Во время обеда я позвонил Чико и рассказал ему то, что мне стало известно о лошадях Розмари.

– В общем и целом, – сказал я, – у этих четырех лошадей появились проблемы с сердцем из-за того, что их заразили свиной болезнью. Там еще куча сложной информации о том, как именно это сделали, но об этом пусть уж у распорядителей голова болит.

– Свиной болезнью?! – изумленно переспросил Чико.

– Ну да. У крутого букмекера Тревора Динсгейта есть братишка, который работает в лаборатории, где делают вакцины для людей: от оспы, от дифтерии и так далее. И они вдвоем придумали план, как впрыскивать свиную заразу фаворитам скачек.

– Фавориты в результате проигрывали, – сказал Чико, – а букмекер собирал урожай.

– Верно, – подтвердил я.

Я чувствовал себя очень странно, излагая замысел Тревора Динсгейта простыми, обыденными словами и говоря о нем так, словно это одно из наших обычных расследований.

– А как ты узнал? – спросил Чико.

– У Генри Трейса пал Глинер, на вскрытии обнаружили свиную болезнь. А когда я поехал в лабораторию вакцин, то увидел человека по фамилии Шеммок, который занимается необычными мутациями, и вспомнил, что Шеммок – настоящая фамилия Тревора Динсгейта. А Тревор Динсгейт – большой друг Джорджа Каспара… А все пострадавшие лошади, насколько это известно, стояли на конюшне Джорджа Каспара.

– Не многовато ли совпадений? – спросил Чико.

– Есть немного. Но дальше уж пусть служба безопасности разбирается.

– Эдди Кейт? – скептически переспросил Чико.

– Это дело он замять не сможет, не волнуйся.

– А Розмари ты уже сказал?

– Нет еще.

– Вот смеху-то будет!

– Ага.

– Ну что ж, Сид, дружище, – сказал он, – сегодня у нас день успехов! Мы накрыли Никки Эйша.

Никки Эйша, с ножом в носке. Пустяки по сравнению… по сравнению с…

– Эй, – голос Чико в трубке звучал обиженно, – ты что, не рад?

– Рад, конечно! А как накрыли-то?

– Он опять взялся рассылать эти дурацкие письма. Я был у тебя на квартире сегодня утром, просто так, на всякий случай, а там два больших конверта с нашими наклеечками.

– Здорово! – сказал я.

– Открываю я их. Оба конверта отправили нам люди с фамилиями на «П». Не зря бегали-то!

– То есть у нас есть письмо от него?

– То-то и оно! И один в один такое же, как твоя жена рассылала, только адрес, куда деньги слать, другой, разумеется. Карандаш у тебя есть?

– Есть.

Он продиктовал адрес. Адрес был в Клифтоне, под Бристолем. Я задумчиво посмотрел на бумажку. Можно, конечно, сразу передать его полиции, а можно попробовать проверить самому. В том, чтобы проверить самому, был как минимум один существенный плюс…

– Чико, – сказал я, – позвони на квартиру Дженни в Оксфорде и попроси Луизу Макиннс. Скажи ей, пусть перезвонит мне сюда, в отель «Ратленд» в Ньюмаркете.

– Чего, боишься любимой женушки?

– Так сделаешь?

– Да куда ж я денусь!

Чико расхохотался и повесил трубку. Однако когда телефон снова зазвонил, это оказалась не Луиза, а все тот же Чико.

– Она там больше не живет, – сказал он. – Твоя жена дала мне ее новый телефон.

Он продиктовал мне его.

– Что-нибудь еще?

– Ты не мог бы подъехать со своим магнитофоном в Жокей-клуб на Портмен-сквер завтра во второй половине дня, скажем часа в четыре?

– Так же, как в прошлый раз?

– Нет, – сказал я. – Культурно, с главного входа.

Луиза, к моему облегчению, ответила на звонок. Когда я объяснил ей, что к чему, она ушам своим не поверила:

– То есть вы его в самом деле нашли?!

– Ну да, – сказал я. – Вероятно. Так вы согласитесь приехать и опознать его?

– Да, – ответила она, не раздумывая. – Куда и когда?

– Это в Бристоле…

Я помолчал и добавил не без смущения:

– Я сейчас в Ньюмаркете. И мог бы сегодня заехать в Оксфорд подобрать вас, и мы бы прямо туда и отправились. Возможно, мы его выследим уже сегодня вечером… ну, или завтра утром.

