В пятницу после обеда, впав в уныние сразу по нескольким причинам, я относительно неторопливо катил в Ньюмаркет.

День выдался жаркий: судя по прогнозам, надвигалась волна жары, из тех, что частенько приходят в мае и сулят чудесное лето, но почти всегда обманывают. Я ехал в одной рубашке, с открытым окном. Эх, махнуть бы на Гавайи, растянуться на пляже и лежать так тысячу лет!

Когда я приехал, Мартин Ингленд стоял во дворе конюшни, тоже в одной рубашке, и утирал лоб платком.

– Сид! – воскликнул он, явно обрадованный. – Вот здорово! А я как раз вечерний обход начинаю. Вовремя ты угадал!

И мы принялись обходить денники. Это был обычный ритуал: тренер навещает каждую лошадь, проверяет, как она себя чувствует, гость восхищается, хвалит, а о замеченных недостатках помалкивает. Лошади у Мартина были от средненьких до хороших – как и он сам, как и большинство тренеров, тех самых, что составляют основу мира скачек и благосостояния жокеев.

– Давненько ты на моих не ездил, – сказал он, будто подслушав мою мысль.

– Лет десять или даже больше.

– А сколько ты сейчас весишь?

– Стоунов десять[14], если без всего.

Я даже похудел по сравнению с тем, каким я был под конец своей жокейской карьеры.

– А ты в хорошей форме, я смотрю.

– Да как обычно, наверно, – ответил я.

Он кивнул, и мы перешли с той стороны двора, где стояли кобылки, к жеребчикам. Как мне показалось, у него было много неплохих двухлеток, и, когда я об этом сказал, Мартин остался доволен.

– А это Флотилья, – сказал Мартин, подойдя к следующему деннику. – Ему три. В ту среду он участвует в скачках Данте в Йорке и, если все будет хорошо, поедет на Большое дерби.

– Выглядит недурно, – сказал я.

Мартин угостил свою надежду на славу морковкой. Его добродушное пятидесятилетнее лицо светилось гордостью – гордостью не за себя, а за лоснящиеся бока, спокойный взгляд и готовые к бою мышцы великолепного четвероногого создания. Я провел ладонью по блестящей шее, похлопал темно-гнедое плечо, ощупал стройные, твердые, как камень, передние ноги.

– Он в отличной форме, – сказал я. – Пожалуй, вам будет чем гордиться.

Он кивнул. К его гордости примешивался совершенно естественный оттенок тревоги. Мы пошли дальше вдоль ряда, поглаживая, ощупывая, обсуждая, совершенно довольные жизнью. «Быть может, именно этого мне и не хватало, – подумал я. – Сорок лошадей, тяжелый труд, повседневная рутина…» Планирование, администрирование, бумажная работа. Разумная радость побед, умеренная горечь поражений. Деловитая, суматошная жизнь на вольном воздухе, все равно что бизнесмен, но верхом на лошади.

Я подумал о том, чем мы с Чико занимались все эти месяцы. Ловили негодяев, крупных и мелких. Подтирали грязь конного спорта. Время от времени получали по морде. Плясали на минном поле, дразнили людей с дробовиками…

Стыдно ли будет бросить это все и уйти в тренеры? Да нет, не стыдно. Куда более нормальная жизнь для бывшего жокея. Взвешенное, разумное решение, сулящее спокойную старость. И лишь один я… да еще Тревор Динсгейт… будем знать, отчего я так поступил. Я буду жить долго-долго и помнить об этом.

Нет, я так не хотел.

В половине восьмого утра я спустился во двор, в бриджах, сапогах и шерстяном свитере. Несмотря на ранний час, воздух был теплый, и от привычного шума, суматохи и запахов конюшни настроение у меня поднялось со дна и подпрыгнуло почти до колена.

Мартин, стоявший со списком в руках, крикнул мне «Доброе утро!», и я подошел к нему узнать, кого он мне дает. Это оказался пятилетний жеребец, для которого мой вес был подходящим, – Мартин сказал, самое оно для меня.

