Мы смотрели друг на друга, вероятно одинаково ошеломленные.

Я думал о том, каким он видел меня в последний раз: распростертым на спине на каком-то сеновале, перепуганным до потери сознания. Я подумал, что наверняка это и сейчас отражается у меня на лице. Он знает, что он со мной сделал. Я просто не могу стоять перед ним, не дрогнув ни единым мускулом… а придется.

Мне казалось, будто моя голова парит где-то вверху, отдельно от тела. В какие-то четыре секунды спрессовалось жуткое количество жути.

– Вы знакомы? – спросил сэр Томас, слегка озадаченный.

– Да, – сказал Тревор Динсгейт. – Мы встречались.

По крайней мере, ни в его глазах, ни в голосе не было насмешки. Не будь это невозможным, я бы подумал, что он смотрит… опасливо.

– Угощайтесь, Сид! – предложил сэр Томас, и я обнаружил у себя за плечом официанта с подносом. Я взял стаканчик с жидкостью цвета виски, стараясь, чтобы пальцы не тряслись.

– Я как раз рассказывал Сиду, – непринужденным тоном начал сэр Томас, – как высоко Жокей-клуб ценит его успехи, но он после этого почему-то приумолк.

Мы с Тревором Динсгейтом промолчали. Сэр Томас чуть приподнял брови и попытался завязать разговор снова:

– Ну, Сид, скажите нам что-нибудь полезное по поводу главной скачки!

Я собрал свои растрепанные чувства достаточно, чтобы хотя бы сделать вид, будто все в порядке и ничего не случилось.

– Ну-у… Я бы поставил на Дегустатора.

Мне показалось, что мой голос звучит напряженно, но сэр Томас как будто бы и не заметил. Тревор Динсгейт отвел взгляд и погремел кубиками льда в бокале с золотистой жидкостью, который держал в своей холеной руке. Кто-то из гостей обратился к сэру Томасу, он отвернулся, и Тревор Динсгейт тотчас же снова уставился мне в лицо. В его взгляде горела открытая свирепая угроза. Он коротко и резко произнес голосом, исходящим из самого что ни на есть животного нутра, из не ведающего жалости мира насилия и мести:

– Если вы нарушите свое слово, я сделаю, что обещал!

Он смотрел мне в глаза, пока не убедился, что до меня дошло, потом тоже отвернулся. Мне было видно, как массивные мышцы спины жутко перекатываются под пиджаком.

– Сид, – сказал Филип Фрайерли, вновь подходя ко мне, – леди Юллестон спрашивает… Господи, с тобой все в порядке?

Я слабо кивнул.

– Дорогой мой, да на тебе же лица нет!

– Ну… я… э-э-э… – Я пытался взять себя в руки. – Простите, что вы говорили?

– Леди Юллестон хочет знать…

Он распространялся довольно долго, я слушал, что-то отвечал, все это с ощущением полной ирреальности происходящего. Даже удивительно, как можно чувствовать себя буквально растерзанным душевно и при этом стоять, прихлебывать виски и вести учтивую беседу с супругой старшего распорядителя. Пять минут спустя я не мог вспомнить ни слова из этого разговора. Я ковра под ногами не чувствовал. «Ну и хорош же я!» – подумал я.

День шел своим чередом. В главной скачке Дегустатора обошла лоснящаяся черная кобылка по кличке Миссис Хиллман, а в следующей скачке Ларри Сервер на синдикатской лошади Филипа Фрайерли очутился в самом хвосте и так и провел всю скачку. Внутри себя я чувствовал все так же отвратительно и после пятой скачки решил, что оставаться дольше бессмысленно: все равно ничего не соображаю.

За воротами ипподрома, как обычно, толпились шоферы, поджидающие своих пассажиров, привалившись к капотам. И с ними, среди них, стоял один из жокеев-стипль-чезников, потерявший лицензию из-за взяток, которые он брал у Рэммилиза.

Я кивнул ему, проходя мимо:

– Привет, Джекси!

– Привет, Сид.

Я подошел к своему автомобилю, отпер дверцу, бросил бинокль на заднее сиденье. Сел за руль. Завел мотор. Постоял, подумал, а потом задним ходом подъехал к воротам.

– Джекси! – окликнул я. – Садись! Я плачу.

– Платишь? За что?