В трубке стало тихо. Потом она сказала:

– Я съехала от Дженни.

– Да.

Снова тишина – а потом ее голос, негромкий, но решительный:

– Ну хорошо.

Луиза ждала меня в Оксфорде. Она захватила с собой сумку с вещами для ночевки.

– Привет! – сказал я, выходя из машины.

– Привет!

Мы переглянулись. Я поцеловал ее в щеку. Она улыбнулась – надо полагать, от радости – и забросила свою сумку в багажник, к моей.

– В любой момент можно сдать назад, – сказал я.

– Тебе тоже.

Однако же мы сели в машину, и я покатил в Бристоль, чувствуя себя беззаботным и довольным жизнью. Тревор Динсгейт еще не начал меня разыскивать, Питера Рэммилиза с его парнями не видно было уже неделю, и никто, кроме Чико, не знает, куда я еду. Нет уж, туманное будущее не испортит мне приятное настоящее. Я решил ни в коем случае не заглядывать вперед, и большую часть времени мне это удавалось.

Сперва мы приехали в загородный отель, про который мне кто-то рассказывал: на высоких утесах, с видом на ущелье реки Эйвон, рассчитанный на богатых американских туристов, любящих комфорт.

– Ой, да нам сюда и не попасть, – сказала Луиза, окидывая взглядом всю эту роскошь.

– Я звонил.

– Какой ты предусмотрительный! Один номер или два?

– Один.

Она улыбнулась – так, словно ее это вполне устраивало, – и нас проводили в просторную комнату с деревянными панелями на стенах, коврами на полу, старинной полированной мебелью и огромной кроватью под балдахином с белыми муслиновыми оборочками, как любят американцы.

– Господи! – воскликнула Луиза. – А я-то рассчитывала на мотель!

– Про балдахин я не знал… – несколько растерянно проблеял я.

– Вот это да! – рассмеялась она. – Ну, так еще веселее!

Мы бросили сумки, освежились в современной ванной, скромно упрятанной за деревянными панелями, и вернулись в машину. Луиза улыбалась всю дорогу до нового пристанища Николаса Эйша.

Это был явно небедный дом в очевидно небедном райончике. Внушительное сооружение на пять-шесть спален, ухоженное, побеленное, озаренное вечерним солнышком и мало что говорящее.

Я припарковал машину на той же стороне улицы, довольно близко от дома, в таком месте, откуда видны были и входная дверь, и ворота, ведущие на подъездную дорожку. По пути сюда Луиза рассказала, что Никки часто выходил прогуляться часов в семь, после напряженного рабочего дня, проведенного за пишущей машинкой. Может, он и тут выйдет.

А может, и нет.

Окна машины мы держали открытыми, потому что на улице было тепло. Я закурил. Ветра не было, и струйка дыма плавно поднималась надо мной, свиваясь в колечки. «Очень спокойное занятие, – подумал я, – просто сидеть и ждать».

– А ты сам откуда? – спросила Луиза.

Я выпустил колечко дыма.

– Я посмертный незаконнорожденный сын двадцатилетнего мойщика окон, который навернулся с лестницы незадолго до свадьбы.

– Изящно сформулировано! – рассмеялась она.

– А ты?

– Законная дочь директора стеклозавода и судьи, оба они живы-здоровы и проживают в Эссексе.

Мы обсудили еще братьев и сестер: у меня не было ни тех ни других, а у Луизы были и брат, и сестра. Поговорили об образовании: у меня было кой-какое, у нее до фига. О жизни в целом, которую она повидала чуть-чуть, а я чуть побольше.

Так прошел час на тихой улочке. Кое-где пели птицы. Время от времени проезжали машины. Люди возвращались с работы и сворачивали на дорожки, ведущие к домам. Где-то хлопали двери. В том доме, за которым мы наблюдали, ничего не происходило.

– Какой ты терпеливый, – заметила Луиза.

– Ну, иногда часами ждать приходится.

– Скучно все-таки…

Я посмотрел в ее ясные, умные глаза:

– Нет, сегодня не скучно.

Семь часов. Никки не появлялся.

– А долго мы будем так сидеть?

– Пока не стемнеет.

