Большую часть воскресенья я провел на море. Я уехал из Ньюмаркета на северо-восток, на пустынное побережье Норфолка. Просто чтобы куда-то деться, чем-то заняться и убить время.

Погода была солнечная, но с Северного моря дул ветер, и пляжи были пустынны. Небольшие компании отдыхающих жались за хлипкими брезентовыми загородками, неугомонные ребятишки строили песочные замки.

Я сидел на солнце в углублении песчаной дюны, защищенном зарослями жесткой травы, и смотрел на набегающие и отступающие волны. Я бродил вдоль берега, пиная ногами ракушки. Я стоял, глядя на море, держась за локоть левой руки, отчетливо ощущая вес протеза: он был не такой уж тяжелый, но присутствовал постоянно.

Одиночество почти всегда успокаивало и освобождало меня – но не в этот раз. Мои демоны устремились следом за мной. Цена гордости… и плата за безопасность. «Если бы ты не требовал от себя так много, – сказал как-то раз Чарлз, – тебе жилось бы куда легче». Но на самом деле это не имело смысла. Ты такой, какой ты есть. Или, по крайней мере, ты такой, какой ты есть, пока кто-то не пришел и не сломал тебя.

В Ньюмаркете говорят, что если на Пустоши чихнешь, на ипподроме услышат. Новости о том, что я присутствовал при вскрытии Глинера, должны были дойти до Джорджа Каспара в тот же день. И Тревор Динсгейт об этом наверняка узнает – не может не узнать.

«Я все еще могу исчезнуть, – думал я. – Еще не поздно». Отправиться путешествовать. Бродить у других морей, под иными небесами. Можно исчезнуть и залечь на дно. Убраться подальше от ужаса, который он мне внушал. Еще не поздно… сбежать.

Я уехал с побережья и, будто во сне, покатил в Кембридж. Переночевал в шикарном отеле «Герб университета», а утром отправился в фармацевтическую лабораторию Тирсона. Я спросил – и увидел – мистера Ливингстона, дедушку лет шестидесяти, седенького и сухощавого. Разговаривая, он постоянно жевал губами. Кен Армидейл сказал, что он только выглядит как засушенный старый кузнечик – ум у него цепкий, как обезьяна.

– Мистер Холли, да? – сказал Ливингстон, пожимая мне руку в вестибюле у входа. – Мистер Армидейл мне звонил и объяснил, что вам требуется. Думаю, я смогу вам помочь, да-да, смогу. Идемте, идемте сюда, пожалуйста.

Он засеменил впереди, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что я не отстал. Похоже, предосторожность была не лишней и тут все время кто-нибудь терялся: здание представляло собой лабиринт стеклянных коридоров, в которых лаборатории хаотично чередовались с садиками.

– Ну, оно просто постепенно расширялось, – ответил Ливингстон, когда я отметил это. – Но мы уже пришли.

Он провел меня в большую лабораторию со стеклянными стенами: с одной стороны виднелся коридор, с другой – садик, а с третьей – еще одна лаборатория.

– Это у нас экспериментальный отдел, – объяснил Ливингстон, указывая на оба помещения разом. – Большинство лабораторий просто производят вакцины для коммерческого использования, а тут мы пытаемся изобрести что-нибудь новенькое.

– Или воскресить что-нибудь старенькое? – спросил я.

Ливингстон пристально взглянул на меня:

– Нет, конечно! Я надеюсь, вы явились затем, чтобы получить информацию, а не затем, чтобы обвинять нас в безалаберности.

– Простите, пожалуйста! – поспешно извинился я. – Вы совершенно правы.

– То-то же. Ну, я вас слушаю.

– Э-э-э… Хм… Каким образом лошади-продуценты, которых вы использовали в сороковые годы, заразились свиной краснухой?

– Ага! – сказал он. – Сразу берем быка за рога. Коротко и по делу. Мы ведь публиковали статью на эту тему, верно? Конечно, это было еще до того, как я сюда пришел. Но я про это слышал. Да… Что ж, такое возможно. Возможно. Это действительно случилось. Хотя не должно было случиться. Чистая безалаберность, да. Не выношу безалаберности. Просто не выношу.

«Оно и к лучшему», – подумал я. При его роде занятий безалаберность может оказаться фатальной.

– Что вы знаете о производстве сыворотки от краснухи? – спросил он.

– Все, что я знаю, уместится на ногте.

– Ага, – сказал он. – Значит, буду объяснять как ребенку. Это вас устроит?

– Вполне, – ответил я.

Он снова бросил на меня пристальный взгляд – на этот раз в его глазах мелькнула усмешка.

– Вы берете живые возбудители краснухи и вводите их лошади. Вы все правильно понимаете? Я говорю о прошлом, когда еще использовали лошадей. Лошадей мы не используем с начала пятидесятых: ни мы, ни «Берроуз веллком», ни «Байер» в Германии. Речь о прошлом, понимаете?

