Его кузен Норрис Эббот. Викинг осведомился, что он натворил на этот раз, а я спросил, что он натворил раньше.

– Навыписывал чеков без покрытия, оплачивала его маменька.

Я спросил, где он живет. Джон Викинг этого не знал. Он видел его только изредка: обычно Норрис возникал у него на пороге без гроша в кармане, в надежде на дармовой обед.

– Выдает по шуточке в минуту в течение пары дней, потом исчезает.

– А где живет его маменька?

– Она умерла. Он теперь один. Ни родителей, ни братьев, ни сестер. У него вообще нет родни, кроме меня. – Он нахмурился и посмотрел на меня. – А вам это вообще зачем?

– Одна знакомая девушка хочет его разыскать. – я пожал плечами. – Ничего особенно важного.

Он тотчас утратил интерес к этой теме и снова включил горелку.

– Тут, на высоте, уходит вдвое больше топлива, чем ближе к земле, – объяснил он, когда горелка стихла. – Вот почему я взял так много газа. Тут-то какая-то ушлая холера и объяснила Попси, что я планирую лететь высоко, пересекая воздушные трассы.

По моим расчетам, трасса была уже недалеко.

– А неприятностей у вас не будет? – спросил я.

И опять увидел волчью ухмылку.

– Пусть сперва заметят! На радарах-то нас не видно. Мы слишком мелкие для их оборудования. Если повезет, мы потихоньку прошмыгнем, никто и не узнает.

Я взял карту и принялся ее изучать. На пятнадцати тысячах футов мы считаемся вне закона с того момента, как влетим в контролируемое воздушное пространство, и до момента приземления, за исключением последних двухсот футов. Воздушная трасса над Брайтоном начиналась в тысяче футов над уровнем моря, а холмы к северу от него – высотой восемьсот футов. Знает ли это Джон Викинг? Знает, конечно.

После часа пятидесяти минут полета он снова перекинул шланг с одного баллона на другой, выпустив наружу струйку жидкого газа, который брызнул сквозь соединение, словно вода из плохо прикрученного шланга. Струйка ударила в угол корзины и растеклась по прутьям в шести дюймах ниже перил.

Все это время Джон Викинг не переставал курить.

Жидкий пропан потек по стенке корзины. Джон Викинг выругался и наклонился к переходнику, чтобы затянуть его потуже. И подпалил газ сигаретой.

Нет, смертоносного взрыва не случилось. Струйка газа вспыхнула по всей длине, и пламя ударило в стенку корзины. Джон Викинг выкинул сигарету за борт, сдернул свою кепочку и принялся размашистыми движениями лупить по горящей корзине, я же сумел остановить утечку, завернув кран на баллоне.

Когда огонь улегся, а дым и брань развеялись, оказалось, что у нас в корзине дыра – дюймов шесть в диаметре, но в остальном ничто не пострадало.

– Эти корзины так легко не горят, – невозмутимо сказал он, как будто бы ничего не случилось. – Ни разу не видел, чтобы она прогорела больше, чем сейчас.

Он оглядел свою кепочку – та превратилась в обугленное кружево с козырьком – и сверкнул на меня безумно сияющими голубыми глазами.

– Вот, – сказал он, – а шлемом-то огонь не потушишь!

Я расхохотался и никак не мог уняться. «Это все от высоты», – подумал я.

– Шоколаду хотите? – спросил он.

Никаких знаков, уведомляющих о том, что мы входим в запретную зону, в небе не стояло. Мы увидели пару самолетов вдали, но поблизости ничего не было. Никто не прилетел с мигалкой и не потребовал, чтобы мы немедленно снизились. Мы просто летели себе дальше со скоростью пассажирского поезда.

В десять минут шестого он сказал, что пора снижаться, потому что, если мы не коснемся земли ровно в пять тридцать, его дисквалифицируют, а ему этого не хочется: он хочет победить. Это же все ради победы!

– А откуда они узнают, во сколько мы приземлились? – спросил я.