– Что-то есть хочется…

Прошло еще полчаса. Я узнал, что она любит карри и паэлью и терпеть не может ревеня. Я узнал, что у нее большие проблемы с диссертацией, которую она пишет.

– Я ужасно выбилась из графика, – говорила она, – и теперь… Господи, вот он!

Она широко-широко распахнула глаза. Я посмотрел в ту же сторону, куда и она, и увидел Николаса Эйша.

Он вышел не из парадного входа, а из бокового. Мой ровесник или чуть помоложе. Повыше ростом, но такого же сухощавого сложения, как и я. И масть та же. Черные, слегка вьющиеся волосы. Темные глаза. Узкая челюсть. Все то же самое.

Он был достаточно похож на меня, чтобы это бросалось в глаза, но при этом он был совершенно другой. Я достал из брючного кармана свою мини-камеру, открыл объектив зубами, как обычно, и сфотографировал его.

Дойдя до калитки, он остановился и оглянулся. Следом за ним выбежала женщина с криком: «Нед, Нед, подожди, я с тобой!»

– «Нед»! – сказала Луиза и заерзала на сиденье. – А если он свернет в эту сторону, вдруг он меня узнает?

– Не узнает, если я тебя поцелую.

– Ну давай! – сказала она.

Однако сперва я сделал еще один снимок.

Женщина выглядела старше, лет под сорок. Тоненькая, милая, восторженная. Она взяла его под руку, заглянула ему в глаза – и даже отсюда, с двадцати футов, было ясно, что ее глаза полны обожания. Он посмотрел на нее сверху вниз, жизнерадостно рассмеялся, поцеловал женщину в лоб, крутанул ее, словно в танце, потом обнял ее за талию и зашагал в нашу сторону пружинистым, веселым шагом.

Я рискнул сделать еще одно фото из темноты кабины, а потом наклонился и с большим энтузиазмом поцеловал Луизу.

Они прошли мимо. Поравнявшись с машиной, они, видимо, заметили нас, точнее, мою спину, потому что оба вдруг захихикали, как хихикают влюбленные, делящие свою тайну с другими влюбленными. Они чуть было не остановились, но потом зашагали дальше. Их шаги становились все глуше и наконец стихли вдалеке.

Я нехотя отстранился.

– Ух ты! – сказала Луиза, но по какому поводу – насчет поцелуя или из-за того, что Эйш оказался столь близко, – наверняка определить было нельзя. – Он все такой же, – продолжила она.

– Настоящий Казанова! – сухо заметил я.

Она мельком взглянула на меня, и я догадался, что она пытается понять, не ревную ли я его к Дженни. Но на самом деле я гадал, оттого ли Дженни тянуло к нему, что он похож на меня, или же она увлеклась сперва мной, а потом и им, оттого что оба мы соответствуем какому-то ее внутреннему образу сексуально привлекательного мужчины. Надо сказать, что внешность Николаса Эйша расстроила меня куда сильнее, чем хотелось бы.

– Ну вот, – сказал я, – дело сделано. Теперь пора поужинать.

Мы поехали обратно в отель и прежде, чем пойти в ресторан, поднялись наверх: Луиза сказала, что хочет сменить блузку и юбку, в которых проходила целый день.

Я достал из чемодана зарядное устройство и включил его в сеть. Вынул из кармана запасной аккумулятор, закатал рукав рубашки, вынул аккумулятор, стоявший в руке, и вставил их оба в зарядное устройство. Потом достал из чемодана заряженный аккумулятор и вставил в гнездо на руке. Луиза наблюдала, как я проделываю все это.

– Тебе… не противно? – спросил я.

– Да нет, конечно.

Я отвернул рукав, застегнул манжету.

– А надолго этой батарейки хватает? – спросила она.

– На шесть часов, если рукой активно пользоваться. Часов на восемь в обычном режиме.

Она просто кивнула, как будто люди с электрическими руками – такая же обыденность, как люди с голубыми глазами. Мы спустились в ресторан, поужинали камбалой, а на десерт ели клубнику, клубника чуточку отдавала водорослями, но мне было наплевать. И не только из-за Луизы, а еще и из-за того, что с сегодняшнего утра я перестал разрываться на части и потихоньку срастался обратно, обретая прежний покой. Я чувствовал, как это происходит, и это было восхитительно.

Мы сидели рядышком на диванчике в комнате отдыха и маленькими глоточками попивали кофе.

