Я лежал ничком, лицом в стружки, и слышал, как они пыхтят и отдуваются, стоя надо мной: оба запыхались после этаких трудов.

По-видимому, к ним подошел Питер Рэммилиз, потому что я услышал довольно близко его голос. Говорил он весьма невнятно.

– Убейте его! – сказал он. – Чего стоите? Убейте!

– Его?! – переспросил мужик, который был с Чико. – С ума сошел?

Он закашлялся, хватая ртом воздух.

– Этот малый…

– Да он мне челюсть сломал!

– Сам тогда и убивай. Мы мараться не станем.

– Почему? Он тебе пол-уха отхватил!

– Очнись, мужик! – громила снова закашлялся. – Нас спалят в два счета. Слишком долго мы тут проторчали. Слишком много народу нас видели. А этот малый, на нем любой игрок в Шотландии бабло зашибал. Недели не пройдет, как мы сядем.

– Я хочу, чтобы вы его убили! – потребовал Питер Рэммилиз.

– Платишь-то не ты, – сухо ответил шотландец, все еще отдуваясь. – Мы сделали как договорено, и дело с концом. Сейчас мы пойдем в дом, вдарим по пивку, а как стемнеет, выкинем этих двоих, как договаривались, и на этом все. И сегодня же в ночь двинем домой, на север, мы и так тут слишком долго проторчали.

Они отошли, откатили дверь, вышли наружу. Я услышал их шаги по двору, засыпанному щебенкой, рокот закрывающейся двери и металлический скрежет засова, который предназначался для того, чтобы не выпускать наружу лошадей, но и человека вполне мог удержать взаперти.

Я чуть подвинул голову, чтобы не упираться носом в стружки, и тупо уставился на цвет этих стружек, прямо перед глазами, и некоторое время просто лежал, чувствуя себя бесформенным, растоптанным, раздавленным идиотом.

Студень. Живой студень. Багровый. Охваченный огнем. Пылающий в печи.

«Ох, сколько же романтической чуши понаписали о том, как люди теряют сознание от боли!» – думал я. Не бывает такого, потому что не предусмотрено это природой. Механизмов нет соответствующих. Не существует способа взять и отключить чувствительные нервы: они будут передавать сообщение, пока есть что передавать. Никакой другой системы не развилось, потому что на протяжении тысячелетий необходимости в ней не было. Только человек, самый свирепый зверь, научился причинять себе подобным боль ради самой боли.

Я подумал: но ведь один раз у меня же получилось, ненадолго, после очень сильной и очень длительной боли. Я подумал: нет, на этот раз все не так плохо, так что сознания я не потеряю, – значит, надо найти, о чем можно думать. Если нельзя нервы заставить не передавать сообщение, можно заставить рецепторы отвлечься, не обращать внимания, как при иглоукалывании. За много лет я успел натренироваться это делать.

Я вспомнил ту ночь, которую провел, глядя на больничные часы. Было мне на редкость хреново, и, чтобы отвлечься, я убивал время счетом. Если зажмуриться и отсчитать пять минут, пройдет пять минут; но каждый раз, как я открывал глаза, чтобы проверить, оказывалось, что прошло всего четыре. Очень долгая выдалась ночь. Но пожалуй, теперь я сумею управиться лучше.

Я думал о Джоне Викинге с его воздушным шаром, представлял, как он несется по небу и глаза у него горят злорадством оттого, что все требования безопасности лопаются мыльными пузырями. Я думал о Флотилье, мчащемся галопом в Ньюмаркете, и о том, как он выиграл скачку Данте в Йорке. Я думал обо всех скачках, в которых я участвовал, в которых я побеждал, в которых проигрывал; и еще я думал о Луизе – я много думал о Луизе и о кровати под балдахином.