Конюх Флотильи как раз выводил его из денника. Я проводил коня восхищенным взглядом и обернулся к Мартину.

– Ну давай тогда! – сказал он. В его голосе слышался смех, глаза улыбались.

– Чего? – не понял я.

– Садись на Флотилью.

Я развернулся к коню, совершенно ошеломленный. Его лучший конь, надежда дерби, и я – однорукий и сто лет не садившийся в седло.

– Что, не хочешь, что ли? – спросил Мартин. – Десять лет назад он был бы твоим по праву. А мой жокей в Ирландию уехал, на скачки в Курраг. Так что на него сядешь либо ты, либо кто-то из моих конюхов, и, по правде говоря, уж лучше ты.

Спорить я не стал. От подарков судьбы не отказываются. Я подумал, что Мартин чуточку сумасшедший, но если он этого хочет, то я тем более. Он помог мне сесть в седло, я подогнал стремена себе по росту и почувствовал себя изгнанником, вернувшимся домой.

– Шлем нужен? – спросил Мартин, рассеянно озираясь по сторонам, так, словно ждал, что шлем возьмет и материализуется из воздуха.

– Сейчас-то? Зачем?

Он кивнул:

– Ну да, ты ж всегда без шлема.

Сам он, несмотря на жару, был в своей обычной клетчатой кепке. Я лично всегда предпочитал ездить без головного убора, кроме как на скачках: люблю свободу и ветер в волосах.

– А как насчет хлыста? – спросил он.

Мартин знал, что хлыст я брал всегда: для жокея хлыст – это инструмент, помогающий держать лошадь в равновесии и указывать направление. Нет, бить не надо – просто слегка похлопать по плечу. Хлыст перекладывают из руки в руку по мере необходимости. Я посмотрел на свои руки. Если я возьму хлыст и буду с ним возиться, я его еще, чего доброго, уроню… Нецелесообразно.

Я покачал головой:

– Да нет, обойдусь.

– Ну ладно, – сказал Мартин. – Тогда поехали!

И группа выехала за ворота и двинулась через весь Ньюмаркет дорожками для верховой езды, проложенными вдоль улиц, в сторону просторной пустоши Лаймкилнс, к северу от Ньюмаркета, где работают лошадей на галопе. Я ехал в середине группы. Мартин, который сам сел на спокойного пятилетку, подъехал ко мне:

– Сперва кентером[15] фарлонга[16] три для разогрева, а потом резвый галоп на милю, в паре с Гулливером. Это последняя тренировка Флотильи перед Данте, так что ты уж постарайся, ладно?

– Хорошо, – кивнул я.

– Только погоди, пока я доберусь вон туда, – он указал куда, – чтобы мне все видно было!

– Ага.

Он бодро ускакал вперед, на то место в полумиле или больше, откуда должен был открываться хороший вид на всю дистанцию галопа. Я пропустил левый повод между своими пластмассовыми пальцами, отчаянно жалея, что не чувствую рта лошади. А ведь малейшая неловкость – и так легко сместить железо, сбить лошади все равновесие! Повод в правой руке был живым, передавал сообщения, я отдавал команды Флотилье, и Флотилья мне отвечал, куда мы движемся, как, с какой скоростью. Тайный язык всадника и лошади, общий и понятный.

«Только бы ничего не испортить! – думал я. – Просто сделать то же самое, что я раньше делал тысячу раз. Только бы старые навыки не подвели. Ну и что, что одна рука! Ведь если я допущу серьезный промах, это испортит ему и Данте, и дерби, и все прочие скачки, какие ни есть…»

Парнишка на Гулливере кружил рядом, выжидая нужное время. На мои оброненные мимоходом замечания он отвечал односложно или вовсе хмыкал в ответ. Должно быть, если бы не я, на Флотилью сел бы он. Я спросил об этом, он буркнул «да». «Ну ничего, парень! – подумал я. – У тебя еще все впереди».

Остановившийся впереди Мартин махнул рукой. Мальчишка на Гулливере тотчас же выслал лошадь вперед, не давая себе труда стартовать одновременно. «Ах ты, засранец! – подумал я. – Ничего, ты как хочешь, но я лично отработаю Флотилью на нужной скорости, в соответствии с дистанцией, и иди к черту со своими обидками».