– Ну вообще-то, – сказала Луиза, – теперь, когда мы видели Никки, нам, в сущности, незачем оставаться тут до завтра.

– Подумываешь уехать? – спросил я.

– Не больше, чем ты.

– Так кто тут кого соблазняет? – спросил я.

– Ну-у… – Она улыбнулась. – Все так неожиданно!

Она спокойно смотрела на мою левую руку, лежащую на сиденье между нами. Я не знал, о чем она думает, но вдруг ни с того ни с сего сказал:

– Потрогай.

Она вскинула взгляд:

– Что?

– Потрогай ее. Пощупай.

Она осторожно протянула свою правую руку, и ее пальцы коснулись жесткой, безжизненной пластмассовой кожи. Она не отдернула руку, в ее глазах не мелькнуло отвращения.

– Внутри она металлическая, – сказал я. – Рычаги, шестерни, электрические схемы. Если нажать посильнее, можно их нащупать.

Она в самом деле нажала посильнее, и я увидел, как она удивляется, исследуя внутреннее устройство руки.

– Там еще и выключатель есть, – сказал я. – Снаружи его не видно, но он под большим пальцем. При желании руку можно отключить.

– А зачем это может понадобиться?

– А это очень полезно, когда что-нибудь несешь, портфель например. Просто смыкаешь пальцы на ручке, отключаешь и больше об этом не думаешь: пальцы остаются сжатыми сами по себе.

Я взялся правой рукой за левую, выключил и включил протез, чтобы показать, как это делается.

– Там тот же принцип, что в кнопке на настольной лампе, – объяснил я. – Вот, попробуй сама.

Выключатель она нашла не сразу – это не так-то просто, если не знаешь, где он, – но в конце концов сумела и выключить, и включить руку. На лице у нее не отражалось ничего, кроме сосредоточенности.

Она, видно, почувствовала, что я расслабился, и сердито взглянула мне в лицо.

– Ты меня нарочно проверял! – сказала она.

Я улыбнулся:

– Ну да, наверное.

– Ну и скотина же ты!

Я ощутил непривычный приступ озорства.

– На самом деле, – сказал я, сжав левую руку правой, – если вот так несколько раз крутануть, то кисть отвинтится и отвалится!

– Ой, не надо! – в ужасе воскликнула она.

Я расхохотался, как мальчишка. Никогда бы не подумал, что смогу когда-нибудь так относиться к этой руке.

– А зачем тебе ее отвинчивать? – спросила она.

– Ну-у… для обслуживания, и все такое.

– Ты стал совсем другим, – сказала она.

Я кивнул. Луиза была права. И предложил:

– Пошли спать, что ли?

– Мир полон сюрпризов, – произнесла она, довольно много времени спустя. – Уж никак от тебя не ожидала, что ты такой нежный в постели.

– Что, слишком нежный?

– Нет. Мне понравилось.

Мы лежали в темноте и потихоньку задремывали. Сама Луиза оказалась теплой, открытой и щедрой, и для меня все закончилось мощной вспышкой бурного наслаждения. «Жалко все-таки, – сонно думал я, – что секс так сильно увешан всяческими табу, сложными техниками, психологией, чувством греха, вуайеристами и всякой коммерческой хренотенью. Когда двое собираются в эту старинную головоломку, это должно быть сугубо частным делом, и чем меньше ты ожидаешь, тем больше получишь. Ты такой, какой есть. Вот я бы нипочем не мог изобразить грубого, агрессивного, напористого, как бык, любовника, даже если бы девушке этого хотелось, – просто потому, – ехидно сказал я себе, – что я бы лопнул от смеха в самый ответственный момент. Нет уж, как есть, так и ладно».

– Луиза! – окликнул я.

Она не ответила.

Я поерзал, укладываясь поуютнее, и вслед за нею провалился в сон.

Немного погодя, проснувшись спозаранку, как обычно, я смотрел, как дневной свет разгорается на ее спящем лице. Ее светлые волосы были спутаны, совсем как тогда, когда я увидел ее впервые, кожа выглядела нежной и свежей. Проснувшись и еще не открыв глаза, она заулыбалась.

– Доброе утро! – сказал я.

– Доброе утро.

Она подалась поближе ко мне в просторной кровати. Белые муслиновые оборки балдахина обрамляли нас, точно рама.