Он посмотрел на меня снисходительно и ткнул носком коробочку, приделанную к полу рядом с одним из угловых баллонов:

– Там, внутри, барометр-самописец, облепленный со всех сторон красными печатями. Судьи опечатывают его перед стартом. Он регистрирует изменения давления воздуха. Очень чувствительная штуковина. Все наше путешествие выглядит как вереница зубцов. Когда приземляешься, график становится гладким и ровным. Так что судьи точно могут определить, когда ты стартовал и когда приземлился. Ясно?

– Ясно.

– То-то же. Ну все, снижаемся.

Он поднял руку, отвязал красную веревку, прикрепленную к раме горелки, и потянул.

– Эта штука открывает клапан наверху шара, – объяснил он. – И выпускает нагретый воздух наружу.

Уж снизились так снизились! Альтиметр закрутился, точно сломанные часы, вариометр перескочил на тысячу футов в минуту. Джону Викингу, похоже, все было нипочем, а вот мне сделалось дурно, и уши заболели. Я сглотнул. Это помогло, но ненамного. В качестве противоядия я сосредоточился на карте, пытаясь определить, где мы находимся.

Справа от нас широким серым ковром простирался Ла-Манш, и хотите верьте, хотите нет, но похоже было, что нас несло прямиком на Бичи-Хед[13].

– Ага, – небрежно подтвердил Джон Викинг. – Главное, чтобы нас не сдуло с этих утесов. Может быть, лучше приземлиться подальше, на пляж… – Он сверился с часами. – Десять минут осталось. А мы все еще на шести тысячах футов… Ну ничего. В крайнем случае сядем в море недалеко от берега.

– Только не в море! – решительно возразил я.

– Почему нет? Мало ли, вдруг придется…

– Ну, – сказал я, – вы понимаете… – Я показал свою левую руку. – Внутри этого пластмассового муляжа на самом деле уйма тонкой техники. Большой палец, средний и указательный представляют собой мощные клещи. А еще там куча мелких шестеренок, транзисторов, печатных плат… Окунуть все это в море – все равно что искупать радиоприемник. Все накроется. А новый обойдется мне в пару тысяч.

Он был ошеломлен:

– Да вы шутите!

– Не шучу.

– Так. Ладно. Тогда, пожалуй, лучше вас не купать. И в любом случае, раз мы снизились, вряд ли нас унесет на юг дальше Бичи-Хеда. Может быть, дальше к востоку…

Он сделал паузу и недоверчиво взглянул на мою левую руку:

– Посадка будет жесткая. Топливо остыло на высоте… на холодном топливе горелка работает хуже. Чтобы разогреть воздух и обеспечить более мягкое приземление, нужно время…

На мягкое приземление нужно время… слишком много времени.

– Давайте выиграем гонку, – сказал я.

Он просиял.

– Давайте! – решительно сказал он. – Что это за городок там, впереди?

Я сверился с картой:

– Истборн.

Он взглянул на часы:

– Пять минут…

Бросил взгляд на альтиметр, на Истборн, над которым мы стремительно снижались.

– Две тысячи футов… Малость рискованно, как бы в крыши не врезаться. Тут, внизу, ветер слабоват. Но если включить горелку, мы можем не успеть сесть вовремя… Нет, не буду включать.

«Тысяча футов в минуту – это одиннадцать-двенадцать миль в час…» – прикинул я. Вообще-то, я за много лет не раз врезался в землю на скорости вдвое большей… правда, не в плетеной корзинке и не там, где из земли растут кирпичные стены.

Нас несло вбок над городком, под ногами мелькали крыши. Снижение было стремительным.

– Три минуты, – бросил он.

Впереди снова обнаружилось море: оно окаймляло дальний конец городка, и в какой-то момент показалось, что именно туда-то мы и сядем. Однако Джон Викинг все рассчитал.

– Держитесь, – сказал он. – Посадка!

Он сильно дернул за красную веревку, ведущую наверх, к шару. Где-то вверху клапан, выпускающий наружу горячий воздух, раскрылся полностью, шар потерял подъемную силу, и окраина Истборна ринулась нам навстречу.

