, Сид? – сказал Чико, перелистывая пачку. – Это обязательства. Чтобы тебе неудобно было бросить расследование.

– Что ж, это сработало.

Часть доброхотного даяния Розмари мы потратили на то, чтобы заночевать в Ньюмаркете и побродить по барам. Чико общался с конюхами, я – с тренерами. Был вечер вторника, всюду было очень тихо. Я ничего интересного не узнал и выпил больше чем достаточно виски, Чико вернулся с икотой и практически больше ни с чем.

– Ты слышал про Инки Пула? – спросил он.

– Это песня такая?

– Нет, это рабочий жокей. А что такое рабочий жокей? Чико, сынок, рабочий жокей – это такой парень, который работает лошадь на галопе.

– Да ты пьян! – сказал я.

– Ничего подобного. Что такое рабочий жокей?

– То, что ты сказал. На скачках от него проку мало, зато он может хорошенько погонять лошадь дома.

– Инки Пул, – сказал Чико, – рабочий жокей Джорджа Каспара. Инки Пул работает Три-Нитро дома резвым галопом. Ты же просил узнать, кто проводит галоп Три-Нитро?

– Ну да, просил, – сказал я. – А ты ужрался.

– Инки Пул, Инки Пул! – твердил Чико.

– Ты с ним разговаривал?

– В жизни его не видел. Там были конюхи, они мне сказали. Рабочий жокей Джорджа Каспара – Инки Пул.

Вооружась биноклем, висящим на ремешке у меня на шее, я в половине восьмого утра поднялся на Уоррен-хилл, чтобы понаблюдать за утренней разминкой. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я был одной из таких унылых фигурок в свитерах и шерстяных шапочках, с тремя лошадьми, у которых надо вычистить и отбить денники, койкой в общежитии и промокшими насквозь бриджами, сохнущими на кухне. Отмерзшие пальцы, очередь в душевую, висящий в воздухе мат и невозможность побыть одному.

В шестнадцать лет меня это все устраивало: лошади же! Прекрасные, удивительные создания, реакции и инстинкты которых существовали в ином плане, чем человеческие, как вода и масло: они не смешивались даже при соприкосновении. Понимание их чувств и мыслей – все равно что приоткрытая дверь, иностранный язык, слышанный мимоходом и выученный лишь отчасти. Овладеть этим языком полностью невозможно: у тебя для этого не хватает ни слуха, ни обоняния, да и телепатия тоже не на высоте.

То чувство единения с лошадью, которое я иногда испытывал в разгар скачки, было их даром низшему существу. И возможно, моя страсть к победе была моим даром им. Стремление бежать первым у них врожденное: все, что было нужно, – это показать им, куда и когда бежать. Можно сказать, не погрешив против истины, что, как и большинство жокеев-стипль-чезников, я понуждал и побуждал лошадей вырваться за пределы здравого смысла.

Вид и запах лошадей на Пустоши был для меня все равно что морской ветер для моряка. Я упивался им и чувствовал себя счастливым.

Каждую цепочку лошадей сопровождал и выпасал бдительный тренер. Некоторые из них приезжали на машине, некоторые верхом, некоторые приходили пешком. Многие здоровались со мной. Судя по улыбкам, некоторые в самом деле рады были меня видеть. Некоторые, из тех, кто не торопился, останавливались поболтать.

– Сид! – воскликнул один из тренеров, на чьих лошадях я выступал в гладких скачках до того, как мой вес догнал наконец мой рост. – Сид, тыщу лет тебя здесь не видно было!

– Тем хуже для меня, – улыбнулся я.

– Может, поездишь на моих? В следующий раз, как будешь здесь, созвонись со мной, мы это устроим.

– Ты серьезно?

– Ну а то как же! Если хочешь, конечно.

– Да я бы с удовольствием.

– Ладно. Это было бы здорово. Ты уж не забудь!

Он развернулся, замахал руками и заорал на парня, который заслужил его неодобрение тем, что растекся по седлу парализованной медузой.

– Твою мать, как у тебя лошадь соберется, если ты сам собраться не можешь?