– Как на облаках спишь, – сказала Луиза.

Она навалилась на мою жесткую левую руку, осознала это и удивленно моргнула:

– Слушай, а ведь когда ты один, ты ее на ночь снимаешь, верно?

– Снимаю.

– Ну так сними!

Я улыбнулся:

– Не хочу.

Она смерила меня долгим, пристальным взглядом:

– Дженни права. Ты человек-кремень.

– Вообще-то, нет.

– Она говорила, что в тот самый момент, когда какой-то козел ломал тебе руку, ты спокойно обдумывал, как его одолеть.

Я поморщился.

– Это правда? – спросила она.

– Ну, отчасти…

– Дженни говорила…

– По правде сказать, – перебил я, – я бы предпочел поговорить о тебе.

– Я неинтересная.

– Ну да, конечно!

– Тогда чего же ты ждешь?

– Мне ужасно нравится, когда ты краснеешь, как девочка.

Я легонько коснулся ее груди, и, похоже, на нее это подействовало так же, как на меня. Оба мы мгновенно возбудились, к обоюдному удовольствию.

– Облака… – блаженно вздохнула она. – А о чем ты думаешь, когда ты этим занимаешься?

– Сексом?

Она кивнула:

– Я не думаю, я чувствую.

– А я иногда вижу розы… вьющиеся розы на садовой решетке… алые, розовые, золотистые… Иногда – звезды со множеством лучей. А на этот раз будут белые муслиновые облака с оборочками.

Потом я ее спросил: ну как, видела?

– Нет. Просто яркий солнечный свет. Совершенно ослепительный.

Комната и вправду была залита солнцем, и белый балдахин сделался прозрачным и весь светился.

– А почему ты вечером не стал задергивать занавески? – спросила она. – Не любишь спать в темноте?

– Не люблю спать, когда кругом враги.

Я сказал это не думая, само вылетело. И только потом осознание того, что это правда, окатило меня ледяным душем.

– Будто дикий зверь… – сказала она и тут же: – Сид, а в чем дело?

«Запомни меня таким, как сейчас», – подумал я. И спросил:

– Как насчет завтрака?

Мы вернулись в Оксфорд. Я сдал пленку в печать, мы пообедали в «Quat’ Saisons», где замечательный pâté de turbot и превосходные quenelle de brochet soufflée[17] на время заставили грозные тени расступиться. Однако вместе с кофе наступила неизбежная минута.

– В четыре мне надо быть в Лондоне, – сказал я.

– Ты пойдешь в полицию насчет Никки? – спросила Луиза.

– Я вернусь сюда в четверг, послезавтра, чтобы забрать фотографии. Тогда и в полицию схожу, – решил я. – Подарим той леди в Бристоле еще пару счастливых дней.

– Бедняжка!

– Я тебя увижу в четверг? – спросил я.

– Если не ослепнешь, то увидишь.

Чико подпирал стену здания на Портмен-сквер с видом мученика, как будто он меня ждет уже несколько часов. Увидев, как я подхожу пешком, он отлип от стенки и сказал:

– Я смотрю, ты не торопился.

– Парковка была забита.

В руке у Чико болтался черный кассетник, которым мы пользовались время от времени; оделся он в джинсы и футболку, без пиджака и без куртки. Жара никуда не делась: над Англией почти неподвижно завис антициклон. Я и сам был в рубашке с коротким рукавом, хотя и при галстуке, а пиджак висел у меня на руке. Все окна на четвертом этаже стояли нараспашку, снаружи отчетливо доносился уличный шум, и сэр Томас Юллестон, восседающий за своим просторным столом, сражался с повседневными делами, в бледно-голубой рубашке в белую полосочку.

– А, Сид, входите, входите! – пригласил он, увидев меня в дверях. – Я вас жду.

– Простите, что задержался, – ответил я, обмениваясь с ним рукопожатием. – Это Чико Бернс, мой сотрудник.

Юллестон пожал руку Чико.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь, когда вы здесь, давайте пригласим Лукаса Уэйнрайта и всех остальных. – Он нажал кнопку переговорного устройства и поговорил с секретаршей. – И пусть принесут еще стульев, хорошо?