Мы зацепили коньки серых шиферных крыш, наискосок пересекли шоссе и лужайку и грохнулись на широкую забетонированную набережную в двадцати ярдах от полосы прибоя.

– Не выходить! Не выходить! – заорал Викинг. Корзина накренилась набок и поволоклась по бетону следом за полусдувшейся грудой шелка. – Без нашего веса он может улететь дальше!

Совет был излишним: я все равно застрял среди баллонов. Корзина еще несколько раз качнулась и подпрыгнула вместе со мной, Джон Викинг выругался, сильнее дернул за красную веревку и наконец выпустил достаточно воздуха, чтобы шар остановился.

Он посмотрел на часы, и его голубые глаза торжествующе вспыхнули.

– Успели! Пять двадцать девять! Вот это всем гонкам гонка! Лучшая гонка в моей жизни. А что вы делаете в следующую субботу?

В Эйнсфорд я вернулся поездом. На это ушла целая вечность. Чарлз подобрал меня на вокзале в Оксфорде незадолго до полуночи.

– Ты участвовал в гонках воздушных шаров… – повторял он, словно не веря своим ушам. – И как, понравилось?

– Очень!

– А машина твоя так и осталась в Хайлейн-парке?

– Ничего, пусть постоит до завтра. – я зевнул. – Кстати, у Николаса Эйша теперь есть имя. Его зовут Норрис Эббот. Инициалы те же, вот олух-то!

– Ты сообщишь в полицию?

– Сперва попробуем его отыскать.

Он взглянул на меня искоса:

– Вечером приехала Дженни, уже после того, как ты позвонил.

– Только не это!

– Я не знал, что она приедет.

Что ж, я ему поверил. Я надеялся, что она ляжет спать до того, как мы приедем, – но она не ложилась. Она сидела на золотистом парчовом диванчике в гостиной, и вид у нее был воинственный.

– Мне не нравится, что ты так сюда зачастил! – заявила она.

Моя очаровательная супруга всегда умела ткнуть в больное место.

– Сиду здесь всегда рады, – сдержанно заметил Чарлз.

– Брошенному мужу следует иметь гордость, а не подлизываться к бывшему тестю, который мирится с этим только потому, что жалеет его!

– Да ты ревнуешь? – удивился я.

Она вскочила. Я еще не видел, чтобы она так злилась.

– Да как ты смеешь! – воскликнула она. – Он всегда на твоей стороне! Он думает, ты весь такой замечательный! Он просто не знает тебя, как знаю я, – он не понимает, что ты просто упрямый прохиндей, что ты гадкий, что ты вечно считаешь себя правым!

– Я спать пошел, – сказал я.

– И трус еще вдобавок! – выпалила она. – Не любишь, когда тебе правду в глаза говорят, сразу сбегаешь!

– Спокойной ночи, Чарлз, – сказал я. – Спокойной ночи, Дженни. Приятных тебе снов, радость моя.

– Да ты! Ты!.. Сид, я тебя ненавижу!

Я спокойно вышел из гостиной и поднялся наверх, в спальню, которую привык считать своей, – я всегда ночевал тут, когда останавливался в Эйнсфорде.

«Тебе незачем меня ненавидеть, Дженни, – уныло подумал я. – Я сам себя ненавижу».

Утром Чарлз отвез меня в Уилтшир, чтобы забрать машину. Машина по-прежнему стояла там, где я ее оставил, только теперь вокруг простиралось несколько акров пустынного луга. Питера Рэммилиза было не видать, поджидающих в засаде громил – тоже. Все чисто, можно спокойно возвращаться в Лондон.

– Сид, – сказал Чарлз, когда я отпер дверцу машины, – ты не обращай внимания на Дженни.

– Хорошо.

– И в Эйнсфорд приезжай в любое время, когда захочешь.

Я кивнул.

– Я серьезно, Сид.

– Угу.

– Черт бы побрал эту Дженни! – взорвался он.

– Да нет. Она просто несчастна. Она… – Я помолчал. – Наверно, она нуждается в утешении. В плече, на котором можно выплакаться, и так далее.