Потом я подсчитал, что мы с Чико провалялись там без движения больше часа, хотя на тот момент я утратил представление о времени. Первым неприятным вторжением неуютной реальности был скрежет засова снаружи и рокот двери, которую отодвинули в сторону. Они говорили, что выбросят нас, когда стемнеет, – но ведь еще не стемнело.

Шагов на мягком полу было совсем не слышно, так что первым, что я услышал, был голос:

– Вы спите?

– Нет, – ответил я.

Я чуть-чуть повернул голову и увидел малыша Марка. Он сидел на корточках, в пижаме, и смотрел на меня с серьезной озабоченностью шестилетки. За спиной у него была дверь, приоткрытая достаточно, чтобы в нее мог протиснуться ребенок. А по ту сторону двери, во дворе, стоял «лендровер».

– Сходи посмотри, спит ли мой товарищ, – попросил я.

– Хорошо.

Марк встал и подошел к Чико. К тому времени, как он вернулся с докладом, я успел подняться на колени.

– Он спит, – сказал Марк и с тревогой посмотрел на меня. – А у вас все лицо мокрое. Вам жарко, да?

– А папа знает, что ты здесь? – спросил я.

– Нет, не знает. Мне велели лечь спать пораньше, но я услышал громкие крики… Наверное, мне стало страшно.

– А где твой папа сейчас? – спросил я.

– В гостиной, с этими его друзьями. Он расшиб лицо и злой как черт.

Я почти улыбнулся:

– И это все?

– Ну, мама сказала: «А чего ты ждал», и они все стали пить.

Он немного поразмыслил.

– И один из его друзей говорит, что у него барабанная перепонка лопнула.

– Знаешь, – сказал я, – на твоем месте я бы поскорей пошел домой и лег в кровать, чтобы тебя здесь не застали. Иначе папа может разозлиться и на тебя тоже, а это будет не очень-то приятно, скажи?

Он кивнул.

– Ну, тогда спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи.

– Дверь закрывать не надо, – сказал я. – Я сам запру.

– Ладно.

Малыш доверчиво улыбнулся мне с видом заговорщика и выскользнул за дверь, чтобы отправиться спать.

Я поднялся на ноги, немного пошатался, но наконец дополз до двери.

Вот он, «лендровер», в десяти футах от меня. «Если ключи в машине, – подумал я, – зачем ждать, когда нас выбросят?» Десять шагов. Я прислонился к серо-зеленому кузову и заглянул внутрь сквозь стекло.

Ключи. В замке зажигания.

Я вернулся в манеж, подошел к Чико и опустился на колени рядом с ним, потому что это было легче, чем наклониться.

– Давай, – сказал я. – Очнись. Пора валить.

Он застонал.

– Чико, надо встать. Я тебя не донесу.

Он открыл глаза. Я подумал, что он все еще не в себе, но уже намного лучше.

– Вставай! – настойчиво сказал я. – Мы можем выбраться отсюда, если ты постараешься.

– Сид…

– Давай-давай, – сказал я. – Вставай.

– Уйди. Не могу.

– Еще как можешь, черт бы тебя взял! Просто скажи: «В жопу пидоров!» – и все получится.

Это оказалось труднее, чем я думал, но в конце концов я кое-как поднял его на ноги, обхватил за талию, и мы пошатываясь доползли до двери, точно парочка пьяных любовников.

Мы вышли за дверь и подобрались к «лендроверу». Никаких возмущенных воплей из дома не донеслось – и, поскольку гостиная на другом конце дома, если повезет, они даже не услышат, как заведется мотор.

Я затолкал Чико на переднее сиденье, тихонько закрыл дверцу и подошел к водительскому месту.

«„Лендроверы“ рассчитаны на левшей!» – с отвращением подумал я. Все приборы, кроме контрольных лампочек, оказались слева; и то ли оттого, что сам я был очень слаб, то ли аккумулятор сел, то ли я повредил механизм, используя руку как дубинку, но только пальцы на левой руке у меня еле двигались.