– Понимаю, – сказал я.

– Организм лошади начинает вырабатывать антитела для борьбы с возбудителем, но заболевание у лошади не развивается, потому что это болезнь свиней, а не лошадей.

– Это и ребенок бы понял, – заверил я.

– Хорошо. Так вот, иногда стандартный штамм краснухи слабеет, и, чтобы сделать его снова заразным, мы пропускаем его через голубей.

– Голубей? – переспросил я очень вежливо.

Он вскинул брови:

– Это стандартная практика. Ослабленный штамм пропускают через голубей, чтобы вернуть ему вирулентность.

– Ах да, разумеется, – кивнул я.

Он услышал иронию в моем тоне и возмутился.

– Мистер Холли, – сказал он сурово, – вы хотите во всем этом разобраться или нет?

– Хочу, конечно, – покладисто ответил я.

– Ну так вот. Вирулентный штамм был выделен из голубей и пересеян в чашки с кровяным агаром. – Он прервался, видя, что его слова – просто шум для меня. – Ладно, давайте скажем так. Живые вирулентные возбудители были добыты из голубей и перенесены на специальные блюдечки с кровью, где они начали размножаться, пока их не стало достаточно много, чтобы их можно было впрыснуть лошадям-продуцентам.

– Да, спасибо, – сказал я. – Теперь понял.

– Хорошо. – он кивнул. – Так вот, кровь в этих блюдечках была коровья. Бычья кровь.

– Понятно, – сказал я.

– Но по чьей-то дурацкой безалаберности однажды чашки с кровяным агаром были изготовлены из конской крови. В результате произошла мутация, возник новый штамм заболевания. – Он запнулся. – Мутации – это такие изменения, которые происходят спонтанно, без видимых причин, просто сами собой. Это естественное явление.

– Понятно, – повторил я.

– Никто не подозревал о том, что случилось, – продолжал он, – пока новый штамм не ввели лошадям-продуцентам и все эти лошади заболели краснухой. Новый штамм оказался на удивление устойчивым. Инкубационный период всегда продолжался от двадцати четырех до сорока восьми часов после введения, и в результате всегда развивался эндокардит… то есть воспаление сердечных клапанов.

В соседнее помещение вошел моложавый мужчина в расстегнутом белом халате. Я стал рассеянно наблюдать, как он возится в лаборатории.

– И куда потом девался этот новый штамм? – спросил я.

Ливингстон долго жевал губами, но наконец ответил:

– Осмелюсь предположить, что он хранится где-то у нас как некий курьез. Но разумеется, на данный момент он ослаблен, и, чтобы вернуть ему вирулентность, его пришлось бы…

– Пропустить через голубей, да, – кивнул я.

Он не видел в этом ничего смешного.

– Именно так, – сказал он.

– А все вот это пропускание через голубей и пересевание в кровяном агаре – это ведь требует особых навыков, не так ли?

Он поморгал:

– Нет, ну разумеется, я бы мог такое сделать…

А я бы нет. Любые препараты, с которыми я имел дело, попадали мне в руки уже в аккуратненьких ампулах, упакованных в коробочки.

Человек в соседней лаборатории открывал шкафы – он что-то искал.

Я спросил:

– А могут ли быть образцы этого нового штамма где-то еще, кроме вашей лаборатории, – где угодно? Я хочу сказать, отсылала ли ваша лаборатория образцы этого штамма куда-нибудь еще?

Он поджал губы, вскинул брови.

– Понятия не имею, – ответил он. Посмотрел сквозь стекло и указал на мужчину в соседней лаборатории. – Можете спросить у Барри Шеммока. Он может знать. Мутации штаммов – это по его части.

Фамилию «Шеммок» он выговорил как-то невнятно, но звучала она знакомо. «Где-то я слышал это имя, – подумал я. – Я… О господи!»

Меня как кипятком ошпарило. Я на секунду задохнулся. Я слишком хорошо знаю человека, чья настоящая фамилия Шеммок!

Я сглотнул. Меня трясло.

– Расскажите, пожалуйста, побольше об этом мистере Шеммоке, – попросил я.

Ливингстон любил поболтать и не увидел в моей просьбе ничего странного. Он пожал плечами:

– Он пробился наверх с огромным трудом. По говору и до сих пор слышно, что он из низов. С изрядным пунктиком на эту тему. Мир, мол, ему задолжал, и так далее. Этакое, знаете ли, студенческое бунтарство. Но в последнее время угомонился. А работник толковый.

– Вы его не любите? – спросил я.

Ливингстон вскинулся:

– Я этого не говорил!

Еще как говорил: и выражением лица, и тоном. Я спросил только:

– А что за говор?

– Северный какой-то. Я особо не разбираюсь. А что?

