Под вечер я поговорил с Кеном Армидейлом. Он хотел знать, как прошла моя беседа с Жокей-клубом, но помимо этого он был исполнен самодовольства, и не без причины.

– Этот штамм краснухи в самом деле сделали устойчивым практически ко всем имеющимся антибиотикам, – говорил он. – Очень тщательная работа. Но я так понимаю, есть один малоизвестный препарат, с которым он вряд ли стал связываться, потому что никому не пришло бы в голову лечить этим лошадь. Очень редкий и очень дорогой. Зато, судя по всему, он должен помочь. Как бы то ни было, я его, похоже, сумел раздобыть.

– Прекрасно! – сказал я. – А где?

– В Лондоне, в одной клинической больнице. Я поговорил с тамошним фармацевтом, и он обещал приготовить мне коробочку и оставить ее в регистратуре, чтобы вы могли ее забрать. Она будет надписана «Холли».

– Кен, вы сокровище!

– Мне пришлось заложить душу, чтобы его раздобыть.

С утра я забрал лекарство и приехал на Портмен-сквер, где меня снова поджидал Чико. Лукас Уэйнрайт спустился к нам из своего кабинета и предложил довезти нас на его машине. Я подумал о том, сколько времени я провел за рулем за последние две недели, и с благодарностью согласился. «Скимитар» мы оставили на стоянке, которая накануне была набита битком из-за какого-то мероприятия на открытом воздухе, проводившегося по соседству, и отправились в Ньюмаркет в большом «мерседесе» с кондиционером.

– Ну и жарища! – сказал Лукас, врубая охлаждение. – Не люблю я это время года.

Сам он был в офисном костюме, в отличие от нас с Чико: мы оба были в джинсах и футболках и ни одной куртки не прихватили.

– Отличная машина! – с восхищением заметил Чико.

– А у вас же вроде был раньше «мерс», Сид, разве нет? – спросил Лукас.

Я ответил, что был, и половину дороги до Саффолка мы провели за разговором о машинах. Водил Лукас неплохо, но так же нетерпеливо, как делал все остальное. «Не человек, а перец с солью!» – думал я, сидя рядом с ним. Темные с проседью волосы, серые с темными крапинками глаза, рубашка в серую и черную крапинку, неброский галстук. И все его поведение – манера речи, жесты и все прочее – точно так же было приправлено перцем с солью.

Наконец он спросил – я знал, что рано или поздно этого не избежать:

– Ну а как продвигается дело с синдикатами?

Чико на заднем сиденье не то усмехнулся, не то фыркнул.

– Ну… – сказал я. – На самом деле жаль, что вы спросили.

– Даже так, да? – нахмурился Лукас.

– Ну как. Там явно что-то происходит, но пока что нам не удалось выяснить ничего конкретного – все сплошь сплетни да слухи. – Я помолчал. – Можем ли мы надеяться на возмещение расходов?

Лукас угрюмо усмехнулся:

– Пожалуй, я мог бы провести это по статье «помощь, оказанная Жокей-клубу». Думаю, после вчерашнего мои коллеги возражать не станут.

Чико выразительно показал мне два больших пальца за спиной у Лукаса, и я подумал, что надо будет воспользоваться случаем, пока климат благоприятный, и вернуть себе то, что я уплатил Джекси.

– Вы хотите, чтобы мы продолжали расследование? – спросил я.

– Однозначно! – Он решительно закивал. – Непременно продолжайте.

Мы довольно быстро доехали до Ньюмаркета и плавно затормозили на ухоженной дорожке перед домом Джорджа Каспара.

Других машин перед домом не было. Во всяком случае, «ягуара» Тревора Динсгейта точно не было видно. В принципе, в такой день, как сегодня, ему положено находиться в Йорке по своим букмекерским делам. Но я был вовсе не уверен, что он там.

Джордж ожидал Лукаса, а мне совсем не обрадовался. А Розмари, которая спустилась вниз и увидела меня в холле, немедленно ринулась вперед через паркет и ковры, негодуя весьма пронзительно.