Я выругался и стал все делать правой. Для этого пришлось постараться. Это могло быть очень больно, но я не обращал внимания.

Завел мотор. Снялся с ручника. Переключился на первую передачу. Все остальное, к счастью, можно было делать ногами. Тронулись! Не то чтобы очень гладко, но сойдет. «Лендровер» выехал за ворота, и я свернул не к Лондону, а в противоположную сторону, инстинктивно решив, что если они обнаружат, что мы исчезли, и кинутся в погоню, искать нас будут в той стороне, где Лондон.

Мысли «в жопу пидоров!» хватило мили на три и на то, чтобы рискнуть переключать передачи одной рукой, но тут я взглянул на уровень горючего и обнаружил, что стрелка почти на нуле.

Необходимо было решить, куда же мы едем, и немедленно. Но не успел я ничего решить, как мы миновали поворот и я увидел перед собой большой автосервис. У них было еще открыто, и заправщики у колонок были. Не веря своим глазам, я неаккуратно свернул туда и рывком затормозил у нужной колонки.

Деньги в правом кармане, вместе с ключами от машины и носовым платком. Я вытащил всю пачку и разобрал мятые купюры. Открыл окно рядом с собой. Протянул возникшему в окне заправщику деньги и попросил бензину на все.

Заправщик был совсем мальчишка, школьник. Он уставился на меня с любопытством:

– С вами все в порядке?

– Жарко, – сказал я и утер лицо платком.

Из волос у меня выпало несколько стружек. М-да, видок у меня, наверное, тот еще.

Парнишка, однако, только кивнул и сунул заправочный пистолет в бензобак «лендровера», который оказался рядом с водительской дверью. Он посмотрел через меня на Чико, который полулежал на переднем сиденье с открытыми глазами:

– А с ним что?

– Пьяный, – ответил я.

Парнишка, похоже, решил, что мы оба пьяные, однако молча закончил заправку, завинтил бак и отошел к следующему клиенту. Я повторил малоприятную процедуру «завести „лендровер“ одной правой» и выкатил на шоссе. Проехав еще милю, я свернул на боковую дорогу, миновал пару поворотов и остановился.

– Что такое? – спросил Чико.

Я взглянул в его глаза, по-прежнему мутные. «Надо решать, куда ехать, – подумал я. – Решать за Чико». Для себя я уже знал куда. Я решил это, когда выяснил, что могу вести машину, ни на что не налетая, и когда нам так удачно подвернулась заправка, и когда оказалось, что у меня достаточно денег на бензин, и когда я не попросил мальчишку позвать помощь в лице полицейских и докторов.

Больницы, бюрократы, вопросы, волокита… терпеть всего этого не могу! Я к ним и на пушечный выстрел не подойду – разве что ради Чико.

– Ты помнишь, куда мы сегодня ездили? – спросил я.

Он не сразу, но ответил:

– В Ньюмаркет.

– А сколько будет дважды восемь?

Пауза.

– Шестнадцать.

Я обмяк. Какое счастье, что Чико приходит в себя! Я сидел и ждал, пока ко мне вернутся силы. Первый порыв, на котором я сумел сесть в «лендровер» и доехать до этого места, иссяк, и я снова превратился в горящий студень. «Ничего, – подумал я, – если подождать, силы вернутся. Энергия уходит и возвращается циклами – только что не мог, а в следующую минуту сможешь».

– Я весь горю! – сказал Чико.

– Угу.

– Это было слишком.

Я не ответил. Чико попытался сесть поудобнее, и я увидел, что он наконец почувствовал все как есть. Он крепко зажмурился, воскликнул: «Господи Исусе!» – и через некоторое время посмотрел на меня полузажмуренными глазами и спросил:

– И тебя тоже?

– Угу.

Долгий жаркий день кончался. Смеркалось. «Если я не тронусь сейчас, – вяло подумал я, – я вообще никуда не поеду».