Парень сел как следует – его хватило секунд на двадцать. «Да, – подумал я, – мальчик далеко пойдет – прямо с местной станции».

Утром по средам всегда проводят резвые галопы, и на Пустоши, как обычно, паслось множество заинтересованных наблюдателей: владельцы, журналисты, разные букмекерские жучки. Повсюду, как дополнительные глаза, торчали бинокли, писались заметки личными секретными шифрами. Утро выдалось холодным, зато новый сезон только начинал разогреваться. Вокруг царило общее ощущение целеустремленности, деловитая суета. Конный спорт разминал мышцы, играл мускулами. Здесь, под высоким саффолкским небосводом, кружили деньги, доходы и налоговые поступления. И я по-прежнему был частью этой суеты, хотя и не в прежнем качестве. Да, Дженни была права: в офисе я бы сдох.

– Доброе утро, Сид.

Я обернулся. Джордж Каспар, верхом на лошади, не сводил глаз с дальней цепочки всадников, шагающей вдоль края Пустоши со стороны его конюшни на Бери-роуд.

– Доброе утро, Джордж.

– Ты здесь остановился?

– На пару дней.

– Что ж ты нам-то не сказал? У нас свободная кровать всегда найдется. Ты позвони Розмари.

Он по-прежнему провожал взглядом всадников. Это приглашение было всего лишь жестом вежливости – он не рассчитывал, что я его приму. Я подумал, что Розмари упала бы в обморок, если бы услышала.

– И Три-Нитро тоже там? – спросил я.

– Ага. Шестой от начала.

Он окинул взглядом заинтересованных зрителей:

– Ты Тревора Динсгейта нигде не видел? Он сказал, что утром приедет сюда из Лондона. Собирался выехать пораньше.

Я покачал головой:

– Нет, не видел.

– Там, в цепочке, две его лошади. Он хотел посмотреть их в работе. – Джордж пожал плечами. – Что ж, если опоздает, то все пропустит.

Я улыбнулся про себя. Иные тренеры нарочно вывели бы лошадей попозже, дожидаясь приезда владельца, – но только не Джордж. Владельцы выстраивались в очередь, ожидая его милостей и комментариев, и Тревор Динсгейт, при всем своем могуществе, был всего лишь одним из многих. Я поднял бинокль и стал смотреть. Цепочка в сорок голов приблизилась к нам и стала заворачивать, ожидая своей очереди делать галоп в гору. Та конюшня, что шла перед лошадьми Джорджа, уже почти закончила, конюшня Джорджа была следующей.

У парня на Три-Нитро был красный шарф, завязанный поверх воротника оливково-зеленой куртки. Я опустил бинокль и принялся разглядывать его, пока он поворачивал. Все прочие смотрели на его лошадь с таким же любопытством, как и я. Ладный гнедой жеребчик, рослый, с крепкими плечами и широкой грудной клеткой; но на вид ничего такого особенного, чтобы прямо в глаза бросалось, что вот он, нынешний фаворит «Гиней» и дерби. Как говорится, если не знать, нипочем не скажешь.

– Ты не против фотографий, Джордж? – спросил я.

– Пожалуйста, Сид.

– Спасибо.

В последнее время я никуда не ходил без камеры в кармане. Узкопленочная, со встроенным экспонометром, самым дорогим в ней был объектив. Я достал камеру, показал ее Джорджу, он кивнул:

– Снимай сколько хочешь.

Он тронул свою смирную кобылку и поехал прочь, наперерез своей группе, чтобы начать утреннюю тренировку. Человек, который выводит лошадь из конюшни, не обязательно тот же самый, который ее работает на галопе, и, как обычно, ребята принялись пересаживаться, чтобы лучшие всадники очутились там, где это важнее всего. Парнишка в красном шарфе спрыгнул с Три-Нитро и остался стоять, держа его в поводу. Вскоре в седло вскочил другой, намного старше.

Я подошел поближе к группе и сделал несколько снимков чудо-коня и пару снимков всадника с более близкого расстояния.

– Инки Пул? – спросил я у него, когда он проезжал в шести футах от меня.