Он подошел к машине, сел на пассажирское место рядом со мной. Я выудил из заднего кармана брюк бумажник и кинул ему на колени.

– Это все твое, – сказал я.

Я тронулся вперед, через парковку и через дальние ворота выехал на шоссе.

– Ты ж мне и так давал денег, и довольно много… – сказал он.

Я мимоходом улыбнулся ему:

– Ага. А это, ну… в счет будущих услуг.

Он пересчитал купюры и недоверчиво спросил:

– Что, прям все?

– Я хочу знать о Питере Рэммилизе.

– Ну уж нет!

Он попытался было распахнуть дверцу, но машина ехала слишком быстро.

– Джекси, – сказал я, – кроме меня, никто этого не услышит, а я никому не скажу. Просто скажи, сколько он тебе платил и за что и все остальное, что придет в голову.

Он помолчал. Потом сказал:

– Нет, Сид, мне моя шкура дороже. Поговаривают, будто он притащил из самого Глазго двух спецов для какого-то особенного дела, и если кто ему под ноги подвернется, его попросту стопчут.

– А ты сам-то их видел, спецов этих? – спросил я.

Мне-то, похоже, довелось…

– Да нет. Просто, знаешь, слухами земля полнится.

– А что за дело такое особенное, слухи не говорят?

Он покачал головой.

– Это имеет какое-то отношение к синдикатам?

– Сид, ну ты прям как маленький. Все, что делает Рэммилиз, имеет отношение к синдикатам. У него их штук двадцать, если не больше.

«Штук двадцать…» – подумал я, нахмурившись. И спросил:

– А сколько он сейчас платит таким, как Ларри Сервер, вот как сегодня?

– Ну, Сид! – возмутился Джекси.

– Как ему удается усадить кого-то вроде Ларри Сервера на лошадь, на которой Ларри обычно не ездит?

– Ну, вежливо попросить тренера, с пачкой долларов…

– Он что, тренеров покупает?!

– Да они иной раз не так уж дорого стоят. – Он ненадолго задумался. – Короче, на меня не ссылайся, но прошлой осенью в некоторых скачках за каждой лошадью, участвовавшей в скачке, стоял Рэммилиз. Он их попросту тасовал как захочет.

– Не может такого быть, – сказал я.

– Серьезно. Помнишь, какая засуха стояла? Четверо, пятеро, шестеро участников – потому что почва была слишком жесткая? Так вот, я наверняка знаю минимум три скачки, где все участники были его. Бедняги-букмекеры не знали, что и думать…

Джекси снова пересчитал деньги.

– Ты в курсе, сколько ты мне дал? – спросил он.

– Ну, примерно.

Я искоса взглянул на Джекси. Ему было двадцать пять – бывший начинающий жокей, который вырос слишком тяжелым для гладких скачек. Все знали, что он от этого не в восторге. В стипль-чезе в целом заработки меньше, чем в гладких скачках, да еще вдобавок без шишек не обходится. И далеко не все, подобно мне, находили стипль-чез намного более интересным. Вот Джекси точно так не считал. Однако выступал он довольно прилично. Я не раз участвовал в скачках вместе с ним и знал, что просто так он тебя подставлять не станет. За деньги может, а так – нет.

Мои деньги его тревожили. За десятку или двадцатку он солгал бы мне не задумываясь; но у нас было слишком много общих воспоминаний: раздевалки, лошади, дождливые дни, грязь, падения, после которых ты ковыляешь назад по мокрому дерну в тонких, как бумага, сапогах для верховой езды, – и не так-то просто ограбить человека, которого ты знаешь настолько хорошо, если ты не настоящий мерзавец.

– Странно, – сказал он, – что ты пошел в сыщики.

– Это я из вредности.

– Да не похоже. Я хочу сказать, ты же к людям по мелочам не цепляешься.

– По мелочам – нет, – согласился я. Например, к тем, кто берет взятки. Как правило, я занимался теми, кто их дает.

– Я все газеты храню, – сказал он. – После того суда.

Я безропотно кивнул. В мире скачек слишком многие хранили эти газеты, и тот суд касался меня во многих отношениях. Защитник явно получал удовольствие, загоняя жертву в угол, а подсудимый, которому было предъявлено обвинение в преднамеренном нанесении тяжких телесных повреждений (иными словами, в том, что он размозжил бывшему жокею левую руку кочергой), что нарушило нормы раздела восемнадцатого Закона о преступлениях против личности от 1861 года, отделался четырьмя годами в кутузке. Трудно сказать, кто получил от этого процесса меньше удовольствия – жертва или обвиняемый.