Как же это было великолепно! Внезапно оказалось, что все идет как надо, так естественно, как будто и не было ни этого перерыва, ни искалеченной руки. Я пропустил левый повод сквозь увечную и здоровую руку и нормально чувствовал оба конца трензеля. Быть может, это был не лучший галоп, какой когда-либо видели на Пустоши, но, по крайней мере, свое дело я сделал.

Флотилья рванулся вперед размеренным быстрым галопом и без труда поравнялся с Гулливером. Потом я большую часть дистанции держался вровень со второй лошадью, но, поскольку Флотилья был намного резвее, проехав шесть фарлонгов, я прибавил и закончил милю на хорошей скорости, сумев при этом не перенапрячь лошадь. «Он в хорошей форме, – подумал я, снова переводя лошадь в кентер. – Он хорошо выступит на Данте. От него ощущения правильные».

Я так и сказал Мартину, подъехав к нему, когда он шагом возвращался назад. Он явно был доволен и расхохотался:

– А ты ездить не разучился, я смотрю! Выглядел ты совсем как раньше.

Я вздохнул про себя. Да, я ненадолго вернулся обратно в прежнюю жизнь, которой я лишился, и все же я был не таким, как раньше. Ну да, я сумел отработать один резвый галоп, не облажавшись, но это тебе не Золотой кубок в Челтенхеме.

– Спасибо за потрясающее утро! – сказал я.

Мы вернулись через город к нему на конюшню, позавтракали, а потом мы с ним сели в его «лендровер» и поехали смотреть, как вторая группа его лошадей работает на ипподроме. Вернувшись с ипподрома, мы немного посидели у него в кабинете, выпили кофе, поболтали, а потом я не без сожаления сказал, что мне пора.

Зазвонил телефон. Мартин ответил на звонок – и передал трубку мне:

– Это тебя, Сид.

Я подумал, что это, наверно, Чико, но нет. Как ни странно, это был Генри Трейс, и звонил он со своей конефермы, расположенной на окраине Ньюмаркета.

– Моя помощница говорит, она только что видела вас на тренировке на Пустоши, – сказал он. – Я ей не очень-то поверил, но она была уверена. Вы без шлема, вас ни с кем не спутаешь. Она сказала, что вы были с лошадьми Мартина Ингленда, вот я и позвонил наудачу.

– Чем могу служить? – спросил я.

– На самом деле, не вы мне, а я вам, – сказал он. – По крайней мере, я так думаю. Мне на этой неделе пришло письмо из Жокей-клуба, все такое официальное, с просьбой немедленно дать им знать, если Глинер или Зингалу падут, и ни в коем случае не избавляться от туши. Получив это письмо, я позвонил Лукасу Уэйнрайту, который его подписал, и спросил, что это за чертовщина, и он сказал, что на самом деле это вы просили сообщить, если кто-то из этих жеребцов падет. Но он сказал, что это строго конфиденциальная информация.

Во рту у меня пересохло.

– Эй, вы меня слышите?

– Да, – ответил я.

– Ну, тогда, наверно, стоит вам сообщить, что Глинер и в самом деле только что пал.

– Когда? – спросил я, чувствуя себя по-дурацки. – Э-э-э… то есть как?

Пульс у меня участился как минимум вдвое. «Вот тебе и неадекватная реакция», – подумал я и ощутил укол страха, острый, как зубная боль.

– Кобыла, которую собирались им покрыть, пришла в охоту, – сказал Трейс, – и мы сегодня утром подпустили его к ней. Примерно час назад. Он обильно потел, в такую-то жару. В случном манеже жарко, он на солнце. Но как бы то ни было, он ее покрыл, слез с нее, все было в порядке, а потом он просто пошатнулся, упал и умер почти мгновенно.

Я наконец обрел дар речи:

– Где он сейчас?