С практической точки зрения сложнее всего оказалось управлять «лендровером» одной рукой – это было рискованно, чтобы не сказать опасно. Мне приходилось отпускать руль и наклоняться влево всякий раз, как я переключал передачи. Но я нашел выход: один раз ухватиться за рычаг переключения передач пальцами левой руки, сжать его и отключить ток. Тогда моя левая рука просто останется на рычаге неподвижно, до тех пор пока я не решу его отпустить.

Так я и сделал. Потом включил габариты, включил ближний свет фар. Завел мотор. «Что угодно отдал бы за глоток виски!» – подумал я и пустился в дальний путь домой.

– Куда мы едем? – спросил Чико.

– К адмиралу.

Я выбрал дорогу, ведущую на юг, мимо Севенокса, Кингстона и Кольнбрука, потом участок шоссе М4, потом в Мейденхеде на поперечное шоссе и на М40 к северу от Марлоу и потом вдоль северной части Оксфордской кольцевой и последний отрезок пути до Эйнсфорда.

«Лендроверы» на комфорт не рассчитаны, там здорового и то растрясет. Чико то и дело стонал, бранился и клялся, что больше ни за какие коврижки в такую историю не ввяжется. Я дважды ненадолго останавливался по дороге из-за слабости и общей хреновости, однако машин на дорогах было мало, так что в половине четвертого утра мы подъехали к дому Чарлза – недурной результат, учитывая обстоятельства.

Я заглушил мотор, включил левую руку, но пальцы не разжимались. «Только этого и не хватало! – в отчаянии думал я. – Это будет еще одно унижение за этот проклятый вечер, если придется отстегнуть руку и оставить электрическую часть меня приделанной к рычагу. Ну почему, почему у меня не две руки, как у всех нормальных людей!»

– Не напрягайся так, – посоветовал Чико, – и все получится.

Я издал кашель – то ли смешок, то ли всхлип, – пальцы чуточку разжались, и рука отвалилась от рычага.

– Я же тебе говорил, – сказал Чико.

Я положил правую руку на баранку и уронил на нее голову. Я чувствовал себя изможденным, подавленным… и наказанным. А ведь кому-то еще придется собраться с силами, пойти и сказать Чарлзу, что мы здесь…

Эту проблему Чарлз решил сам, спустившись к нам, в халате. Свет хлынул наружу из распахнутой двери у него за спиной. Я его и не заметил, пока он не подошел к «лендроверу» и не заглянул внутрь.

– Сид?! – изумленно спросил он. – Это ты?!

Я отлип от баранки, открыл глаза и ответил:

– Ага.

– Время же за полночь! – сказал Чарлз.

Улыбаться я не мог, поэтому постарался, чтобы улыбка звучала хотя бы в голосе:

– Ну вы же говорили, что я могу приезжать в любое время.

Спустя час Чико уже лежал в постели наверху, а я, как обычно, сидел боком на золотистом диванчике, сбросив ботинки и задрав ноги.

В гостиную вошел Чарлз. Он сказал, что с Чико доктор управился и теперь готов заняться мной, а я сказал: «Нет, спасибо большое, пусть едет домой».

– Он тебе какой-нибудь наркотик вколет, как и Чико.

– Именно этого я и не хочу. И я надеюсь, что он был осторожен с наркотиками, – у Чико же сотрясение.

– Ты ему сам об этом сказал, примерно раз шесть, когда он приехал.

Чарлз помолчал.

– Сид, доктор ждет!

– Чарлз, я серьезно, – ответил я. – Мне надо подумать. Мне надо просто посидеть и пораскинуть мозгами. Так что, пожалуйста, попрощайтесь с доктором и идите спать.

– Нет, – сказал Чарлз. – Так нельзя.

– Еще как можно! На самом деле даже нужно – именно сейчас, пока я еще чувствую…

Я запнулся. «Пока я еще чувствую, как будто меня освежевали», – подумал я, но вслух такое сказать, конечно же, было нельзя.