Джекси по-прежнему отпускал бессвязные замечания – я так понял, что он тянет время, пока собирается с духом.

– Мне в будущем сезоне лицензию должны вернуть, – сказал он.

– Отлично.

– Сибери – хороший ипподром. Я должен там выступать в августе. Все ребята говорят, как хорошо, что ипподром не закрыли, хотя и… – Он покосился на мою руку. – Ну… с ней ты бы все равно в скачках участвовать не смог, так ведь?

– Джекси, – сказал я, выйдя из себя, – так ты мне скажешь или нет?

Джекси еще раз перелистнул пачку купюр, сложил, сунул их в карман.

– Ну ладно. Скажу. Вот твой бумажник.

– В бардачок сунь.

Он положил бумажник в бардачок и посмотрел в окно:

– А куда мы едем?

– А куда тебе надо?

– Меня до Честера подкинуть обещали. Но тот парень, наверно, уже уехал без меня. Отвези меня на юг, ладно? А там уж я как-нибудь.

И вот я ехал в сторону Лондона, а Джекси рассказывал:

– Рэммилиз уплатил мне вдесятеро против обычной платы за то, что я проиграю. Слышь, Сид, но ты клянешься, что это до него не дойдет?

– Не через меня.

– Угу. Ну да, пожалуй, я тебе верю.

– Давай дальше.

– Он покупает неплохих лошадей. Лошадей, которые могут выигрывать. И создает синдикаты. Я так понимаю, для начала он иногда получает пятьсот процентов прибыли только на продаже долей. Одну лошадь, про которую я знал, он сам купил за шесть тысяч, а продал десять долей по три тысячи. У него есть двое дружков – они нормальные зарегистрированные владельцы, – и он всегда включает одного из них в каждый синдикат, а они поворачивают дело так, что в долю входит какой-нибудь толстосум поважнее, так что в целом вся история выглядит вполне прилично.

– И кто эти двое дружков?

Джекси сглотнул, но все-таки сказал. Одно имя мне ничего не говорило, зато второй фигурировал во всех синдикатах Филипа Фрайерли.

– Ладно, – сказал я. – Давай дальше.

– Лошадей ставят на конюшню к любому тренеру, который согласится работать с ними как следует за цену вдвое больше обычной, но не задавая вопросов. Потом Рэммилиз решает, в каких скачках они должны участвовать, и лошадки все время показывают результаты хуже того, на что они способны на самом деле, ну ты понял. Зато когда он дает команду – ей-богу, ты всех обходишь как стоячих! – Он ухмыльнулся. – За победу он платит в двадцать раз больше обычного.

Это звучало внушительнее, чем было на самом деле.

– И часто ты на его лошадях выступал?

– Ну, один-два раза в неделю, как правило.

– И снова будешь так делать, когда тебе вернут лицензию?

Он развернулся на сиденье так, что уперся спиной в дверцу машины, и долго-долго вглядывался в ту половину моего лица, что была ему видна. Его молчание было ответом само по себе, но, когда мы проехали добрых три мили, он тяжело вздохнул и наконец ответил:

– Да.

Впечатляющее проявление доверия.

– Расскажи мне про лошадей, – попросил я, и он мне о них рассказал, причем довольно подробно. Клички некоторых лошадей стали для меня большим сюрпризом. Их скаковые карьеры были так же просты, как карьера Николаса Эйша.

– Расскажи, за что тебя лишили лицензии, – сказал я.

Он рассказал, что работал на одного из тех покладистых тренеров, но только женушка тренера оказалась не такой покладистой.

– Взяла и из вредности сдала его Жокей-клубу. Самому Томасу Юллестону лично написала, представляешь? Ну и разумеется, чертовы распорядители ей сразу поверили и всех нас лишили лицензии: и меня, и его, и еще одного парня, который тоже на него работает, бедолага, – он-то ни единого пенни у Рэммилиза не взял и вообще никаких взяток в глаза не видел.

– А как так вышло, – небрежно спросил я, – что в Жокей-клубе так никто и не знает про все эти синдикаты, и до сих пор не попытался ничего сделать с Рэммилизом?