Кабинет постепенно заполнялся народом. Тут было больше людей, чем я ожидал, но со всеми я был знаком, хотя бы шапочно. Все высшее руководство Жокей-клуба во всей славе его, люди воистину правящие миром скачек. Чико поглядывал на них чуточку нервно, будто на существ иной породы, и, похоже, почувствовал облегчение, когда ему принесли столик, чтобы поставить магнитофон. Он сел, отгородившись этим столиком от всего кабинета. Я нащупал в кармане пиджака принесенную с собой кассету и отдал ему.

Вместе с Лукасом Уэйнрайтом явился Эдди Кейт. Обычно дружелюбный, Эдди смотрел на меня холодно: его теплое отношение ко мне практически иссякло.

– Ну вот, Сид, – сказал сэр Томас, – мы все в сборе. Вчера в телефонном разговоре вы мне сообщили, что выяснили, каким образом Три-Нитро испортили перед самыми «Гинеями», и, как видите… нам всем очень интересно. – Он улыбнулся. – Давайте выкладывайте!

Я старательно подражал им: держался ровно и бесстрастно и как будто даже не думал об угрозе Тревора Динсгейта – хотя на самом деле мысль о ней то и дело пронзала меня, точно удары ножом.

– Я… мм… записал все на магнитофон, – сказал я. – Вы услышите два голоса. Второй человек – это Кен Армидейл, из Института конских болезней. Я попросил его уточнить ветеринарные тонкости – это его сфера, я тут профан.

Аккуратно расчесанные головы кивнули. Эдди Кейт просто смотрел не отрываясь. Я взглянул на Чико – тот нажал на пуск, и мой бесплотный голос громко заговорил, обращаясь к обратившейся в слух аудитории:

«Говорит Сид Холли. Я нахожусь в Институте конских болезней, сегодня понедельник, четырнадцатое мая…»

Я слушал сухие фразы, мысленно переводя их в текст. Идентичные симптомы у всех четырех лошадей, проигранные скачки, проблемы с сердцем. Моя просьба, переданная через Лукаса Уэйнрайта, сообщить, если кто-то из трех лошадей, оставшихся в живых, падет. Посмертное вскрытие Глинера – тут Кен Армидейл повторил мой краткий рассказ, снабдив его подробностями. Его голос объяснил – снова вслед за мной, – каким образом лошади ухитрились заразиться свиной болезнью. Его голос: «Я обнаружил живой возбудитель в образованиях на сердечных клапанах Глинера, а также в крови, взятой у Зингалу» – и мой голос, в продолжение: «Новый, мутировавший штамм заболевания был получен в лаборатории вакцин Тирсона в Кембридже следующим образом…»

Процедура была не самая простая и понятная, однако, глядя на их лица, я видел, что они все поняли, особенно к тому времени, как Кен Армидейл повторил это еще раз, подтверждая сказанное мной.

«Что касается мотивов и возможностей, – продолжал мой голос, – речь пойдет о человеке по имени Тревор Динсгейт…»

Сэр Томас, который сидел, слегка вытянув шею и внимательно слушая, вскинул голову и растерянно уставился на меня. Он, несомненно, вспомнил, как принимал Тревора Динсгейта в распорядительской ложе в Честере. И возможно, как свел нас с Тревором Динсгейтом лицом к лицу.

Среди прочих слушателей имя вызвало не меньшее оживление. Все они были знакомы с Динсгейтом или знали о нем. Растущее влияние в мире букмекеров, могущественный человек, упорно прокладывающий себе путь на самый верх. Да, они знали Тревора Динсгейта, и они были шокированы.

«Настоящее имя Тревора Динсгейта – Тревор Шеммок, – сказал мой голос. – В лаборатории вакцин работает сотрудник по имени Барри Шеммок, это его брат. Обоих братьев, отношения между которыми самые дружеские, неоднократно видели вместе в здании лаборатории…»

«Господи боже мой!» – думал я. Мой голос все звучал и звучал, но я слушал себя лишь урывками. Да, я действительно это сделал. Пути назад нет.

«…Та самая лаборатория, где первоначально был получен новый штамм… вероятность, что он спустя столько лет сохранился где-то еще, практически нулевая…

Лошадь Тревора Динсгейта стоит на конюшне Джорджа Каспара. Тревор Динсгейт в хороших отношениях с Каспаром… приезжает посмотреть утреннюю тренировку и после этого отправляется к нему завтракать. Тревор Динсгейт мог бы заработать целое состояние, если бы заранее знал, что лошади, всю зиму сохранявшие статус фаворитов „Гиней“ и дерби, не смогут выиграть. У Тревора Динсгейта было средство – болезнь, мотив – деньги, и возможность – доступ в тщательно охраняемую конюшню Каспара. Таким образом, представляется, что есть основания для дальнейшего расследования его деятельности».