– Это же глупо.

– Ага. Это все вообще очень глупо. В том-то и дело. Так что уйдите, пожалуйста, дайте мне спокойно разобраться.

Я и раньше замечал, что иногда, когда тело пострадало, мозг вдруг на некоторое время начинает работать особенно четко и ясно. Этим надо пользоваться, такого случая упускать нельзя, когда тебе нужны мозги.

– Ты видел, как выглядит Чико? – спросил Чарлз.

– Видел, и не раз! – шутливо ответил я.

– Ты сам в таком же состоянии?

– Не знаю, не смотрел.

– Ты невыносим!

– Ага, – кивнул я. – Идите спатеньки.

Он наконец ушел, а я остался сидеть, нарочно во всех подробностях вспоминая тот кошмар, который до сих пор изо всех сил старался забыть.

Да, это было слишком, как сказал Чико.

Слишком жестоко.

Но зачем?

Чарлз спустился вниз в шесть утра, по-прежнему в халате, с самым бесстрастным выражением на лице.

– А, ты все еще здесь, – сказал он.

– Угу.

– Кофе?

– Чаю, – ответил я.

Чарлз пошел, заварил чаю, принес две большие, исходящие паром кружки, на моряцкий манер. Мою кружку он поставил на столик у дивана, а сам уселся в кресло, не сводя с меня подчеркнуто равнодушного взгляда.

– Ну и что? – спросил он.

Я потер лоб.

– Вот когда вы на меня смотрите… – осторожно начал я. – Я имею в виду, обычно, не сейчас. Когда вы на меня смотрите, что вы видите?

– А то ты не знаешь!

– Вам видна уйма страхов, неуверенность в себе, стыд, ощущение собственной бестолковости и бесполезности?

– Нет, конечно!

Мой вопрос его, похоже, позабавил. Он хмыкнул, отхлебнул обжигающего чая и добавил, уже серьезнее:

– Ты никогда ничего подобного не проявляешь.

– И никто не проявляет, – сказал я. – У всякого есть внешность и есть нутро, и они могут не иметь между собой ничего общего.

– Это ты к чему? Или так, вообще?

– Нет.

Я взял кружку с чаем и подул на дымящуюся поверхность.

– С моей собственной точки зрения я выгляжу как неопрятная куча сомнений, страхов и глупости. А для других людей… В общем, то, что случилось с нами, со мной и Чико, вчера вечером, – это из-за того, как нас видят другие.

Я осторожно отхлебнул из кружки. Ну конечно, как всегда, когда чай заваривал Чарлз, он был такой крепкий, что только что кожа с языка не слезала. Мне это даже нравилось, иногда. Я сказал:

– Нам везло с тех пор, как мы сделались сыщиками. Иными словами, все, за что мы брались, давалось нам сравнительно легко, и мы приобрели репутацию людей, которые никогда не проигрывают, и репутация эта была преувеличена.

– Ты хочешь сказать, – сухо уточнил Чарлз, – что на самом деле вы парочка тупоумных лоботрясов?

– Да нет, вы же поняли, что я имею в виду.

– Да, я понял. Том Юллестон мне звонил не далее как вчера утром, чтобы договориться насчет распорядителей в Эпсоме, как он сказал, но я так понял, что в основном затем, чтобы поделиться со мной тем, что он о тебе думает. А думает он, грубо говоря, как было бы жаль, если бы ты так и остался жокеем.

– Это было бы замечательно! – вздохнул я.

– То есть вас с Чико вчера отделали ради того, чтобы помешать вам в очередной раз добиться успеха?

– Не совсем, – сказал я.

И я принялся рассказывать ему то, что успел надумать за ночь. И чай у него совсем остыл.

Когда я договорил, Чарлз некоторое время сидел молча и смотрел на меня в упор, старательно не выказывая никаких чувств.