– Он самый, – ответил жокей. – Поберегись, на дороге стоишь!

Да, любезностью он не отличался. Если бы он не видел, как я только что разговаривал с Джорджем, он бы вообще попытался меня отсюда прогнать. Интересно, отчего он такой злой? Может, оттого, что так и не сумел выбиться в настоящие жокеи? В целом мне сделалось его жаль.

Джордж принялся разбивать своих ребят на мелкие группки, которым предстояло вместе делать галоп. Я отошел подальше на край поля, собираясь наблюдать за тренировкой.

Тут стремительно подъехала машина и резко остановилась, взвизгнув тормозами. Несколько бывших поблизости лошадей шарахнулись и бросились в стороны, встревоженно и возмущенно загалдели всадники.

Тревор Динсгейт вылез из своего «ягуара» и для пущего эффекта хлопнул дверцей. Одет он был по-городскому, в противоположность всем прочим присутствующим, хоть сейчас на деловое совещание. Черные волосы тщательно уложены, подбородок гладко выбрит, ботинки с зеркальным блеском. Не тот человек, с кем хотелось бы подружиться; я в целом не склонен сидеть в ногах у сильных мира сего и, нервно хихикая, подбирать оброненные из милости крошки. Однако же сила, с которой в мире скачек не считаться нельзя.

Крупные букмекеры могли оказывать и зачастую оказывали положительное влияние на скачки: я про себя не без злорадства думал, что им попросту некуда деваться, иначе они были бы не в силах бороться с лобби, знающим, что монополия тотализатора (и менее алчный налоговый климат) вернула бы на скачки то, что букмекеры истребили. Тревор Динсгейт воплощал в себе новую породу букмекера: светский, лощеный, вращающийся в высших слоях общества, известный лондонскому Сити, на короткой ноге со старой аристократией…

– Привет, – сказал он, увидев меня. – Мы с вами встречались в Кемптоне… Не знаете, где тут лошади Джорджа?

– Да вот они, – ответил я, указывая на них. – Вы как раз успели.

– Чертовы пробки!

Он зашагал по траве в сторону Джорджа. На руке у него болтался бинокль. Джордж коротко поздоровался с ним и, видимо, сказал ему, чтобы он шел смотреть тренировку вместе со мной, потому что Тревор вернулся, массивный, самоуверенный, и встал рядом.

– Джордж говорит, мои двое оба пойдут в первой группе. Мол, вы мне объясните, что к чему. Вот же наглая скотина! Можно подумать, у меня своих глаз нету. Вон, поскакал наверх…

Я кивнул. Тренеры часто выезжали вперед и вставали на полпути, чтобы лучше видеть своих галопирующих лошадей.

Четыре лошади вышли на стартовую позицию. Тревор Динсгейт поднес в глазам бинокль, подкрутил, чтобы настроить фокус под себя. Темно-синий костюм в еле заметную красную полосочку. Холеные руки, золотые запонки, кольцо с ониксом – все как и раньше.

– А которые ваши? – спросил я.

– Двое рыжих. В белых чулках – Пинафор. Второй – так, ничего особенного.

У «ничего особенного» были короткие пясти и округлый круп. «Возможно, с возрастом выйдет неплохой стипль-чезер», – подумал я. Вообще, на вид он мне понравился больше, чем поджарый, как левретка, Пинафор. Они вместе поднялись в галоп по сигналу Джорджа. Кровь спринтера явила себя во всей красе. Пинафор обошел всех, «ничего особенного» оправдал ожидания владельца. Тревор Динсгейт вздохнул и опустил бинокль.

– Ну вот и все. Вы поедете завтракать к Джорджу?

– Нет. Не сегодня.

Он снова поднял бинокль и устремил его на расположенную куда ближе кружащую на месте группу. Судя по тому, под каким углом он смотрел, он наблюдал не за лошадьми, а за всадниками. В конце концов Тревор отыскал Инки Пула. Он опустил бинокль и принялся наблюдать за Три-Нитро невооруженным глазом.

– Неделя осталась, – сказал я.

– Прямо картинка!