– Вон отсюда! – кричала она. – Да как ты только посмел сюда явиться?!

На щеках у нее выступили алые пятна, и весь вид у нее был такой, как будто она еще немного – и попытается вышвырнуть меня за дверь самолично.

– Ну что вы, что вы, – повторял Лукас Уэйнрайт, как водится, корчась и ежась от смущения, какое испытывает любой моряк в присутствии женщины, которая ведет себя неподобающе. – Джордж, ну уговорите же вашу жену, пусть она нас выслушает!

Наконец Розмари уговорили, и она с прямой, как палка, спиной опустилась на стул в своей элегантной гостиной. Мы с Чико удобно расположились в креслах, и Лукас Уэйнрайт, взявший на себя обязанности докладчика, принялся рассказывать о свиной краснухе и проблемах с сердцем.

Каспары слушали нас в растущем смятении. Когда Лукас упомянул Тревора Динсгейта, Каспар вскочил и принялся возбужденно расхаживать взад-вперед.

– Этого не может быть! – повторял он. – Только не Тревор! Ведь он же мой друг!

– Вы его подпускали к Три-Нитро тогда, после последнего резвого галопа? – спросил я.

Джордж ничего не сказал – по его лицу и так было все ясно.

– В воскресенье утром, – произнесла Розмари жестким ледяным тоном. – Он приехал в воскресенье. Он часто так делает. Они с Джорджем пошли на обход конюшни. – Она сделала паузу. – Тревор любит хлопать лошадей по крупу. Так многие делают. Некоторые гладят их по шее. Некоторые чешут за ухом. А Тревор хлопает по крупу.

– В свое время, Джордж, – сказал Лукас, – вам придется давать показания в суде.

– Я буду выглядеть круглым дураком, да? – кисло сказал Джордж. – Нагнал полную конюшню охраны – и сам же привел Динсгейта.

Розмари уставилась на меня каменным взглядом. Она ничего не простила.

– А я тебе говорила, что лошадей портят. Я тебе говорила! А ты мне не верил!

– Но я думал, вы все поняли, миссис Каспар! – удивился Лукас. – Сид вам верил! Это же Сид провел все это расследование, Сид, а не Жокей-клуб.

Она разинула рот – да так и застыла, не в силах выдавить ни звука.

– Послушайте, – неловко сказал я, – у меня тут для вас подарок. Кен Армидейл из Института конских болезней провел огромную работу, и он считает, что Три-Нитро еще можно вылечить, если провести курс лечения довольно редким антибиотиком. Я привез лекарство с собой из Лондона.

Я встал и протянул коробочку Розмари. Вложил ей в руки и поцеловал ее в щеку.

– Вы уж простите, что я не успел к «Гинеям». Но может быть, к Большому дерби… или, во всяком случае, к Ирландскому дерби, «Даймонд-Стейкс» и «Триумфальной арке»… Думаю, к тому времени Три-Нитро уже будет в форме.

И Розмари Каспар, железная леди, разрыдалась.

В Лондон мы вернулись только часам к пяти, потому что Лукас настоял на том, чтобы лично, лицом к лицу, повидать Кена Армидейла и Генри Трейса. Глава службы безопасности Жокей-клуба заботился о том, чтобы все было официально.

Он явно испытал облегчение, услышав, что Кен ни в чем не винит людей, которые брали анализы крови у пострадавших лошадей после тех роковых скачек.

– Возбудитель направляется прямо к сердечным клапанам, и в острой фазе заболевания в крови его обнаружить не удается, даже если вы предполагаете наличие заболевания, а не просто ищете допинг. Только позднее он иногда высвобождается и попадает в кровоток, как было с Зингалу, когда мы брали этот анализ.

– То есть вы хотите сказать, – осведомился Лукас, – что, если вот прямо сейчас взять у Три-Нитро анализ крови, вы не сумеете доказать, что он болен этим заболеванием?

– Вы обнаружите только антитела, – ответил Кен.

Лукаса это не обрадовало.

– Но тогда как же мы докажем в суде, что он заражен именно этим?