Наконец он сказал:

– Судя по всему, то, что случилось вчера вечером, было… ужасно.

– Ну… в общем, да.

Он помолчал еще. И спросил:

– И что дальше?

– Я хотел спросить, – застенчиво начал я, – не могли бы вы сегодня сделать для меня пару дел, потому что я… ну…

– Разумеется, – сказал Чарлз. – Каких?

– Вы сегодня все равно едете в Лондон. Сегодня же четверг. Не могли бы вы, если не сложно, поехать не на «роллс-ройсе», а на «лендровере» и там сменить его на мою машину?

– Ну, если тебе так нужно… – сказал он. Он явно был не в восторге.

– Там у меня зарядное устройство в чемодане, – сказал я.

– А, ну конечно, я съезжу.

– И не могли бы вы перед этим заехать в Оксфорд и забрать фотографии? Это фото Николаса Эйша.

– Сид!

Я кивнул:

– Да, мы его нашли. И у меня в машине лежит письмо с его новым адресом. Точно такое же, как и раньше, с просьбой о пожертвовании.

Он покачал головой, удивляясь глупости Николаса Эйша.

– Еще что-нибудь нужно?

– Боюсь, есть еще два дела. Первое – в Лондоне, и это просто. Но вот второе… Вы не могли бы съездить в Танбридж-Уэллс?

Я объяснил зачем, и он сказал, что поедет, хотя ради этого придется отменить вечернее заседание.

– И еще, не могли бы вы мне одолжить свой фотоаппарат? Мой остался в машине. И чистую рубашку.

– Именно в этом порядке?

– Да, пожалуйста.

Через некоторое время, мечтая не двигаться как минимум пару тысяч лет, я медленно отклеился от дивана и поднялся наверх повидать Чико, прихватив с собой фотоаппарат Чарлза.

Чико лежал на боку. Глаза у него были тусклые и смотрели в никуда – эффект постепенно выветривающихся лекарств. Ему было достаточно больно, чтобы слабо запротестовать, когда я объяснил ему, что собираюсь снимать.

– Вали отсюда!

– А ты пока думай о барменшах.

Я снял с него одеяло и сфотографировал видимые травмы, спереди и сзади. Невидимые тоже были, но тут уж ничего не поделаешь. Я снова накрыл его одеялом и сказал:

– Прости, пожалуйста.

Чико ничего не ответил. Я спросил себя, за что я прошу прощения: за то, что потревожил его сейчас, или за все вообще – за то, что впутал его в свою жизнь с такими неприятными последствиями. Он ведь говорил, что мы сядем в лужу с этими синдикатами, – и был прав.

Я вышел с фотоаппаратом в коридор и отдал его Чарлзу.

– Пусть напечатают снимки с увеличением к завтрашнему утру, – попросил я. – Скажите, что это для полицейского расследования.

– Но ты же говорил, чтобы полицию не… – начал Чарлз.

– Да, но если в фотомастерской будут думать, что это для полиции, они не побегут в полицию, когда увидят, что там на снимках.

– Я так понимаю, тебе никогда не приходило в голову, – спросил Чарлз, протягивая мне чистую рубашку, – что как раз Томас Юллестон насчет тебя прав, а сам ты ошибаешься?

Я позвонил Луизе и сказал, что сегодня приехать все-таки не смогу. «У меня тут дела…» – сказал я, классическая отмазка. В ответе Луизы звучало разочарование, которого такая отмазка заслуживала.

– Ну нет так нет, что ж поделаешь.

– Я и сам не в восторге, – сказал я. – Может, через недельку, а? Что ты делаешь в ближайшие несколько дней?

– Дней?

– И ночей.

Ее голос сделался заметно веселее:

– Диссертацию пишу.

– А на тему?

– Облака, розы и звезды, их разновидности и частота в жизни современной эмансипированной женщины.

– Ах, Луиза, – сказал я, – ну, я… я тебе помогу чем могу.