– Все там же, в случном манеже. Мы им сегодня утром больше пользоваться не собирались, поэтому я лошадь там и оставил. Я пытался позвонить в Жокей-клуб, но сегодня суббота, Лукаса Уэйнрайта на месте нет, а потом, раз девушка все равно сказала, что вы сами здесь, в Ньюмаркете…

– Да-да, – сказал я и судорожно вздохнул. – Надо делать вскрытие. Вы ведь не против, да?

– Ну а как же! Обязательно. Страховка же и так далее.

– Я попытаюсь найти Кена Армидейла, – сказал я. – Из Института конских болезней. Я с ним знаком… Он вас устроит?

– Ну куда уж лучше!

– Я вам перезвоню.

– Ладно, – сказал он и повесил трубку.

Я стоял с телефонной трубкой в руке и смотрел куда-то вдаль, во тьму. «Слишком быстро… – думал я. – Очень уж быстро…»

– Что случилось? – спросил Мартин.

– Конь один пал, по поводу которого я вел расследование… – (Господь всемогущий…) – Можно от вас позвонить?

– Пожалуйста, пожалуйста!

Кен Армидейл сказал, что возится на грядках и что, безусловно, предпочел бы этому вскрытие павшего коня. Я сказал, что приеду за ним, он ответил, что будет ждать. Я мимоходом заметил, что рука у меня дрожит.

Я снова перезвонил Генри Трейсу, подтвердил договоренность. Поблагодарил Мартина за гостеприимство. Взял свой чемодан, сел в машину и подъехал к Кену Армидейлу в его большой современный коттедж на южной окраине Ньюмаркета.

– Что нужно смотреть? – спросил он.

– Сердце, я думаю.

Он кивнул. Кен был крепкий черноволосый ветеринар-клиницист лет тридцати пяти. Я уже не раз работал с ним в аналогичных обстоятельствах, так что я себя с ним чувствовал непринужденно и доверял ему, и, насколько я мог судить, он относился ко мне так же. Профессиональная дружба, достаточно тесная, чтобы посидеть вместе в пабе, но не настолько близкая, чтобы обмениваться открытками на Рождество. Те отношения, которые нет нужды поддерживать специально, – вы можете не общаться годами, но обратиться, когда возникает нужда.

– Что-нибудь конкретное? – спросил он.

– Да… но я не знаю, что именно.

– Звучит загадочно.

– Давайте поглядим, что вы найдете.

«Глинер…» – думал я. Если есть лошади, с которыми мне точно ничего делать не стоило бы, так это Глинер, Зингалу и Три-Нитро. И зачем только я попросил Лукаса Уэйнрайта написать эти письма – одно Генри Трейсу, второе Джорджу Каспару? Если эти лошади падут, дайте мне знать… Но не так же скоро, так возмутительно скоро!

Я въехал во двор конефермы Генри Трейса и резко затормозил. Он вышел из дому, чтобы нас встретить, и мы пошли к случному манежу. Как и у большинства таких построек, у него были трехметровые стены с одним входом – широкими двустворчатыми дверьми. Под крышей шел ряд окон. Очень похоже на крытый манеж Питера Рэммилиза, только не такой просторный.

На улице было жарко, но внутри оказалось намного жарче. Мертвый жеребец лежал там, где упал, на полу, устланном светлой щепой, – печальная гнедая груда с глазами, подернувшимися молочной пленкой.

– Я позвонил утилизаторам, – сказал Кен. – Они скоро подъедут.

Генри Трейс кивнул. Проводить вскрытие прямо здесь было невозможно: запах крови остался бы в помещении на много дней и пугал бы других лошадей, которых сюда приводят. Ждать пришлось не так долго: подъехал грузовик с лебедкой, коня погрузили, и мы все поехали вслед за грузовиком на ньюмаркетскую бойню, где лошади, погибшие от болезней и травм, разделывались на собачьи консервы. Небольшое, гигиеничное заведение, очень чистое.

Кен Армидейл раскрыл сумку, которую захватил с собой, и протянул мне моющийся нейлоновый комбинезон, такой же, какой был на нем самом, чтобы надеть поверх брюк и рубашки. Лошадь лежала в квадратном помещении с белеными стенами и бетонным полом. В полу были устроены канавки и сток. Кен отвернул кран – из шланга, лежащего рядом с лошадью, хлынула вода, и он натянул длинные резиновые перчатки.