– Это вопрос хороший.

Я покосился в его сторону, слыша, что он колеблется. Джекси хмурился.

– Ну? – подбодрил я.

– Ну-у… Это даже и не слухи – так, ерунда, я мимоходом слышал… – Он помолчал, потом добавил: – Не уверен, что это правда.

– Все равно выкладывай!

– В общем, один букмекер… Понимаешь, я болтался у ворот в Кемптоне, и тут выходят двое букмекеров, и один другому говорит, что, мол, в службе безопасности есть мужик один, уладит любой вопрос, если заплатишь как следует. – Он снова запнулся, промолчал и продолжал: – Один парень мне говорил, что меня бы нипочем лицензии не лишили, кабы эта сучка, тренерова жена, письмо отправила в службу безопасности, а не великому белому вождю напрямую.

– А кто это говорил?

– Э-э-э… Да не помню я. Не смотри ты так, Сид: в самом деле не помню. Это ж было несколько месяцев назад. В смысле, я об этом даже и не думал, пока не подслушал тот разговор в Кемптоне. Но ведь не может же в службе безопасности быть жуликов, скажи? В смысле, в Жокей-клубе-то?

«Какая трогательная наивность, – подумал я, – учитывая его собственные неприятности». Но еще не так давно я бы решил, что он прав. Однако стоит заронить сомнения – и становится видно, что в скачках творится немало грязных делишек, которые Эдди Кейт, похоже, проигнорировал за щедрую плату, не облагаемую налогом. Он дал добро четырем синдикатам Фрайерли, – возможно, он дал добро и всем двадцати. Возможно даже, что именно он внес дружков Рэммилиза в списки респектабельных владельцев, зная, что они таковыми не являются. Так или иначе, придется мне это выяснять.

– Сид, – сказал Джекси, – только не вздумай меня втравить в эти разборки с начальством! То, что я тебе сейчас сказал, я не скажу больше никому, особенно распорядителям.

– Я никому не скажу, что это ты мне рассказал, – заверил я. – А ты знаешь этих двоих букмекеров из Кемптона?

– Да нет, откуда? Я даже не уверен, что это были букмекеры. Просто они выглядели как букмекеры. В смысле, я их увидел и подумал: «букмекеры».

Такая твердая уверенность обычно небезосновательна, но толку с этого было мало. А Джекси, похоже, иссяк. Я высадил его, где он просил, на окраине Уотфорда, и последнее, что он мне сказал: мол, если я соберусь взяться за Рэммилиза, чтобы его, Джекси, к этому не припутывали, как я и обещал.

В Лондоне я не поехал к себе на квартиру, а заночевал в отеле. Мне казалось, что я чересчур осторожничаю. Но когда я позвонил Чико, он сказал, что это только разумно. Я предложил позавтракать вместе, и он ответил, что сейчас приедет.

Чико появился, но похвастаться ему было нечем. Он весь день бегал по адресам подписчиков – никто из этих людей за последний месяц писем от Эйша не получал.

– Но я хочу сказать одну вещь, – добавил он. – Люди с фамилиями от «А» до «К» полироль уже получали, так что теперь должна дойти очередь до фамилий на «П» и «Р». Это сужает круг поисков.

– Здорово! – сказал я (я действительно так думал).

– Я всем оставил наклейки с твоим адресом, и некоторые пообещали дать нам знать, если получат письмо. Но дадут ли они себе труд…

– Достаточно будет одного, – заметил я.

– И то верно.

– Ты не против небольшого «взлома с проникновением»?

– Почему бы и нет? – он принялся за огромную яичницу с сосисками. – А когда и зачем?

– Ну-у… – протянул я. – Ты с утра съезди на разведку. А вечером, после конца рабочего дня, но до того, как стемнеет, мы с тобой выдвинемся на Портмен-сквер.

Чико на секунду прекратил жевать, потом старательно сглотнул и уточнил:

– На Портмен-сквер – это, в смысле, в Жокей-клуб?

– Верно.

– А ты не в курсе, что тебя туда пускают через парадный вход?

– А я хочу зайти потихоньку, так чтобы они не знали о моем приходе.

Чико пожал плечами:

– Ну ладно. Так что, после разведки увидимся здесь же?

Я кивнул.