– Для этого, – предложил Кен, – вы можете взять анализ на антитела к краснухе сегодня и еще один неделю спустя. Вы обнаружите резкий скачок количества антител, и это будет доказательством, что животное болеет, потому что организм борется с заболеванием.

Лукас мрачно покачал головой:

– Присяжным это не понравится.

– Ограничьтесь лучше Глинером, – сказал я, и Кен согласился.

В какой-то момент Лукас исчез в конторе Жокей-клуба на Хай-стрит, а мы с Чико зашли выпить в «Белого оленя». Нам было жарко.

Я сменил аккумулятор. Обыденное действие. День все тянулся и тянулся.

– А поехали в Испанию? – предложил я.

– В Испанию?

– Да куда угодно.

– Ну да, сниму там себе какую-нибудь сеньориту…

– Пошляк!

– Кто бы говорил.

Мы заказали по второй. Выпили. Жарко было по-прежнему.

– Как ты думаешь, сколько нам заплатят? – спросил Чико.

– Сколько попросим, более или менее.

Джордж Каспар обещал, что, если Три-Нитро поправится, владелец нас озолотит. «С меня хватит оговоренной платы», – сухо ответил я.

– А сколько ты попросишь? – спросил Чико.

– Даже не знаю. Наверно, пять процентов от призовых.

– Ну, ему будет грешно жаловаться.

Наконец мы двинулись на юг в прохладном автомобиле. По дороге мы услышали по радио новости о скачках Данте в Йорке.

К моему большому удовольствию, Флотилья выиграл.

Чико уснул на заднем сиденье. Лукас гнал машину так же нетерпеливо, как и по дороге сюда. А я сидел и думал о Розмари, о Треворе Динсгейте, о Николасе Эйше, о Треворе Динсгейте, о Луизе и снова о Треворе Динсгейте.

Удар. Еще удар. «Я сделаю, что обещал!»

Лукас высадил нас у входа на автостоянку, где я оставил свой «скимитар». «Внутри небось как в печке, – подумал я, – машина-то весь день на солнце простояла!» Мы с Чико подошли к автомобилю по неровной, усеянной камнями земле.

Чико зевал.

«Принять ванну, – подумал я. – Посидеть, выпить не спеша. Поужинать. Снять номер в отеле… на квартиру возвращаться не надо».

Рядом с моей машиной был припаркован «лендровер» с прицепом-коневозкой на двух лошадей. «Странно, – рассеянно подумал я, – откуда коневозка в центре Лондона?» Чико, не переставая зевать, прошел между прицепом и моей машиной, ожидая, пока я открою дверцы.

– Ну и пекло там, наверное, – сказал я, сунул руку в карман за ключами и заглянул внутрь машины.

Чико издал странный, давящийся звук. Я поднял взгляд – и растерянно подумал, как стремительно, ужасно стремительно скучноватый жаркий вечер может затопить ледяной ужас.

В проходе между коневозкой и моей машиной стоял здоровенный мужик. Левой рукой он обхватил Чико, который оставался лицом ко мне. Чико почти висел у него на руке, потому что голова Чико безвольно упала на грудь.

В правой руке мужик держал короткую черную грушевидную дубинку.

Второй амбал в это время опускал пандус в задней части прицепа.

Узнал я их обоих без труда. В последний раз, когда я их видел, я сидел у предсказательницы, которой не понравилось мое будущее.

– Давай-ка в прицеп, малый, – сказал мне тот, который держал Чико. – В правый загон. Давай-давай, быренько. А не то я твоего дружбана еще разок приложу. По глазам. Или в основание черепа.

Чико, которого было почти не видно за «скимитаром», что-то промычал и мотнул головой. Верзила вскинул дубинку и повторил с суровым шотландским выговором:

– Давай в прицеп! Направо и взад.

Кипя от ярости, я обогнул свою машину сзади и поднялся по пандусу в прицеп. В правый денник, как он сказал. И взад. Второй верзила старательно держался на таком расстоянии, чтобы его было не достать. Больше на парковке не было ни души.