Она расхохоталась и повесила трубку. А я пошел к себе в комнату и снял с себя грязную, окровавленную, пропотевшую рубаху. Мельком взглянул на свое отражение в зеркале, и меня оно не порадовало. Натянул шелковистую Чарлзову рубашку из хорошего плотного хлопка и лег в кровать. Лег я на бок, как Чико, и почувствовал примерно то же, что чувствовал Чико, однако кое-как все-таки уснул.

Вечером я спустился вниз и сел на диван, ожидая Чарлза, однако первой объявилась Дженни.

Она вошла, увидела меня и немедленно разозлилась. Потом пригляделась повнимательней и сказала:

– О господи, опять!

Я ответил просто:

– Привет.

– Ну, что на этот раз? Снова ребра?

– Да ничего.

– А то я тебя не знаю!

Она села на другой конец дивана, рядом с моими ногами:

– Что ты тут делаешь?

– Жду твоего папу.

Она недовольно посмотрела на меня.

– Я продаю эту квартиру в Оксфорде, – сказала она.

– В самом деле?

– Разонравилась она мне. Луиза Макиннс съехала, и к тому же она мне слишком сильно напоминает о Никки…

После паузы я спросил:

– А я тебе о Никки не напоминаю?

– Нет, конечно! – искренне удивилась она. А потом сказала, уже медленней: – Но ведь он же…

Она не договорила.

– Я его видел, – сказал я. – Три дня назад в Бристоле. И он похож на меня – ну, немного.

Она была ошеломлена и не нашлась что ответить.

– А ты не замечала? – спросил я.

Она покачала головой.

– Ты пыталась вернуться назад, – сказал я. – К тому, что было между нами тогда, вначале.

– Неправда!

Но по ее тону было слышно: она понимает, что это правда. Она практически сама мне об этом сказала в тот вечер, когда я приехал в Эйнсфорд, чтобы приступить к поискам Эйша.

– И где ты будешь жить? – спросил я.

– А тебе не все равно?

Я подумал, что мне, наверно, никогда не будет все равно, но это моя проблема, а не ее.

– Как ты его нашел? – спросила Дженни.

– Он же дурак.

Это ей не понравилось. По ее враждебному взгляду сразу стало ясно, на чьей она стороне до сих пор, инстинктивно.

– Он живет с другой девушкой, – сообщил я.

Она вскочила в ярости, и я запоздало вспомнил, что мне совсем не хочется, чтобы она ко мне прикасалась.

– Ты мне это нарочно говоришь, чтобы гадость сказать, да?! – осведомилась она.

– Я тебе это говорю, чтобы ты успела вывести его из организма к тому времени, как он пойдет под суд и в тюрьму. Иначе ты будешь чувствовать себя чертовски несчастной.

– Ненавижу тебя! – сказала она.

– Это не ненависть, это уязвленная гордость.

– Да как ты смеешь!

– Дженни, – сказал я, – я тебе прямо скажу: я готов на многое ради тебя. Я долго тебя любил, и мне не все равно, что с тобой будет. Что толку в том, что я отыщу Эйша и он пойдет под суд за мошенничество вместо тебя, если ты не очнешься и не увидишь его таким, какой он на самом деле? Я хочу, чтобы ты на него наконец разозлилась. Ради твоего же блага.

– Ничего у тебя не выйдет! – бросила она.

– Уйди, – сказал я.

– Что-что?

– Уходи. Я устал.

Она стояла, сердитая и растерянная, и тут вошел Чарлз.

– Привет! – сказал он, неодобрительно взирая на царящую в гостиной атмосферу. – Здравствуй, Дженни.

Она подошла и по старой привычке чмокнула его в щеку.

– Сид тебе уже сказал, что он отыскал твоего приятеля Эйша?

– Сказал, не утерпел!