Мой голос умолк. Пару минут спустя Чико выключил магнитофон. Он сам тоже выглядел слегка ошарашенным. Чико вынул кассету и аккуратно положил ее на стол.

– Невероятно, – сказал сэр Томас, но не в том смысле, что он мне не верил. – Что вы думаете, Лукас?

Лукас Уэйнрайт кашлянул:

– Я думаю, нам следует поздравить Сида, он прекрасно поработал.

Все, кроме Эдди Кейта, согласились с ним и принялись меня поздравлять. Это меня даже несколько смутило. Я подумал про себя, что это было очень благородно со стороны Лукаса, тем более что сама-то служба безопасности ограничилась тем, что сделала тесты на допинг, убедилась, что они отрицательные, и на том успокоилась. «Но с другой стороны, – подумал я, – службе безопасности не являлась Розмари Каспар в фальшивых кудряшках и истерике; и Тревор Динсгейт не был столь любезен, заявив о себе как о негодяе еще до того, как они успели его в чем-то заподозрить, грозясь всякими ужасами, если его не оставят в покое».

Как и говорил Чико, наши успехи довели противника до того, что нас норовят исколошматить прежде, чем мы догадаемся за что.

Эдди Кейт сидел совершенно неподвижно, не сводя с меня глаз. Я взглянул в его сторону, вероятно, с тем же обманчиво безразличным выражением на лице. О чем бы он ни думал, я не мог прочесть его мыслей. Сам же я думал о том, как мы проникли в его кабинет, но если Эдди догадается об этом, то он не иначе как ясновидящий.

Сэр Томас и прочее начальство посовещались и подняли головы, чтобы послушать, когда Лукас Уэйнрайт задал вопрос.

– Сид, вы и в самом деле думаете, что Динсгейт лично заражал этих лошадей? – Похоже, ему это казалось маловероятным. – Он же не мог взять и достать шприц, оказавшись вблизи от какой-то из этих лошадей, а тем более – всех четырех.

– Я предполагал, – сказал я, – что у него может быть сообщник… возможно, рабочий жокей или даже ветеринар…

«Инки Пул и Бразерсмит привлекли бы меня за клевету, если бы слышали», – подумал я.

– Но в принципе есть способ, при помощи которого это мог сделать почти кто угодно.

Я снова сунул руку в карман пиджака и достал пакетик с иголкой, приделанной к капсуле размером с горошину. Я протянул пакетик сэру Томасу, тот разорвал упаковку и вытряхнул содержимое к себе на стол.

Они все посмотрели. Осознали. Убедились.

– Вероятнее всего, он сделал бы это сам, если б мог, – сказал я. – Он не стал бы рисковать тем, что кто-то еще об этом узнает и, возможно, сможет его шантажировать.

– Меня поражает, Сид, – сказал сэр Томас, похоже, вполне искренне, – как вы ухитрились во всем этом разобраться.

– Но я…

– Да-да, – улыбнулся он. – Все мы знаем, что вы хотите сказать. В душе вы по-прежнему жокей.

Повисла долгая пауза. Наконец я сказал:

– Вы ошибаетесь, сэр. Отныне я – вот это. – и я указал на кассету.

Сэр Томас посерьезнел, нахмурил брови. Похоже, он пересматривал заново все свое отношение ко мне – как и многие другие люди. Да, ему, как и Розмари, я до сих пор казался жокеем, но сам-то я знал, что больше не жокей. Когда сэр Томас заговорил снова, его голос звучал на октаву ниже и намного задумчивей.

– Да, мы все относились к вам слишком легкомысленно. – Он помолчал. – Когда я говорил вам в Честере, что я вас однозначно рассматриваю как источник добра для скачек, я, несомненно, говорил всерьез, однако теперь вижу, что в глубине души воспринимал это как некий забавный парадокс. – Он медленно покачал головой. – Прошу прощения.

– Ну, это давно становилось ясно, кем сделался Сид, – отрывисто сказал Лукас Уэйнрайт. Он успел устать от этой темы и, как обычно, стремился перейти к другим вопросам. – Сид, ваши дальнейшие действия?