Я обнаружил, что по-прежнему держу в руке ключи от машины, и машинально сунул их в карман. Ключи, носовой платок, деньги… и в левом кармане – разряженный аккумулятор. И все. Никакого оружия. «Нож в носке, – подумал я. – Надо было брать пример с Николаса Эйша!»

Мужчина, державший Чико, вошел в прицеп следом за мной и отчасти втащил, отчасти внес Чико в левый денник.

– Только вякни мне, малый, – сказал он, заглянув в мою половину прицепа из-за центральной перегородки, – и я твоему дружбану так врежу! По глазам, малый, или по зубам. Короче, только попробуй позвать на помощь – и у твоего дружбана вообще морды не останется. Понял?

Я вспомнил о Мэйсоне в Танбридж-Уэллсе. Слепой, превратившийся в растение…

И промолчал.

– Я тут с твоим дружбаном поеду, всю дорогу тут буду! – сказал он. – Помни это, малый!

Его напарник поднял пандус, отсекая солнечный свет. В прицепе сразу воцарилась ночь. Многие коневозки открыты сверху, но у этой была крыша.

Как я себя чувствовал? Пожалуй, как замороженный.

Завелся мотор «лендровера», прицеп тронулся, задом выезжая с парковки. Меня швырнуло на стенку прицепа, и я понял, что стоя далеко не уеду.

Глаза мало-помалу привыкали к темноте: она была не такой уж непроглядной, благодаря тому что между пандусом и стенками прицепа кое-где имелись щели. В конце концов я отчетливо разглядел – хотя какой в этом смысл? – что обыкновенная коневозка нарочно переоборудована под прицеп для перевозки пленников. Лишняя планка сзади, перекрывающая щель, которую обычно оставляют для доступа воздуха, дополнительная доска внутри вдоль всего прицепа, благодаря которой перегородка, обычно в высоту человеческого роста, теперь доставала до потолка.

В целом это по-прежнему был прицеп, сделанный с расчетом на то, чтобы выдержать вес двух лошадей и удары конских копыт. Я беспомощно опустился на пол – пол был голый, если не считать пыли и грязи, – и погрузился в убийственные мысли.

Я столько времени скрывался – а потом согласился ехать с Лукасом и, как дурак, бросил машину на виду на целый день! Наверно, они выследили меня в Жокей-клубе. Либо вчера, либо сегодня утром. «Нет, – подумал я, – вчера на парковке не было места, я бросил машину на улице, и мне выписали штраф…»

Я не ездил к себе на квартиру. Я не возвращался в Эйнсфорд. Я не бывал ни в «Кэвендише», ни в других привычных местах.

А потом взял и приехал в Жокей-клуб!

Я сидел, сокрушался и думал о Треворе Динсгейте.

Поездка длилась значительно дольше часа. Тоскливое время в жарком тряском прицепе, которое я провел, старательно заставляя себя не думать о том, что меня ждет в конце пути. Через некоторое время я услышал сквозь перегородку голос Чико – голос, но не слова. Угрюмый, низкий голос с густым выговором уроженца Глазго отвечал ему коротко и отрывисто, рокоча, будто гром.

«Двое спецов из самого Глазго», – сказал Джекси. Один из них сейчас с Чико, это ясно. Не обычный безмозглый мордоворот – суровый спец, способный и соображать тоже. Тем хуже.

Наконец прицеп перестал трястись, и снаружи донеслись звуки отстегиваемой сцепки. «Лендровер» отъехал, и в наступившей тишине я отчетливо услышал голос Чико.

– Что происходит? – спросил он. Судя по голосу, он явно еще не пришел в себя.

– Ничего, малый, скоро узнаешь.

– А где Сид?

– А ну, помалкивай, малый!

Звука удара я не услышал, но Чико умолк.

Тот человек, который поднимал пандус, пришел и опустил его. В прицеп хлынул вечер среды, половина седьмого.

– Выходи! – скомандовал он.

Когда я поднялся на ноги, он отступил на шаг. В руках он держал направленные на меня вилы, и вилы были острые.