– Сюда адмирал приедет обедать. Он вчера ездил на полирольную фабрику.

– Это должно было добавить ему блеска!

– Очень смешно!

К тому времени, как Чико расправился с яичницей и атаковал тосты, я рассказал ему большую часть того, что Джекси поведал мне о синдикатах и о взяточничестве, царящем в высших кругах.

– Это и есть то, что мы ищем? Нужно перерыть кабинет Эдди Кейта, чтобы выяснить, чего он не сделал, когда должен был сделать?

– Именно. Сэр Томас Юллестон – старший распорядитель – говорит, что Эдди подходил к нему и жаловался на то, что мне показывали бумаги. Лукас Уэйнрайт не мог выдать мне эти папки так, чтобы не знала секретарша Эдди, а секретарша на стороне Эдди. Так что, если я хочу что-то найти, придется действовать тайно.

«Интересно, – подумал я, – а незаконное проникновение в Жокей-клуб сойдет за „нечто в самом деле дьявольское“, если об этом станет известно?»

– Ладно, – сказал Чико. – Только не забывай, у меня сегодня дзюдо!

– Как же, как же, – сказал я, – мелкие спиногрызы – это святое!

Чарлз приехал в двенадцать, принюхиваясь к непривычной обстановке, словно насторожившаяся собака.

– Миссис Кросс передала мне твое сообщение, – сказал он. – Но почему здесь? Почему не в «Кэвендише», как обычно?

– Потому что есть один человек, с которым мне не хочется встречаться, – объяснил я. – Здесь он меня искать не станет. Розовый джин?

– Двойной.

Я заказал напитки. Чарлз спросил:

– Это как-то связано с теми шестью днями? Тактика уклонения?

Я не ответил.

Он смотрел на меня вопросительно:

– Я вижу, тебя это до сих пор мучает, что бы это ни было.

– Чарлз, не надо об этом.

Он вздохнул, закурил сигару, втягивая дым и глядя на меня сквозь огонек спички.

– Так с кем тебе не хочется встречаться?

– С человеком по имени Питер Рэммилиз. И если кто будет спрашивать, вы не знаете, где я.

– Да я и так этого почти никогда не знаю. – Он с удовольствием затянулся, разглядывая тлеющий кончик сигары, как драгоценный камень. – То ты на воздушном шаре летаешь…

Я улыбнулся:

– Один псих предложил мне место постоянного второго пилота.

– Меня это ничуть не удивляет, – сухо заметил Чарлз.

– Как там дела с полиролем?

Он не хотел ничего говорить, пока не принесли напитки, а потом потратил уйму времени, расспрашивая, отчего я пью воду «Перье», а не виски.

– Мне нужна свежая голова, у меня сегодня ограбление со взломом, – честно признался я. Он поверил мне лишь отчасти.

– Полироль этот, – сказал он наконец, – делают на кустарном производстве, расположенном под боком у заводика, где перерабатывают мед.

– Пчелиный воск! – воскликнул я.

Он кивнул:

– Воск, парафин и скипидар, больше там и нет ничего. – Он снова смачно затянулся. – Там работает очень милая дама, она была крайне любезна. Мы провели немало времени, листая их книги заказов. Люди нечасто заказывают такие крупные партии, как Дженни, а уж тем более мало кто требует, чтобы полироль поставлялся в белых коробочках, которые можно отправлять по почте. – Его глаза сверкнули поверх сигары. – Таких заказчиков было всего три, и все за последний год.

– Три… Так вы думаете… это все три раза был Николас Эйш?

– И каждый раз примерно то же количество! – добавил он, явно гордясь собой. – Хотя, разумеется, на разные фамилии и адреса.

– Которые, разумеется, у вас с собой?

– Разумеется. – Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. – Вот, пожалуйста!

– Ну все, попался! – сказал я с глубоким удовлетворением. – Вот идиот!

– К ним еще и полисмен приходил по тому же вопросу, – добавил Чарлз. – Он пришел сразу после того, как я записал эти фамилии. Похоже, они и сами всерьез ищут Эйша.

– Это хорошо. Мм… а вы им не сказали про список подписчиков?

– Нет, не сказал.

Чарлз сощурился, глядя сквозь бокал на свет, как будто один розовый джин был не похож на другой и он пытался запомнить точный оттенок.

– Я предпочел бы, чтобы ты нашел его первым.