– Не терплю слез, – сурово сказал Чарлз.

– Ну да.

Я вздохнул, сел в машину, помахал ему на прощание и покатил по кочковатому лугу к воротам. Дженни нуждается в помощи, но от меня ее не примет; и отец не сумеет ей помочь. Еще одна идиотская ситуация из тех, на которые так щедра эта жизнь.

Я приехал в Лондон, попетлял по переулкам и нашел наконец редакцию «Старины для всех». Это оказался один из множества специализированных журнальчиков, которые выпускала крупная издательская корпорация. Я объяснил редактору «Старины», серьезному молодому блондину в очках в массивной оправе, в чем проблема и что мне нужно.

– Список подписчиков? – с сомнением переспросил он. – Но вы же понимаете, что это сугубо конфиденциальная информация?

Я объяснил все с самого начала, добавив побольше трагизма. Моя жена окажется за решеткой, если я не сумею отыскать этого проходимца, и так далее.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал он. – Но эти сведения хранятся в компьютере. Вам придется подождать распечатку.

В награду за терпеливое ожидание я получил стопку бумаги с пятьюдесятью тремя тысячами фамилий и адресов, плюс-минус несколько недействительных.

– Только потом верните, пожалуйста, – сурово сказал юноша. – Целиком и без пометок.

– Но как же эти сведения попали в руки Норрису Эбботу? – спросил я.

Этого юноша не знал, и ни имя, ни описание Эббота-Эйша ничего ему не говорили.

– А можно мне еще и экземпляр журнала на всякий случай?

Я получил и экземпляр журнала и поспешил исчезнуть, пока юноша не пожалел о своей неслыханной щедрости. Вернувшись в машину, я позвонил Чико и попросил его подъехать ко мне на квартиру. «Жди меня на улице, – сказал я. – Отнесешь чемодан наверх – хоть отработаешь свое жалованье».

Когда я занял свободное парковочное место, Чико меня уже ждал. Мы вместе поднялись наверх. В квартире было пусто, тихо и безопасно.

– Придется побегать, сынок, – сказал я, доставая список подписчиков из сумки, в которой я его таскал, и плюхая его на стол. – Причем в одиночку.

Чико посмотрел на список без особого энтузиазма:

– А ты?

– А я в Честер, на скачки, – сказал я. – Завтра в них участвует одна из лошадей синдикатов. Увидимся здесь в четверг утром, в десять ноль-ноль. Идет?

– Ага… – Он поразмыслил. – А предположим, наш Никки пока еще не взялся за дело и начнет рассылать письма только со следующей недели, когда мы уже прекратим поиски?

– Хм… Возьми-ка с собой несколько наклеек с моим адресом и попроси их переправить письма сюда, если они их получат.

– На авось?

– Никогда не знаешь. Людям не нравится, когда их водят за нос.

– Ну ладно, тогда я, пожалуй, сразу и начну.

Он взял папку с журналом и списком подписчиков и явно собрался уходить.

– Чико… Погоди, я сейчас вещи перепакую. Я, пожалуй, прямо сейчас на север двину. Погоди, выйдем вместе.

Он был озадачен:

– Ну ладно, как хочешь, но зачем?

– Ну, так…

– Ладно тебе, Сид! Давай выкладывай.

– Вчера в Хайлейн-парке меня выследил Питер Рэммилиз с парочкой своих парней. Так что я бы предпочел не оставаться тут один.

– Каких еще парней? – с подозрением переспросил Чико.

– Тех самых, – кивнул я. – С жестким взглядом и в жестких ботинках.

– Из тех парней, что забивают людей до полусмерти в Танбридж-Уэллсе?

– Возможно, – сказал я.

– Но ты, я так понимаю, смылся от них.

– На воздушном шаре.

Я рассказал ему про гонку, пока укладывал в чемодан кое-какие шмотки. Чико хохотал до упаду, но потом посерьезнел и вновь вернулся к делу.