Стоя в глубине прицепа, я огляделся, оценивая обстановку. Сама коневозка, отцепленная от «лендровера», находилась внутри какого-то помещения, и помещение это было не чем иным, как крытым манежем на ферме Питера Рэммилиза.

Обшитые деревом стены, окна под потолком, распахнутые по случаю жары. Снаружи сюда никто не заглянет, даже случайно.

– Выходи! – повторил он, взмахнув вилами.

– Делай, как он говорит, малый! – угрожающе произнес голос громилы, бывшего с Чико. – Быро!

Я послушался.

Спустился по пандусу на упругий, глушащий шаги пол манежа.

– Сюда! – мужик махнул вилами. – К стенке!

Голос у него был резче, и шотландский выговор отчетливей, чем у того, который остался с Чико. А что касается грубой силы, тут они друг друга стоили.

Я пошел вперед. Ноги были как не мои.

– Спиной к стене! Лицом сюда!

Я развернулся. Прислонился плечами к доскам.

Позади человека с вилами, стоя так, что из коневозки его было не видно, маячил Питер Рэммилиз. На его роже отражалась мерзкая смесь удовлетворения, злорадства и предвкушения, полная противоположность бдительной сосредоточенности шотландцев. Я так понял, что он сидел за рулем «лендровера», чтобы не попадаться мне на глаза.

Тот, что был с Чико, вывел его на край пандуса и остановился с ним наверху. Чико не столько стоял, сколько висел, привалившись к громиле, слегка улыбаясь и явно ничего не соображая.

– А, Сид, привет! – сказал он.

Державший его громила вскинул дубинку и обратился ко мне:

– Короче, слушай, малый! Стой смирно. Не шевелись. Дернешься – я твоего дружбана прикончу в два счета, ты и глазом моргнуть не успеешь. Понял?

Я никак не отреагировал, но секунду спустя громила резко кивнул тому, что был с вилами.

Тот медленно, опасливо пошел в мою сторону, угрожая мне вилами.

Я посмотрел на Чико. На дубинку. Подумал об увечье – я не могу так рисковать…

И… остался стоять неподвижно.

Человек с вилами сперва целился ими мне в живот, потом поднял выше, к сердцу, потом еще выше. Медленно, осторожно, шаг за шагом, он подходил все ближе, пока один из острых концов не уткнулся мне в горло.

– Стой смирно! – угрожающе повторил человек с Чико.

Я стоял.

Зубцы вил скользнули вдоль моей шеи, по одному с обеих сторон, прошли под подбородком и уперлись в деревянную стенку у меня за спиной. Заставив меня задрать голову. Пришпилив меня за шею к стене, но не причинив вреда. «Все лучше, чем сквозь шею», – промелькнуло у меня в голове, однако же самоуважения мне это не прибавило.

Направив вилы, как считал нужным, мужик изо всех сил толкнул рукоятку, вонзив острия зубцов в дерево. А потом налег на рукоятку всем весом, чтобы я не мог вырвать вилы из стены и освободиться. Редко мне доводилось чувствовать себя так беспомощно и так глупо.

Человек, державший Чико, внезапно повел плечами, как будто расслабившись, снес Чико на руках вниз по пандусу и дал ему пинка под зад. Чико растянулся на мягких стружках, безвольный, как тряпичная кукла, а мужик подошел ко мне, чтобы лично убедиться, надежно ли меня зафиксировали.

Он кивнул своему напарнику.

– Ты, главное, своим занимайся, – сказал он ему. – Насчет того, другого не беспокойся. Я за ним пригляжу.

Я смотрел в их лица, чтобы запомнить на всю жизнь.

Жесткие, грубые линии скул и ртов. Холодные глаза, внимательные и бесчувственные. Черные волосы, бледная кожа. Маленькие головы на мощных шеях, расплющенные уши. Массивные подбородки, синие от щетины. Лет под сорок, наверно. Очень похожи друг на друга, и в обоих чувствуется методичная жестокость закаленных наемных убийц.