– Хм. – Я поразмыслил. – Если вам кажется, будто Дженни скажет мне спасибо, вы будете разочарованы.

– Но ведь это ты ее спасешь от уголовного преследования.

– Она сама предпочла бы, чтобы это сделала полиция.

Я подумал, что она, пожалуй, сделалась бы даже полюбезнее со мной, если бы удостоверилась, что я проиграл. Ну и на кой мне такая любезность?

В середине дня позвонил Чико.

– Ну и что ты делаешь у себя в номере в это время суток? – осведомился он.

– Смотрю по телевизору скачки в Честере.

– Разумно, – вздохнул он. – Слушай, короче, разведку я провел: войти туда можно, но только в здание надо попасть до четырех. Спиногрызов я отменил. Смотри, короче. Войдешь в подъезд, так? Как будто ты к ним по делу. Из холла наверх идут два лифта. Один в пару контор на втором и третьем этаже и на четвертый, который занимает Жокей-клуб, – это ты и сам знаешь.

– Угу, – сказал я.

– Когда вся мелкая шушера, и распорядители, и прочие расходятся по домам, этот лифт они оставляют на четвертом этаже с раскрытыми дверьми, чтобы никто им не пользовался. У них там есть ночной сторож, но после того, как он загнал лифт на четвертый этаж, никаких обходов он не делает, просто сидит у себя внизу. И да, оставив лифт на четвертом этаже, он спускается по лестнице и на каждой лестничной площадке запирает дверь, перекрывающую путь наверх. Всего, значит, три двери. Ты понял?

– Угу.

– Ладно. Так вот, там есть еще один лифт, который идет на верхние четыре этажа того же здания, там восемь квартир, по две на каждом этаже, в них живут жильцы. И между этими этажами и Жокей-клубом на четвертом этаже на лестнице всего одна запертая дверь.

– Вас понял, – сказал я.

– Хорошо. Так вот, я так понимаю, что охранник, или сторож, или как его там, который сидит в холле внизу, наверняка знает тебя в лицо, так что он может счесть странным, что ты явился в контору, когда все уже закрыто. Поэтому тебе лучше прийти заранее, подняться на лифте на жилые этажи, на самый верх, и я там буду тебя ждать. Там нормально, и скамеечка есть у окошка, можно книжечку почитать или еще что-нибудь.

– Ну, до встречи, – сказал я.

Я взял такси, заранее выдумав благовидный предлог для своего прихода, если встречу в холле кого-нибудь знакомого. Но в холле я никого не встретил и беспрепятственно сел в лифт, идущий на жилые этажи. Наверху, как и говорил Чико, была лавочка у окна. Я сел на эту лавочку и больше часа предавался праздным размышлениям. Из двух квартир, что были на этаже, никто не выходил. И из лифта тоже. В первый раз, как двери лифта раскрылись, из них вышел Чико.

Чико был в белом рабочем комбинезоне, с сумкой для инструментов. Я ехидно смерил его взглядом.

– Ну а что, надо же соответствовать своей роли! – сказал он. – Я сюда и в прошлый раз приходил в таком же виде, и когда уходил, то сказал тому мужику, что поеду за запчастями. Сейчас, когда я входил, он только кивнул. Когда будем уходить, я займу его разговором, а ты потихоньку выскользнешь наружу.

– Если это будет тот же самый мужик.

– Он дежурит до восьми. Надо будет управиться к тому времени.

– А что, лифт Жокей-клуба еще работает? – спросил я.

– Работает.

– Тогда давай спустимся, чтобы услышать, когда сторож поднимет лифт наверх и уйдет.

Он кивнул. Мы вошли в дверь рядом с лифтом и очутились на лестничной клетке. Лестница была сугубо утилитарная, без всяких там финтифлюшек, и освещалась голыми электрическими лампочками. Брякающую сумку с инструментами мы оставили сразу за дверью. Спустившись на четыре этажа, мы дошли до запертой двери, встали возле нее и стали ждать.

Дверь была невыразительная, из какой-то ДСП, обитой с нашей стороны листом серебристого металла. Судя по замочной скважине, замок был врезной, из тех, с какими Чико обычно управлялся минуты за три.