– Ну что, готовы? – спросил он.

Я кивнул, и он сделал первый длинный разрез. В течение следующих десяти минут невыносимее всего, как и в предыдущие разы, была вонь. Но Кен, казалось, не замечал ее, продолжая методично рыться во внутренностях лошади. Вскрыв грудную клетку, он извлек из нее легкие вместе с сердцем и перенес всю эту груду на стол, стоящий у единственного окна.

– Странно… – сказал он через некоторое время.

– В чем дело?

– Взгляните сами.

Я подошел к ветеринару и посмотрел на то, на что он указывал, но, не обладая его знаниями, увидел только окровавленный шматок мяса с какими-то сероватыми прожилками.

– Это сердце? – спросил я.

– Оно самое. Вы поглядите на эти клапаны! – Кен обернулся ко мне, нахмурился. – Он умер от болезни, которой у лошадей не бывает. – И добавил, поразмыслив: – Какая жалость, что мы не могли взять прижизненный анализ крови!

– У Генри Трейса стоит еще один жеребец с той же болезнью, – сказал я. – Можете взять анализ у него.

Кен, склонившийся над сердцем, распрямился и посмотрел на меня в упор.

– Сид, – сказал он, – объясните-ка мне, что к чему. И пожалуй, лучше не здесь, а на свежем воздухе.

Мы вышли на улицу. Там в самом деле было намного лучше. Кен стоял и слушал. Все перчатки и весь перед комбинезона у него были в крови. А я боролся со страхами у меня в голове и рассказывал, стараясь не проявлять эмоций.

– Всего их таких четверо… было четверо, – сказал я. – Тех, о ком я знаю. Все это были лошади высшего класса, фавориты «Гиней» и дерби. Такого вот уровня лошади. Лучшие из лучших. Все они из одной конюшни. Все прибывали на «Гинеи» в наилучшей форме, стартовали фаворитами и безнадежно проигрывали. Все примерно в этот момент страдали от слабой вирусной инфекции, но заболевание проходило само собой. У всех со временем обнаружились шумы в сердце.

Кен сурово нахмурился:

– Дальше?

– Во-первых, Бетесда, которая участвовала в «Тысяче гиней» два года тому назад. Ее отправили на племя, она пала от сердечного приступа этой весной, когда жеребилась.

Кен шумно выдохнул.

– Теперь вот этот, Глинер. – я указал туда, где лежала лошадь. – Он был фаворитом «Гиней» в прошлом году. А потом у него развились серьезные проблемы с сердцем, и артрит вдобавок. Еще один жеребец Генри Трейса, Зингалу, вышел на скачку полностью подготовленным, а после скачки буквально на ногах не стоял от усталости.

Кен кивнул:

– Ну а четвертый?

Я посмотрел на небо. Небо было голубое и чистое. «Это самоубийство!» – подумал я. Снова перевел взгляд на Кена и сказал:

– Три-Нитро.

– Сид! – Кен был в шоке. – Это же было всего десять дней назад!

– И что с того? – спросил я. – Так что же с ними?

– Мне нужно сделать кое-какие анализы для полной уверенности, – сказал он. – Но то, что вы описываете, – вполне типичные симптомы, и такие сердечные клапаны ни с чем не спутаешь. Эта лошадь умерла от свиной краснухи. Такой болезнью болеют только свиньи.

– Так, – сказал Кен, – это сердце надо сохранить как вещественное доказательство.

– Хорошо, – ответил я. «О господи…»

– Возьмите, пожалуйста, один из этих пакетов, ладно? – попросил он. – И подержите его раскрытым. – Он положил сердце внутрь. – Надо будет потом подъехать к нам в институт. Я тут подумал… У меня там точно были какие-то статьи по поводу краснухи у лошадей. Можем их поднять, если хотите.

– Хорошо, – ответил я.

Он стянул с себя окровавленный комбинезон.