Приблизившийся ко мне Питер Рэммилиз по сравнению с ними выглядел рыхлым, как губка. Невзирая на неодобрение его громил, он тоже ухватился за рукоятку вил и подергал. Вилы не шелохнулись, – похоже, его это удивило.

– Что, – сказал он мне, – будешь знать, как совать свой сопливый нос куда не надо!

Я не дал себе труда ответить. У них за спиной Чико поднялся на ноги, и в миг отчаянной надежды я было подумал, что он все это время дурачил их, изображая сотрясение мозга, а на самом деле он в порядке и сейчас пустит в ход свое дзюдо.

Но это был всего лишь миг. Пинок, который он отвесил громиле, что его держал, не опрокинул бы и карточный домик. Я в тошнотворной, бессильной ярости увидел, как дубинка снова обрушилась на голову Чико и он рухнул на колени, вновь теряя сознание.

Мужик с вилами делал то, что ему велели, – держал рукоятку. Я изо всех сил дергался и выдирался, отчаянно пытаясь освободиться, но у меня ничего не вышло, а верзила с Чико расстегнул пояс.

Я с изумлением увидел, что он носил вместо пояса не ремень, а цепочку, тонкую и гибкую, вроде тех, какими заводят настенные часы с маятником. На одном конце у нее было нечто вроде ручки, за которую он и взялся. Громила взмахнул рукой, свободный конец свистнул в воздухе и обвил Чико.

Голова у Чико вскинулась, глаза и рот изумленно распахнулись, – казалось, новая боль заставила туман развеяться, будто огнемет. Громила снова замахнулся, цепочка обрушилась на Чико, и я услышал, как ору:

– Ублюдки! Ублюдки чертовы! – но никто не обратил внимания.

Чико пошатываясь поднялся на ноги и спотыкаясь попятился в сторону. Мужик надвигался на него и хлестал, хлестал, хлестал с неубывающей свирепостью, гордясь своей работой.

Я орал что-то отрывистое, что-то бессвязное, требовал, чтобы он прекратил, испытывая сразу и ярость, и ужас, и мучительное чувство вины. Если бы я не потащил Чико в Ньюмаркет… Если бы я не боялся Тревора Динсгейта… Это из-за моих страхов Чико оказался здесь… в этот день… Господи! Ублюдок! Прекратите! Прекратите!.. Я выдирался из вил и никак не мог освободиться.

Чико дергался, спотыкался и в конце концов пополз по кругу вдоль манежа и остался лежать ничком недалеко от меня. Тонкая ткань его футболки дергалась от каждого удара цепочки, и я видел кровавые полоски, проступающие сквозь нее тут и там.

Господи!.. Чико!..

Пытка прекратилась только тогда, когда Чико замер неподвижно. Громила стоял над ним, придирчиво глядя на свою жертву и лениво помахивая цепочкой.

Питер Рэммилиз выглядел скорее растерянным и напуганным, как будто это не он притащил нас сюда, не он затеял все это.

Громила, державший вилы, впервые отвел взгляд от меня и посмотрел на Чико. Он всего лишь чуть-чуть перенес равновесие на другую ногу, но давление на мою шею ослабло, и разница была огромная. Я вцепился в ручку вил с силой, на которую он не рассчитывал, и наконец-то освободился и оторвался от стены. И со всей кровожадной яростью бросился не на громилу, избивавшего Чико, а на самого Питера Рэммилиза: тот стоял ближе.

Я изо всех сил ударил его в лицо, и ударил своей жесткой левой рукой, в которой последние достижения технологии стоимостью в две тысячи фунтов были собраны в увесистую встроенную дубинку.

Он взвыл, вскинул руки к лицу, а я яростно воскликнул: «Ублюдок!» – и огрел его снова, по ребрам.

Громила, избивавший Чико, обратил внимание на меня, и я, как и Чико, обнаружил, что первое ощущение от его цепочки – изумление. Невероятная, резкая боль – а потом, вслед за ударом, негаснущий огонь.