Как обычно в таких случаях, мы запаслись перчатками. Я вспомнил одно из наших первых совместных дел – Чико тогда сказал: «Что хорошо в твоей руке – отпечатков пальцев она не оставляет». Однако перчатку я на нее все равно натянул: так я меньше бросался бы в глаза в случае, если нас внезапно обнаружат там, где нас быть не должно.

Тайком вламываться в дома я так толком и не привык – по крайней мере, не настолько, чтобы сердце не колотилось и дыхание не учащалось. Чико был поопытней моего в таких делах, однако же его выдавали смеющиеся морщинки вокруг глаз: они разглаживались и исчезали, оттого что кожа на скулах натягивалась от напряжения. Мы стояли и ждали, со всеми признаками стресса, понимая, что дело рискованное.

Мы услышали, как лифт поднялся на этаж и остановился. Мы затаили дыхание: не пойдет ли он снова вниз? Не пошел. Вместо этого мы вдруг услышали, как кто-то отпирает дверь, за которой мы стояли. Я перехватил встревоженный взгляд Чико – он отпрыгнул от дверной ручки и очутился рядом со мной с той стороны, куда отворялась дверь. Мы застыли, вжавшись спиной в стену.

Дверь распахнулась, почти коснувшись моей груди. За дверью кашлял и сопел сторож, – видимо, он заглянул на лестницу убедиться, что все в порядке.

Дверь снова закрылась, в замке щелкнул ключ. Я медленно и беззвучно выдохнул – все это время я не дышал, – Чико в ответ скривился в ухмылке, порожденной не до конца схлынувшим напряжением.

Сквозь бетон под ногами до нас донесся слабый толчок: это захлопнулась дверь этажом ниже. Чико вскинул брови – я кивнул, и он взялся за дело со своей связкой отмычек. Послышался слабый скрежет – это Чико искал подход к механизму, – потом он слегка поднажал и наконец удовлетворенно ухмыльнулся: металлический язычок втянулся в дверь.

Мы вошли на этаж, забрав ключи, но оставив дверь незапертой, и очутились в знакомой штаб-квартире британского конного спорта. Километры ковровых дорожек, удобные кресла, полированная мебель и аромат скуренных сигар.

У службы безопасности был свой, отдельный закуток с кабинетами попроще. Мы дошли до него и без труда проникли в кабинет Эдди Кейта.

Внутренние двери, похоже, вообще не запирались – да там и воровать-то было особо нечего, не считая электрических пишущих машинок и прочей подобной ерунды. Все шкафы с папками в кабинете Эдди Кейта открывались без труда, как и ящики стола.

В лучах бьющего в окна вечернего солнца мы сидели и читали отчеты о тех, других синдикатах, про которые рассказал мне Джекси. Одиннадцать лошадей, чьи клички я записал, чтобы не забыть, после того как Джекси вышел из машины. Одиннадцать синдикатов, по всей видимости проверенных и утвержденных Эдди. В каждом из них неизменно состоял один из двух зарегистрированных владельцев, дружков Рэммилиза, и, как и в предыдущих четырех, которые возглавлял Филип Фрайерли, там не было никаких доказательств ни за ни против. Без сучка без задоринки, проверяй – не хочу.

Но странное дело: все четыре папки Фрайерли исчезли.

Мы порылись в столе. В столе Эдди держал кое-какие личные вещи: бритву на батарейках, таблетки от несварения желудка и штук шестнадцать сувенирных коробков со спичками, все от разных игорных клубов. Плюс простенькая канцелярка, ручки, карманный калькулятор и настольный ежедневник. Все его деловые встречи, бывшие и будущие, были отмечены как скачки, которые он должен был посетить.

Я взглянул на часы. Семь сорок пять. Чико кивнул и принялся аккуратно расставлять папки по местам. «Обидно, – подумал я. – Полный ноль».

На прощание я быстренько заглянул в шкаф с табличкой «Сотрудники», где стояли тоненькие папки личных дел: все, кто в настоящий момент работал в Жокей-клубе, и все, кто получал их пенсию. Я поискал папку с фамилией «Мэйсон», но и ее на месте не оказалось.

– Ну что, идем? – спросил Чико.

Я печально кивнул. Мы оставили в кабинете Эдди все как нашли и направились обратно к двери на лестницу. На этаже стояла тишина. Штаб-квартира британского конного спорта была открыта для незваных гостей – но гости уходили несолоно хлебавши.