– Жара плюс физическая нагрузка, – сказал Кен. – Вот что его добило. Смертельное сочетание, когда сердце в таком состоянии. Если бы не это, он бы мог прожить еще много лет.

«Издевка судьбы!» – с горечью подумал я.

Ветеринар все упаковал, и мы поехали обратно к Генри Трейсу. «Анализ крови у Зингалу? Без проблем», – сказал он.

Кен взял так много крови, что в ней можно было утопить крейсер, – или мне так показалось. Но с другой стороны, что такое литр крови для лошади? У нее этой крови несколько ведер! Мы с благодарностью приняли предложенный Трейсом виски, чтобы взбодриться, а потом отправились со своими трофеями в Институт конских болезней, расположенный на Бери-роуд.

Кабинет Кена был небольшим закутком, примыкающим к огромной лаборатории. Кен отнес мешок с сердцем Глинера в раковину и сказал, что сейчас смоет остатки крови.

– Вот, теперь поглядите, – сказал он.

На этот раз я сразу увидел, что он имеет в виду. По краям сердечных клапанов сидели сплошной бахромой маленькие шишковатые наросты, кремово-белые, смахивающие на крохотные кочаны цветной капусты.

– Вот эти образования, – сказал Кен, – не дают клапанам как следует закрываться. Сердце становится не более работоспособным, чем подтекающий насос.

– Ну еще бы!

– Я положу его в морозильник, а потом мы поищем в ветеринарных журналах ту статью.

Я сидел на жестком стуле в спартански обставленном кабинете, пока Кен листал журналы в поисках нужной статьи. Я смотрел на свои пальцы. Сжимал и разжимал их. «Что же творится, – думал я. – Я же всего три дня назад видел Тревора Динсгейта в Честере!» «Если вы нарушите свое слово, я сделаю, что обещал!»

– Вот! – воскликнул Кен, разглаживая раскрытый журнал. – Зачитать вам нужные отрывки?

Я кивнул.

– «В 1938 году зафиксирован случай свиной краснухи у лошади, с бородавчатым эндокардитом – хронической формой заболевания у свиней». – Он поднял голову. – Это как раз те наросты, похожие на цветную капусту, вы поняли, да?

– Да.

Он снова принялся читать:

– «В 1944 году в лаборатории, специализирующейся на производстве иммунных сывороток, спонтанно возникла мутация Erysipelothryx rhusiopathiae, вызвавшая острый эндокардит у лошадей-продуцентов».

– Переведите! – попросил я.

Он улыбнулся:

– Раньше лошадей использовали для производства вакцин. Вводишь лошади свиной возбудитель, ждешь, пока организм начнет вырабатывать антитела, берешь кровь и выделяешь сыворотку. Потом вводишь эту сыворотку здоровым свиньям, и это предохраняет их от заразы. То же самое делается со всеми человеческими вакцинами – от оспы и так далее. Стандартный процесс.

– Ага, – сказал я. – Давайте дальше.

– А на этот раз лошади, вместо того чтобы, как обычно, выработать антитела, заболели сами.

– Как же такое могло случиться?

– Тут не говорится. Об этом надо узнавать в фармацевтической компании, которая с этим связана, – я так понимаю, это была лаборатория Тирсона в Кембридже. Я думаю, если вы к ним обратитесь, они вам скажут. У меня есть там знакомые, если вас нужно представить.

– Это же было так давно… – сказал я.

– Батенька, микробы не умирают. Они могут жить очень долго, как бомбы замедленного действия, пока не найдется идиот, которому вздумается пустить их в ход. В некоторых лабораториях вирулентные штаммы хранятся десятилетиями. Вы удивитесь.

Он снова заглянул в журнал:

– Следующие абзацы вам лучше прочитать самому. Там вроде бы все понятно.

Он подвинул журнал ко мне, и я принялся читать там, куда он указывал.