Наверно, Динсгейт, как и все букмекеры, был бы счастлив, если бы такой фаворит проиграл «Гинеи», однако в его голосе слышалось одно лишь восхищение великолепным скакуном. Три-Нитро, в свою очередь, вышел на стартовую позицию и по сигналу Джорджа вместе с двумя партнерами устремился вперед обманчиво стремительным галопом. Я с интересом отметил, что Инки Пул спокоен, как само терпение, и что его мастерство явно стоит вдесятеро больше, чем ему платят. Хороших рабочих жокеев всегда недооценивают. А ведь плохой рабочий жокей может испортить лошади рот, нрав и всю карьеру. Так что неудивительно, что для своих лошадей Джордж Каспар выбирает лучших.

Это не был полноценный пробный галоп на длинной горизонтальной дорожке вроде Лаймкилнс, где лошади выложатся по полной, как в будущую субботу. Однако тут, на подъеме на Уоррен-хилл, и быстрый кентер был достаточно серьезным испытанием. Три-Нитро его перенес без малейшего труда: он взлетел на вершину холма с таким видом, словно мог проскакать вшестеро больше и не заметить.

«Да, – подумал я, – впечатляюще!» Пресса явно была со мной согласна и уже что-то вовсю строчила в своих блокнотах. Тревор Динсгейт был в задумчивости – еще бы! – а Джордж Каспар, который спустился с холма и подъехал к нам, выглядел до противного самодовольным. Чувствовалось, что «Гинеи» у него в кармане.

Закончив галоп, лошади шагом спустились с холма и присоединились к ходящей по кругу группе. Рабочие жокеи пересели на свежих лошадей и снова помчались в гору. Три-Нитро вернулся к парнишке в оливковой куртке с красным шарфом, и в конце концов вся группа отправилась домой.

– Ну вот и все на сегодня, – сказал Джордж. – Ну что, Тревор, как договаривались? Едем завтракать?

Они кивнули мне на прощание и уехали прочь: один – на машине, второй – верхом. Я, однако, не сводил глаз с Инки Пула, который успел четырежды сгонять на вершину холма и теперь с угрюмым видом брел к припаркованной машине.

– Инки, – сказал я, догоняя его, – галоп на Три-Нитро… это было здорово!

Он поморщился:

– Без комментариев.

– Я не из прессы.

– Да знаю я, кто вы. Видел ваши выступления. Кто ж вас не знает-то? – Бросил на меня недружелюбный взгляд и только что не оскалился. – Чего вам надо?

– А как вам показался Три-Нитро по сравнению с Глинером в тот же сезон в прошлом году?

Он выудил ключи от машины из кармана на молнии и вставил в замок на дверце. На его лице – насколько я мог его видеть – застыло упрямое нежелание сотрудничать.

– Скажите, Глинер за неделю до «Гиней» по ощущению был таким же? – уточнил я.

– Я не собираюсь с вами разговаривать.

– А Зингалу? – не отставал я. – А Бетесда?

Он распахнул дверцу и плюхнулся на водительское сиденье, не преминув бросить в мою сторону враждебный взгляд.

– Проваливайте! – сказал он. Захлопнул дверцу, вонзил ключ в замок зажигания, точно кинжал, и рванул с места.

Чико восстал к завтраку, однако сидел за столиком в пабе, держась за голову.

– Какого черта ты такой бодрый? – спросил он, когда я подсел к нему.

– Я лично возьму яичницу с беконом, – сказал я. – А может, и селедочки копченой. И клубничный джем.

Он застонал.

– Я возвращаюсь в Лондон, – продолжил я. – А ты не мог бы остаться здесь?

Я достал из кармана фотоаппарат:

– Вынь пленку и прояви. До завтра, если получится. Там фотографии Три-Нитро и Инки Пула. Они могут нам как-нибудь пригодиться.

– Ну ладно, – сказал Чико. – Но тебе придется позвонить в школу и сказать им, что я сдал свой черный пояс в химчистку.

Я рассмеялся:

– В группе Джорджа Каспара сегодня утром было несколько девушек. Посмотри, не удастся ли к ним подкатить.