– Эти твои ребята не похожи на обычных мордоворотов по три пенса пара, – сказал он. – Так, дай-ка я сложу эту куртку, а то приедешь в Честер весь мятый.

Он отобрал у меня чемодан и сам уложил вещи быстро и аккуратно.

– Аккумуляторы взял запасные? Там один в ванной лежит.

Я сходил за аккумулятором.

– Слушай, Сид, не нравятся мне эти синдикаты. – Он запер дверь и вынес чемодан на лестницу. – Давай скажем Лукасу Уэйнрайту, что мы этим заниматься не будем.

– А Питеру Рэммилизу кто об этом сообщит?

– Мы и сообщим. Звякнем и доложим.

– Ну давай, – сказал я. – Прямо сейчас.

Мы постояли, глядя друг на друга. Потом он пожал плечами и поднял чемодан.

– Ничего не забыл? – спросил он. – Плащ от дождя взял?

Мы спустились к машине, положили чемодан в багажник.

– Слушай, Сид, будь осторожен, ладно? А то не люблю я людей в больнице навещать, сам знаешь.

– Смотри список не потеряй, – сказал я. – А то редактор «Старины» рассердится.

Я целым и невредимым заселился в мотель, провел вечер у телевизора, а назавтра благополучно прибыл на Честерские скачки.

На ипподроме толпились все те же люди, вели все те же разговоры. Я впервые приехал на скачки после той кошмарной недели в Париже, и, когда я шел сюда, мне казалось, будто перемена во мне должна всем бросаться в глаза. Но никто, разумеется, не заметил того жгучего стыда, который я испытал, увидев у весовой Джорджа Каспара, и относились ко мне все по-прежнему. Один только я знал, что не заслуживаю всех этих приветствий и улыбок. Я жулик. Я усох изнутри. Я даже не предполагал, что мне будет так плохо.

Тренер из Ньюмаркета, предлагавший мне поработать с его группой, тоже был здесь и повторил свое предложение.

– Приезжай, Сид! Приедешь в пятницу, заночуешь у нас, а с утра в субботу поедешь работать лошадей.

Я подумал, что сейчас мало кто может мне предложить что-то, на что я предпочел бы согласиться. И потом, Питеру Рэммилизу с его ребятками будет не так-то просто меня там отыскать…

– Знаете, Мартин… Да, я с удовольствием приеду.

– Вот и хорошо! – он, кажется, остался доволен. – Приезжай в пятницу вечером, к вечерней кормежке.

Он ушел в весовую, а я спросил себя, стал бы он меня приглашать, если бы знал, как я провел день «Гиней».

Бобби Анвин поймал меня и уставился любопытным взглядом.

– А ты где был? – спросил он. – Что-то я не видел тебя на «Гинеях».

– Я не поехал.

– А я-то думал, ты обязательно будешь – ты так интересовался Три-Нитро…

– Нет.

– Могу поспорить, ты чуял, что дело там нечисто, Сид! Весь этот интерес к Каспарам, расспросы насчет Глинера с Зингалу… Давай колись: что тебе известно?

– Ничего мне не известно, Бобби.

– Не верю я тебе.

Он смерил меня на прощанье жестким, неумолимым взглядом и направил свой крючковатый нос на поиск более продуктивных источников информации о ведущем тренере, потерпевшем череду поражений. «Если мне снова потребуется его помощь, – подумал я, – уговорить его будет не так-то просто».

Розмари Каспар шла и болтала с подругой и буквально налетела на меня прежде, чем мы друг друга заметили. По сравнению с ней Бобби Анвин смотрел на меня почти ласково.

– Убирайся! – прошипела она. – Зачем ты здесь?!

Ее подруга явно удивилась. Я отступил с дороги, не сказав ни слова, – что удивило подругу еще больше. Розмари раздраженно утащила ее за собой, и я услышал удаляющийся голос подруги: «Розмари, но ведь это же Сид Холли!..»

Я почувствовал, что лицо у меня окаменело. «Нет, черт возьми, это уже слишком!» – подумал я. Я не смог бы сделать так, чтобы их лошадь выиграла, даже если бы остался. Не смог бы… но мог бы попытаться! И я всегда буду думать о том, что мог бы сделать, если бы попытался. Если бы меня не запугали до потери сознания.