Непохоже, чтобы я этого Барри Шеммока хоть когда-нибудь встречал… Я спросил – медленно, с запинкой:

– А вы не знаете, нет ли у него, случайно, брата?

На лице Ливингстона отразилось удивление.

– Есть у него брат. И, можете себе представить, он букмекер!

Он пораскинул мозгами.

– Имя такое, вроде как Терри… Нет, не Терри… Ах вот: Тревор! Они сюда иногда вдвоем заходят. Дружные, водой не разольешь!

Барри Шеммок бросил свои поиски и направился к двери.

– Так что, познакомить вас с ним? – спросил мистер Ливингстон.

Я молча покачал головой. Знакомиться с братом Тревора Динсгейта в здании, битком набитом болезнетворными бактериями, с которыми он обращаться умеет, а я нет? Только этого мне и не хватало.

Шеммок вышел за дверь, в коридор со стеклянными стенами, и повернул в нашу сторону.

«О нет!» – подумал я.

Он решительно прошагал по коридору и отворил дверь той лаборатории, где мы находились. И заглянул в дверь, не заходя внутрь.

– Доброе утро, мистер Ливингстон, – сказал он. – Вы моих слайдов нигде не видели?

Голос был почти тот же самый: самоуверенный, резковатый. Манчестерский выговор чувствовался куда сильнее. Я спрятал за спину левую руку, мысленно умоляя его уйти.

– Нет, – сказал мистер Ливингстон, явно довольный его приходом. – Послушайте, Барри, можно вас на…

Мы с Ливингстоном стояли у лабораторного стола, на котором громоздились пустые стеклянные колбы и ряд штативов. Я развернулся влево, по-прежнему пряча руку, и неуклюже, правой рукой, опрокинул штатив и пару колб.

Ничего особо не разбил, зато шуму наделал. Ливингстон пожевал губами удивленно и раздосадованно и поднял раскатившиеся колбы. Я схватил штатив. Металлический, тяжелый… пойдет.

И развернулся к двери.

Дверь затворялась. В коридоре виднелась удаляющаяся спина Барри Шеммока и развевающиеся полы белого халата.

Я судорожно выдохнул через нос и аккуратно поставил штатив на место в конце ряда.

– Ушел, – сказал мистер Ливингстон. – Ну что ж поделаешь.

Я поехал назад в Ньюмаркет, в Институт конских болезней, к Кену Армидейлу.

По дороге я думал, как быстро говорливый мистер Ливингстон расскажет Барри Шеммоку о приезде человека по фамилии Холли, который имеет большой интерес к свиным заболеваниям у лошадей.

Меня подташнивало, слабо, но непрерывно.

– Его сделали устойчивым ко всем стандартным антибиотикам, – сказал Кен. – Чистая работенка.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, если бы на него действовал любой антибиотик, всегда существовал бы риск, что затемпературившей лошади его вколют сразу же и она так и не заболеет.

Я вздохнул:

– А как можно сделать микроб устойчивым к антибиотикам?

– Скармливать ему крохотные дозы антибиотика, пока не разовьется иммунитет.

– А это сложно технически, да?

– Да, весьма.

– Вы когда-нибудь слышали о Барри Шеммоке?

Он нахмурился:

– Кажется, нет…

Трусливый внутренний голос настойчиво советовал мне немедленно заткнуться, бежать, лететь, спасаться… в Австралию, в пустыню…

– У вас есть кассетный магнитофон? – спросил я.

– Да, я его использую, чтобы делать заметки во время операций.

Он сходил за магнитофоном, принес, поставил его на стол и зарядил чистой кассетой.

– Можете говорить, – сказал он. – Микрофон встроенный.

– Вы тоже останьтесь и послушайте, – попросил я. – Мне нужен… свидетель.

Он смерил меня пристальным взглядом:

– Вы выглядите таким напряженным… Опасная у вас работенка, как я погляжу.

– Бывает, что да.

Я включил магнитофон, для начала назвал свое имя, место, дату записи. А потом снова выключил и остался сидеть, глядя на пальцы, которыми нажимал кнопки.

– В чем дело, Сид? – спросил Кен.

Я посмотрел на него и отвел взгляд:

– Ни в чем.

«Надо, – подумал я. – Я должен это сделать, без этого никак. Иначе я никогда не стану снова цельным».

Если уж приходится выбирать – а мне казалось, что выбирать придется, – то я выберу целостность личности, чего бы это ни стоило. Наверное, я сумею справиться с физическим страхом. Наверное, я сумею справиться с чем угодно, что бы ни случилось с моим телом, – даже с беспомощностью. Чего я точно не вынесу – и теперь я видел это совершенно отчетливо, – так это презрения к себе.

Я нажал кнопки «Пуск» и «Запись» и безвозвратно нарушил слово, которое дал Тревору Динсгейту.