– Это выходит за пределы моих обязанностей! – Однако же Чико внезапно повеселел. – А что нужно узнать?

– Кто седлает Три-Нитро перед тренировками, какой у них распорядок с сегодняшнего дня и до следующей среды и не шевелится ли в джунглях что-то ядовитое.

– Ну а ты что?

– А я вернусь в пятницу вечером, – сказал я. – Чтобы застать тренировочный галоп в субботу. Три-Нитро точно будут работать на резвом галопе. Заставят выложиться полностью, чтобы вывести его на пик формы.

– А ты и в самом деле думаешь, что тут творится что-то нехорошее? – спросил Чико.

– Пятьдесят на пятьдесят. Просто не знаю. Я лучше позвоню Розмари.

Я снова разыграл комедию с «мистером Бернсом», и Розмари взяла трубку, взвинченная, как всегда:

– Я не могу говорить. У нас гости.

– Тогда просто слушай, – сказал я. – Попытайся убедить Джорджа сменить распорядок в субботу, когда он будет давать Три-Нитро резвый галоп. Например, посадить на него другого жокея. Не Инки Пула.

– Ты думаешь, что… – пронзительно воскликнула она и осеклась.

– Я ничего не знаю, – сказал я. – Но если Джордж все переиграет, шансов у жуликов будет меньше. Рутина – лучший друг негодяя.

– Что-что? Ах да. Ладно. Я попробую. А ты?

– А я приду посмотреть галоп. После этого я буду ошиваться поблизости до конца «Гиней». Но все-таки лучше бы ты мне дала поговорить с Джорджем.

– Нет! Он будет вне себя. Все, мне надо идти!

Трубка опустилась с неровным стуком, говорящим о том, что руки у нее тряслись. Да, пожалуй, Джордж прав насчет того, что его жена чересчур нервозна.

На следующий день мы с Чарлзом, как обычно, встретились в «Кэвендише» и расположились в креслах у бара.

– А ты повеселел, – заметил он. – Я тебя не видел таким счастливым с тех пор, как… – он махнул стаканчиком в сторону моей руки. – Как будто ожил. Перестал выглядеть суровым стоиком, как обычно.

– Я в Ньюмаркет ездил, – сказал я. – Был вчера на утренней проездке.

– А я-то думал… – Чарлз запнулся.

– Что я буду умирать от зависти? – закончил я. – Я и сам так думал. Но мне понравилось.

– Хорошо.

– Завтра вечером я опять туда поеду и останусь там до «Гиней» в следующую среду.

– А на обеде-то в следующий четверг будешь?

Я улыбнулся и заказал ему большой розовый джин.

– К четвергу точно вернусь.

Традиционно мы отправились в ресторан, где я принялся одноруко поглощать гребешки в вине и сырном соусе, а Чарлз начал рассказывать про Дженни:

– Оливер Квейль прислал тот адрес, что ты просил, производителей полироля. – Он достал из нагрудного кармана листок бумаги и протянул его мне. – Оливер беспокоится. Он говорит, что полиция активно ведет следствие и Дженни почти наверняка предъявят обвинение.

– Когда?

– Не знаю. И Оливер не знает. Иногда на это уходит несколько недель, но не всегда. И Оливер говорит, что, когда ей предъявят обвинение, ей придется предстать перед мировым судом, но дело почти наверняка передадут в коронный суд, потому что речь идет об очень крупной сумме. Ее, конечно, отпустят на поруки…

– На поруки?!

– Оливер говорит, что ее, увы, почти наверняка признают виновной, но, если настаивать на том, что она делала все это под влиянием Николаса Эйша, ей, вероятно, удастся разжалобить суд, и ее осудят условно.

– Даже если его не найдут?

– Да. Но, разумеется, если его найдут, предъявят ему обвинение и сочтут виновным, Дженни, если повезет, вообще могут оправдать.

Я тяжело вздохнул.

– То есть, значит, его необходимо найти? – сказал я.

– Но как?

– Ну… Я почти весь понедельник и все утро сегодня перебирал коробку с письмами. С письмами от людей, которые посылали деньги и заказывали полироль. Там тысяча восемьсот писем или около того.