– Привет, Сид! – сказал рядом чей-то голос. – Славный денек, а?

– Угу, славный.

Филип Фрайерли улыбнулся и проводил взглядом удаляющуюся Розмари:

– Она на всех кидается после этой катастрофы на прошлой неделе. Бедняжка Розмари! Она все принимает так близко к сердцу.

– Ну, ее можно понять, – сказал я. – Она ведь говорила, что так и будет, а ей никто не верил.

– Она и тебе говорила? – с любопытством переспросил Фрайерли.

Я кивнул.

– Ага! – понимающе кивнул он. – Представляю, как это раздражает.

Я сделал глубокий вдох и выдох, чтобы расслабиться, и заставил себя сосредоточиться на чем-нибудь другом.

– А вы эту свою лошадь нарочно выставили на гладкие скачки, чтобы дать ей возможность набраться опыта?

– Да, – коротко ответил он. – Если хочешь знать, как она выступит, я вынужден буду ответить, что все зависит от того, кто отдает приказы и кто их выполняет.

– Циничненько…

– Ты для меня ничего не выяснил?

– Пока что немного. Собственно, за этим я и приехал. – Я помолчал. – Вы знаете фамилию и адрес человека, который организовал ваши синдикаты?

– Так навскидку не скажу, – ответил он. – Я же с ним не общался напрямую, понимаешь? Дело было уже на ходу, когда я подал заявку на вступление. И лошади были уже куплены, и большая часть долей распродана.

– Они вас использовали, – сказал я. – Воспользовались вашим именем. Как респектабельной вывеской.

Он уныло кивнул:

– Боюсь, что так и есть.

– Вы знаете Питера Рэммилиза?

– Кого-кого? – он покачал головой. – Никогда о таком не слышал.

– Он торгует лошадьми, – сказал я. – Лукас Уэйнрайт предполагает, что это он организовал ваши синдикаты, именно он ими управляет, а Жокей-клуб его не любит, и на большинство ипподромов вход ему запрещен.

– Господи помилуй! – он, похоже, был всерьез расстроен. – Если уж этим Лукас занялся… Сид, как ты думаешь, что мне делать?

– На вашем месте, – сказал я, – я бы постарался продать свои доли или вообще распустить эти синдикаты и как можно быстрее сделать все, чтобы мое имя в связи с ними не упоминалось.

– Хорошо, так и сделаю. И, Сид… в следующий раз, как на меня найдет такое искушение, я тебя предварительно попрошу проверить остальных участников синдиката. А то ведь этим должна была заниматься служба безопасности, и поглядите, что вышло!

– А кто сегодня едет на вашей лошади? – спросил я.

– Ларри Сервер.

Он ждал, что я выскажу свое мнение, но я промолчал. Ларри Сервер был средненький жокей, средних способностей, средневостребованный, участвовал в основном в гладких скачках и иногда в скачках с препятствиями и, на мой взгляд, был вполне открыт для незаконных сделок.

– А кто выбирает жокея? – спросил я. – Ларри Сервер ведь не так уж часто выступает на лошадях вашего тренера.

– Не знаю… – неуверенно ответил он. – Я, разумеется, все это оставляю на усмотрение тренера.

Я поморщился.

– А ты что, против? – спросил он.

– Если хотите, – предложил я, – я дам вам список жокеев, насчет которых можно быть уверенным, что они, как минимум, попытаются выиграть. За их способности я поручиться не могу, но нельзя же получить все сразу.

– Ну и кто после этого циник? – Он улыбнулся и добавил с неподдельным, искренним сожалением: – Вот если бы ты, Сид, выступал по-прежнему!

– Ага.

Я сказал это с улыбкой, но он заметил взгляд, который я не сумел скрыть. И с сочувствием, которого я уж точно не хотел, сказал:

– Мне так жаль!

– Ну, главное, что это было и это было здо́рово! – беспечным тоном ответил я. – Остальное не важно.