– Поговорить с Каспарами, – ответил я. – Пожалуй, я бы съездил к ним завтра.

– Хорошая идея, – сказал Лукас. – Вы не против, если я поеду с вами? Теперь это, разумеется, работа службы безопасности.

– А со временем и полиции, – несколько угрюмо заметил сэр Томас. Он воспринимал любые публичные расследования преступлений, связанных со скачками, как позор для всей отрасли и был склонен скорее спускать людям с рук их проступки, если их преследование грозило повлечь за собой публичный скандал. Я и сам был того же мнения и тоже поступал так, но только при условии, что дело можно было замять втихомолку таким образом, чтобы это не повторилось.

– Если вы тоже едете, командор, – сказал я Лукасу Уэйнрайту, – возможно, вам стоит договориться с ними о встрече. Они, возможно, поедут в Йорк. Я-то собирался просто приехать в Ньюмаркет пораньше и положиться на удачу, но вы вряд ли захотите так делать.

– Ни в коем случае, – отрезал он. – Я позвоню им прямо сейчас.

Уэйнрайт ушел к себе в кабинет, а я положил кассету в пластмассовый футлярчик и протянул ее сэру Томасу:

– Я записал все на пленку, потому что дело запутанное, и, возможно, вы захотите послушать еще раз.

– Это уж точно, Сид! – воскликнул один из начальников. – Одни эти голуби чего стоят…

Вернулся Лукас Уэйнрайт:

– Каспары сейчас в Йорке, но они брали аэротакси и должны вернуться сегодня же вечером. Джордж Каспар хочет с утра присутствовать при тренировке своих лошадей, прежде чем улететь обратно в Йорк. Я сказал его секретарю, что мне нужно видеть Каспара по делу чрезвычайной важности, поэтому мы будем в одиннадцать. Сид, вас это устроит?

– Да, вполне.

– Тогда заедете за мной сюда к девяти?

Я кивнул:

– Хорошо.

– Я буду у себя в кабинете работать с почтой.

Эдди Кейт в последний раз бросил на меня ничего не выражающий взгляд и молча удалился.

Сэр Томас и прочее начальство пожали руки мне и Чико. Когда мы вошли в лифт и поехали вниз, Чико сказал:

– Еще немного, и они с тобой целоваться будут.

– Это ненадолго.

Мы вернулись туда, где я оставил свой «скимитар», – вообще-то, парковаться там было нельзя. Из-под дворника торчала квитанция на штраф. Ожидаемо.

– Ты на квартиру поедешь? – спросил Чико, усаживаясь на пассажирское сиденье.

– Нет.

– Ты все еще думаешь, что эти громилы…

– Тревор Динсгейт, – сказал я.

Чико расплылся в насмешливой улыбочке:

– Что, боишься, что он тебя вздует?

– Он наверняка уже знает… от брата.

Я внутренне содрогнулся от вновь нахлынувших кошмаров.

– Ну да, наверное. – Чико это не волновало. – Слушай, я тут тебе еще одно письмо притащил…

Он порылся в кармане штанов и достал сложенный во много раз и слегка замызганный лист бумаги. Я с отвращением взял его в руки, прочитал. Да, точно такое же, как те, что рассылала Дженни, только подписано с красивым росчерком «Элизабет Мор» и адрес клифтонский.

– Ты отдаешь себе отчет, что вот эту грязную бумажонку, возможно, придется представлять в суде?

– Я же ее просто в карман положил! – сказал он, оправдываясь.

– Что ты в этих карманах таскаешь? Компост, что ли?

Чико забрал у меня письмо, спрятал в бардачок и опустил стекло в окне.

– Ну и жарища, скажи?

– Угу.

Я тоже открыл окно, завел мотор и отвез Чико к нему домой, на Финчли-роуд.

– Я буду в том же отеле, – сказал я. – И послушай… съезди, пожалуйста, завтра со мной в Ньюмаркет.

– Если хочешь, то пожалуйста. А зачем?

Я пожал плечами, делая вид, что это все пустяки.

– Как телохранитель.

Чико удивился. И недоверчиво спросил:

– Ты что, в самом деле его боишься, Динсгейта этого? Серьезно?

Я поерзал на сиденье. Вздохнул.

– Похоже что да, – ответил я.