– А что в них толку?

– Я разложил их по алфавиту и составил список.

Чарлз скептически нахмурился, но я продолжал:

– Что интересно, все фамилии – на буквы «Л», «М», «Н» и «О». Ни одной фамилии от «А» до «К», и ни одной от «П» до конца алфавита.

– Не понимаю…

– Это, скорее всего, часть списка для рассылки, – сказал я. – Вроде того, по которым рассылают каталоги. Или даже просьбы о благотворительности. Таких списков наверняка тысячи, однако этот точно дал ожидаемые результаты, так что это не может быть, например, список напоминаний о собачьих прививках.

– Звучит разумно, – сухо сказал Чарлз.

– Я подумал, что есть смысл расположить все фамилии по порядку и посмотреть, нет ли у кого-то – например, у аукционов «Кристис» или «Сотбис», раз уж речь идет об антикварной мебели, – списка, совпадающего с этим. Я понимаю, что шансы невелики, но все же шансы есть.

– Я помогу тебе, – сказал Чарлз.

– Это ужасно скучная работа.

– Речь о моей дочери.

– Что ж, ладно. Спасибо большое.

Я доел гребешки и откинулся на спинку стула, попивая холодное белое вино, заказанное Чарлзом. Вино было хорошее.

Чарлз сказал, что переночует в своем клубе и утром приедет ко мне, помогать разбирать письма. Я дал ему запасной ключ от квартиры, чтобы он мог войти, на случай если я выскочу за газетой или сигаретами. Чарлз закурил сигару и стал наблюдать за мной сквозь дым.

– Что тебе Дженни сказала тогда, наверху, в воскресенье после обеда?

Я мельком взглянул на него:

– Ничего особенного.

– Она потом весь день дулась. Даже на Тоби окрысилась. – Он улыбнулся. – Тоби возмутился, а Дженни сказала: «Сид хотя бы не ныл!»

Он помолчал, потом продолжил:

– Я так понял, что она была с тобой особенно груба и ей сделалось стыдно.

– Не думаю, что стыдно. Есть надежда, что она наконец-то усомнилась в этом Эйше.

– Лучше поздно, чем никогда!

Из «Кэвендиша» я отправился на Портмен-сквер, в центральный офис Жокей-клуба, на встречу, которую утром назначил мне по телефону Лукас Уэйнрайт. Возможно, его поручение и было неофициальным, но не настолько, чтобы не вызвать меня к себе в офис. Как выяснилось, бывший суперинтендант Эдди Кейт отправился в Йоркшир, расследовать случай положительной пробы на допинг, а больше никого мой визит смутить, кажется, не мог.

– Я тебе приготовил все папки, – сказал Лукас. – И отчеты Эдди по синдикатам, и кое-какие заметки по мошенникам, которым он дал добро.

– Тогда прямо сейчас и возьмусь за дело, – сказал я. – Можно мне их забрать или вы хотите, чтобы я просмотрел их здесь?

– Лучше здесь, если можно, – сказал Уэйнрайт. – Если их отдать или отксерить, это может привлечь внимание секретарши, а она работает и на Эдди тоже, и я знаю, что она от него без ума. Она ему непременно расскажет. Ты уж сам выпиши, что тебе надо.

– Хорошо, – ответил я.

Он усадил меня за стол в углу своей комнаты, предоставил удобный стул, яркую лампу, и в течение часа я сидел и делал заметки. Уэйнрайт у себя за столом рассеянно шуршал бумагами, перекладывал ручки с места на место, но в конце концов сделалось ясно, что он только притворяется занятым. Он не столько ждал, пока я закончу, сколько просто нервничал.

Наконец я поднял глаза от бумаг.

– В чем дело? – спросил я.

– А что?

– Вас что-то беспокоит.

Он замялся.

– Вы уже все посмотрели, что хотели? – спросил он, кивая на папки.

– Да нет, примерно половину, – ответил я. – Можете дать мне еще час?

– Да, но… Послушайте, я буду с вами откровенен. Вам следует кое-что знать.

– Что именно?