Он покачал головой, сердясь на себя за свою неловкость.

– Послушайте, – заметил я, – вот если бы вы радовались, что я больше не выступаю, это было бы куда неприятнее.

– А славное было времечко для нас с тобой, а? Просто замечательное!

– Это точно.

«Иногда, – подумал я, – владелец и жокей понимают друг друга как никто больше». В той узкой сфере, где их жизни соприкасаются, где имеют значение лишь скорость и победа, они изредка разделяют общий тайный восторг, прочный, словно цемент. Со мной такое бывало нечасто, с большинством людей, на чьих лошадях я ездил, такого не было, но с Филипом Фрайерли такое происходило почти всегда.

От соседней группки, стоявшей поблизости, отделился какой-то человек и с улыбкой подошел к нам:

– Привет, Филип! Привет, Сид! Рад вас видеть.

Мы промычали в ответ нечто вежливое, но радость наша была искренней: сэр Томас Юллестон, ныне властвующий старший распорядитель, глава Жокей-клуба и практически всего мира скачек, был разумный человек, справедливый и незашоренный чиновник. Ну да, некоторые считали, что временами он бывает чересчур суров, но такая работа не для мягкотелых. Вскоре после того, как он занял эту должность, были приняты новые разумные правила и исправлены многие старые ошибки. Юллестон был настолько же решителен, насколько его предшественник был слаб.

– Ну что, Сид, как дела? – спросил он. – Много жуликов наловили?

– В последнее время – не много, – печально вздохнул я.

Он улыбнулся Филипу Фрайерли:

– Наш Сид службе безопасности на пятки наступает, знаете ли! В понедельник ко мне приходил Эдди Кейт, жаловался, что мы Сиду даем слишком много воли, и требовал, чтобы ему запретили работать на ипподромах.

– Эдди Кейт?! – переспросил я.

– Ну-ну, Сид, не стоит так пугаться! – поддел меня сэр Томас. – Я ему напомнил, что скачки вам многим обязаны, начиная с того, что вы спасли целый ипподром в Сибери, и так далее, и что Жокей-клуб в ваши дела никоим образом вмешиваться не будет, разве что вы сотворите нечто в самом деле дьявольское. Но, исходя из вашей биографии, я не представляю, чтобы вы и в самом деле выкинули нечто подобное.

– Спасибо… – еле слышно ответил я.

– И можете быть уверены, – твердо добавил он, – что это официальная позиция Жокей-клуба, а не только моя личная.

– А почему, – медленно спросил я, – Эдди Кейт хочет, чтобы меня остановили?

Он пожал плечами:

– Это как-то связано с доступом к архивам Жокей-клуба. По всей видимости, вы что-то из этого видели, а Эдди это не нравится. Но я так и сказал, что придется ему с этим смириться, потому что я никоим образом не намерен препятствовать человеку, которого я однозначно рассматриваю как благо для скачек.

Я испытывал мучительное ощущение, что меня расхвалили не по заслугам, но сэр Томас не дал мне времени возразить, продолжив:

– Почему бы нам не сходить наверх, не пропустить по стаканчику и не съесть сэндвич, а? Идемте, идемте, Сид, идемте, Филип…

Он развернулся и сделал нам знак следовать за собой.

Мы поднялись по лестнице с табличкой «Посторонним вход воспрещен», которая на большинстве ипподромов ведет в скромную роскошь распорядительской ложи, и оказались в устланном ковром помещении со стеклянной стеной, выходящей на скаковую дорожку с белыми перилами. В помещении уже сидело несколько компаний, и официант с подносом разносил напитки.

– С большинством присутствующих вы, я думаю, знакомы, – гостеприимно сказал сэр Томас. – Мэделайн, дорогая, – это жене, – ты же знакома с лордом Фрайерли и Сидом Холли?

Мы с нею обменялись рукопожатиями.

– Да, кстати, Сид, – он коснулся моего рукава, разворачивая меня навстречу одному из гостей, – вы уже встречались с Тревором Динсгейтом?