1. В течение 24–48 часов после внутримышечного введения чистой культуры начинает развиваться воспаление одного или нескольких сердечных клапанов. На тот момент никаких симптомов, помимо небольшого повышения температуры и иногда учащения сердцебиения, не наблюдается, за исключением тех случаев, когда лошадь подвергается серьезным физическим нагрузкам, – в этом случае может наблюдаться предсердная фибрилляция или нарушение кровоснабжения легких; и то и другое вызывает серьезное недомогание, которое проходит только через 2–3 часа отдыха.

2. Со второго по шестой день заболевания пирексия (повышение температуры) усиливается, увеличивается уровень лейкоцитов в крови, лошадь становится вялой и отказывается от еды. При небрежной диагностике это легко может быть принято за «вирусное заболевание». Однако исследование при помощи стетоскопа выявляет прогрессирующие шумы в сердце. Примерно через десять дней температура нормализуется и лошадь выглядит выздоровевшей, если ее не подвергают более серьезным нагрузкам, чем работа шагом и рысью. Шумы в сердце сохраняются, возникает необходимость отстранения лошади от резвой работы, поскольку это вызывает проблемы с дыханием.

3. В течение следующих нескольких месяцев на сердечных клапанах возникают образования, может также развиться артрит в отдельных суставах, особенно суставах конечностей. Это состояние постоянное, прогрессирующее, смерть может наступить внезапно в результате физических нагрузок либо очень жаркой погоды, иногда спустя несколько лет после первоначального заражения.

Я поднял голову.

– Это ведь оно самое и есть, все как тут написано? – сказал я.

– Тютелька в тютельку.

– Внутримышечное введение чистой культуры случайно произойти никак не могло, – медленно произнес я.

– Никоим образом, – подтвердил он.

– В этом году, – сказал я, – конюшня Джорджа Каспара была буквально битком набита всякими сигнализациями, охранниками и собаками. Никто бы и на пушечный выстрел не подошел к Три-Нитро с целым шприцем болезнетворных бактерий.

Кен улыбнулся:

– Целый шприц тут и не нужен. Идемте в лабораторию, я вам покажу.

Мы прошли в лабораторию, к одному из стоявших вдоль стены шкафов с раздвижными дверцами. Кен открыл шкаф и достал коробочку. Внутри лежало множество полиэтиленовых пакетиков.

Кен надорвал один из пакетиков и вытряхнул на ладонь то, что в нем находилось, – игла, присоединенная к пластиковой капсуле размером с горошину. Все вместе напоминало крошечный дротик с шариком на конце, длиной примерно с мизинец.

Кен взял капсулу и сдавил ее:

– Объем тут небольшой, где-то пол чайной ложки. Чтобы развилось заболевание, чистой культуры требуется не так уж много.

– И это можно спрятать в руке, так что никто и не заметит, – сказал я.

Он кивнул:

– Просто хлопнуть лошадь по боку. Раз-два и готово. Я их сам иногда использую, чтобы делать инъекции лошадям, которые шарахаются от шприца.

Он показал, как это делается: зажимаешь капсулу между большим и указательным пальцем, так чтобы игла смотрела вниз.

– Втыкаешь иглу и нажимаешь.

– Можете мне одолжить такую штуку?

– Пожалуйста, – сказал Кен и протянул мне пакетик. – К вашим услугам.

Я спрятал пакетик в карман. Боже милосердный!

Кен медленно произнес:

– А знаете, мы ведь, пожалуй, могли бы помочь Три-Нитро.

– Что вы имеете в виду?

Он задумчиво посмотрел на большую бутылку с кровью Зингалу, стоявшую на подставке у раковины.

– Можно подобрать антибиотик, который вылечит заболевание.

– А разве еще не поздно? – спросил я.

– Для Зингалу уже поздно. Но не думаю, что эти образования разрастаются мгновенно. Если Три-Нитро был заражен… ну…

– Скажем, две недели назад, после последнего резвого галопа.

Он посмотрел на меня с улыбкой:

– Скажем, две недели назад. С сердцем у него уже проблемы, но образования нарасти еще не успели. И если ввести нужный антибиотик в ближайшее время, возможно, он полностью оправится.

– Вы хотите сказать… станет таким, как прежде?

– Не вижу, почему нет.

– Так чего же вы ждете?! – спросил я.