В руках у Чарлза был большой конверт из грубой бумаги. Он открыл его, достал то, что лежало внутри, и протянул мне: три фотографии Эйша, которые удались на славу, и новое письмо с просьбой о пожертвовании.

Дженни резко подошла и уставилась на верхнюю карточку.

– Ее зовут Элизабет Мор, – неторопливо сказал я. – Его настоящее имя – Норрис Эббот. Она зовет его «Недом».

На фотографии – третьем из снимков, которые я сделал, – они шли, смеясь и глядя друг другу в глаза. Их счастливые лица получились как нельзя лучше.

Я молча протянул Дженни письмо. Она развернула его, посмотрела на подпись и побледнела. Мне стало жаль ее, но она вряд ли хотела бы об этом услышать.

Дженни сглотнула и отдала письмо отцу.

– Ну ладно, – сказала она, помолчав. – Ладно. Отнеси это в полицию.

И опустилась на диван в том эмоциональном изнеможении, когда у человека подгибаются ноги и сутулится спина. Она посмотрела в мою сторону:

– Ты хочешь, чтобы я сказала тебе спасибо?

Я покачал головой.

– Ну, когда-нибудь, может, и скажу.

– Да нет, не надо.

– Вот опять ты!.. – в гневе воскликнула она.

– Что «опять»?

– Опять ты меня заставляешь чувствовать себя виноватой! Да, я понимаю, что иногда я обращаюсь с тобой по-свински. Это потому, что ты меня заставляешь чувствовать себя виноватой и я хочу с тобой поквитаться!

– За что виноватой-то? – спросил я.

– За то, что я тебя бросила! За то, что наш брак пошел псу под хвост!

– Но это же не твоя вина, – возразил я.

– Да, это все из-за тебя! Из-за твоего эгоцентризма, из-за твоего ослиного упрямства! Из-за твоей проклятой решимости побеждать! Ты на все готов, только бы победить! Тебе обязательно нужно победить! Ты такой жесткий. Ты жесток к себе. Безжалостен к себе. Я не могла жить с этим! И никто бы не смог! Девушке нужен мужчина, который бы приходил к ней за утешением. Говорил бы: «ты мне нужна, помоги мне, утешь меня, поцелуй меня, чтобы все прошло». А ты… ты так не можешь! Ты вечно поставишь стенку и за ней втихую разбираешься со своими неприятностями сам, вот как сейчас. И не надо мне говорить, что у тебя ничего не болит, – я слишком часто это видела, и ты не можешь скрыть то, как ты держишь голову, – и на этот раз тебе очень плохо, я же вижу! Но ведь ты же ни за что не скажешь: «Дженни, пожалуйста, обними меня, помоги мне, мне хочется плакать!»

Она умолкла и в наступившей тишине печально, безнадежно махнула рукой.

– Ну, вот видишь? – сказала она. – Ты просто не можешь так сказать, да?

Снова наступило молчание, и наконец я ответил:

– Не могу.

– Ну вот, – сказала она. – Мне нужен муж, который не так жестко себя контролирует. Человек, который не боится чувств. Не такой несгибаемый. Более слабый. Я просто не могу жить в том чистилище, в которое ты превратил свою жизнь. Мне нужен человек, который способен сломаться. Мне нужен обычный человек!

Она встала с дивана, наклонилась надо мной и поцеловала меня в лоб.

– Мне потребовалось много времени, чтобы все это понять, – продолжила она, – и чтобы все это высказать словами. Но я рада, что я это сделала.

Она обернулась к отцу:

– Скажи мистеру Квейлю, что я излечилась от Никки и больше не буду упираться. Пожалуй, я поеду к себе на квартиру. Теперь мне намного лучше.

Чарлз пошел проводить ее до двери. На пороге она остановилась, обернулась и сказала:

– Прощай, Сид.

– Прощай, – ответил я.

Мне хотелось сказать: «Дженни, пожалуйста, обними меня, помоги мне, мне хочется плакать!» Но я не смог.