Лукас, который обычно держался учтиво, даже когда торопился, и чей образ мыслей (флотский, так сказать) я себе неплохо представлял по опыту общения с тестем-адмиралом, проявлял все признаки смущения. Что может смутить морского офицера? Военный корабль, врезавшийся в причал. Дама, незваной явившаяся в кают-компанию, где собралась вся команда. И бесчестное поведение джентльмена. О первых двух источниках неловкости речи не шло – так что там насчет третьего?

– Пожалуй, я вам сообщил не все факты… – сказал Лукас.

– Так сообщите же их.

– Дело в том, что я в свое время поручил еще одному человеку проверить два из этих синдикатов. Это было полгода назад. – Он вертел в руках какие-то скрепки, не глядя в мою сторону. – До того, как ими занялся Эдди.

– И что удалось выяснить?

– Хм… Ну… – Он прокашлялся. – Человек, которому я это поручил, – его зовут Мэйсон… мы так и не получили его отчет, потому что прежде, чем он успел его написать, на него напали на улице.

«Напали на улице…»

– Что значит «напали»? – уточнил я. – И кто напал?

Лукас покачал головой:

– Кто напал – неизвестно. Его нашел на мостовой какой-то прохожий, который вызвал полицию.

– Ну а у него вы не спрашивали? У самого Мэйсона?

Впрочем, я уже отчасти предвидел ответ.

– Ну… он, видите ли, так до конца и не оправился, – печально ответил Лукас. – Похоже, его били ногами по голове, и не только по голове. Мозг сильно пострадал. Мэйсон до сих пор находится в клинике. И пробудет там до конца жизни. Он превратился в овощ… и потерял зрение.

Я прикусил конец карандаша, которым делал заметки.

– Его ограбили? – спросил я.

– Бумажник пропал. Но часы остались при нем.

Лукас выглядел озабоченным.

– То есть это могло быть банальным ограблением?

– Ну да… Только полиция рассматривала это как покушение на убийство – из-за количества и расположения отпечатков подошв.

Он откинулся на спинку кресла так, будто избавился от тяжкой ноши. Джентльмен должен быть честен… джентльмен свой долг исполнил.

– Понял, – сказал я. – Какими именно синдикатами он занимался?

– Двумя первыми из тех, что тут, у вас.

– И вы думаете, что кто-то из тех, кто в них состоит… из этих нежелательных личностей, способен избавиться от проблемы, запинав ее ногами?

– Вполне возможно, – сказал он с несчастным видом.

– Так что именно я расследую, – осторожно спросил я, – возможное взяточничество Эдди Кейта или фактическое убийство Мэйсона?

Лукас помолчал и ответил:

– Возможно, и то и другое.

Повисло долгое молчание. Наконец я сказал:

– Вы понимаете, что после того, как вы отправили мне записку на ипподроме, побеседовали со мной в чайной и вызвали меня сюда, ни у кого не останется сомнений, что я работаю на вас?

– Но ведь это может быть связано с чем угодно!

– После того как я заявлюсь в эти синдикаты, сомнений точно не останется, – угрюмо заметил я.

– Я вполне вас пойму, – сказал Лукас, – если вы, ввиду того что вы только что услышали, захотите… э-э-э…

«И я тоже», – подумал я. Кому же хочется, чтобы его били ногами по голове? Но я ведь сказал Дженни правду: ты не думаешь о том, что это может случиться с тобой. «И всегда ошибаешься», – сказала она.

Я вздохнул:

– Расскажите-ка мне про этого Мэйсона. Куда он ходил, с кем виделся. Все, что сумеете вспомнить.

– Да там и вспоминать-то практически нечего. Он начал обычную проверку, и следующее, что мы узнали, – на него напали. Полиция не смогла проследить, где он бывал, а все участники синдикатов клялись, что не виделись с ним. Разумеется, дело не закрыто, но полгода спустя можно считать, что оно заглохло.

Мы еще немного поговорили об этом, а потом я провел еще час, делая заметки. Без четверти шесть я вышел из Жокей-клуба, собираясь вернуться домой. Домой я так и не попал.