Я накинулся на громилу с такой яростью, какой сам от себя не ожидал, и громила попятился прочь.

Следующий взмах цепочки я перехватил своим бесчувственным протезом. Свободный конец цепочки обмотался вокруг предплечья, и я рванул ее так свирепо, что громила выпустил рукоятку. Она полетела в мою сторону, жесткая, обшитая кожей. Будь нас здесь только двое, я отомстил бы за Чико и сумел пробиться на свободу, потому что к нему я относился как угодно, только не хладнокровно.

Я перехватил кожаную рукоять, и, когда гибкие звенья соскользнули с моей руки, я раскрутил цепочку над головой и изо всех сил вытянул громилу поперек спины. Судя по выпученным глазам и негодующему шотландскому рыку, мерзавец впервые испробовал на себе то, что проделывал с другими.

Но тут подоспело подкрепление в лице громилы с вилами. С одним бы я, может, еще управился, но против двоих дело было безнадежным.

Он устремился на меня, держа наперевес острые вилы, и, хотя я уклонился, точно тореадор от быка, первый громила перехватил мою правую руку обеими своими, намереваясь вернуть себе цепочку.

Я прыжком развернулся в его сторону, и внутренней стороной металлического запястья нанес ему такой удар по уху, что толчок отозвался через локоть до самого плеча.

На краткое мгновение я увидел вблизи его глаза, осознал, что боец он опытный и закаленный, и понял, что этот не усядется хныкать на краю пандуса, как сделал Питер Рэммилиз.

Однако же сильный удар по голове заставил его ослабить хватку достаточно, чтобы я сумел вывернуться. Я отскочил подальше, все еще стискивая его цепочку, и оглянулся, чтобы посмотреть, где вилы. Однако второй громила отбросил их и расстегивал свой собственный пояс. Я метнулся в его сторону, пока обе руки у него заняты, и ознакомил и его тоже с достоинствами их излюбленного оружия.

В те полсекунды, пока оба шотландца застыли в шоке, я развернулся и помчался к дверям, туда, где были люди, помощь и безопасность.

Бежать по стружкам было все равно что бежать сквозь патоку, и, хотя до выхода я добрался, вырваться на свободу мне не удалось: это были массивные ворота, похожие на кусок стены, которые отодвигались вбок по направляющим, и ворота эти были заперты на засов, уходящий в пол.

Мужик с вилами добежал до меня раньше, чем я успел открыть засов, и я обнаружил, что у него пояс тоже не кожаный, а цепочкой, но не как от часов, а скорее из таких, на которых овчарок держат. Менее болезненная, но более увесистая.

Тонкая цепочка все еще была у меня, я развернулся и выпрямился, как стоял, пытаясь отодвинуть засов, и захлестнул цепочкой ему ноги. Он крякнул и бросился на меня, а второй в это время подкрался ко мне со спины, оба вцепились в меня, и, увы, после этого я им больше ничего сделать не сумел, хотя не сказать чтоб не старался.

Он отобрал у меня свою цепочку, потому что был сильнее и вдобавок приложил меня головой об стенку, чтобы заставить разжать руку, а второй в это время меня держал, а я подумал: «ну что ж, черта с два я стану облегчать вам работу, вы у меня еще побегаете» – и кинулся наутек вдоль манежа. Я и в самом деле заставил их побегать: и вокруг коневозки, и вдоль стен, и обратно к выходу.

Я подобрал с пола вилы и некоторое время заставлял их держаться на расстоянии, а потом метнул вилы в одного из них, но промахнулся. И поскольку боль, чтобы ее не чувствовать, можно превратить во много разных вещей, я почти ничего не ощущал, кроме ярости, гнева и злости, и сосредоточился на этих эмоциях, сделал их своим щитом.

Но кончилось для меня все так же, как и для Чико: я спотыкался, и падал, и полз, и в конце концов остался лежать неподвижно на мягком полу. Совсем недалеко от выхода… и так далеко от помощи.

«Все, теперь я неподвижен, и они перестанут, – думал я, – вот-вот перестанут». И они перестали.