Большую часть субботы мы с Чико мотались по Лондону, проверяя адреса на букву «М» из списка получателей полироля. В шесть вечера, сбив ноги и исполнившись жажды, мы встретились в знакомом нам обоим пабе в Фулхэме.

– Не стоило браться за это в субботу, да еще и в предпраздничные выходные, – заметил Чико.

– Не стоило, – согласился я.

Чико алчно смотрел, как пиво льется в кружку.

– Половины народу не было дома.

– И моих тоже. Почти всех.

– А те, кто был дома, смотрели скачки или борьбу или тискали своих подружек и не желали ничего слышать.

Мы взяли его пиво и мой виски, отошли к маленькому столику и принялись пить и обмениваться результатами. Чико в конце концов удалось поймать четверых, а мне только двоих, но в конечном счете результаты были одни и те же.

Все шестеро, какие бы другие списки они ни упоминали, регулярно получали журнал «Старина для всех».

– Значит, он и есть, – сказал Чико. – Это точно!

Он привалился к стене и блаженно расслабился.

– До вторника мы все равно больше ничего сделать не сможем. Все закрыто!

– А завтра ты занят?

– Сжалься! Меня ждет девушка в Уэмбли!

Он взглянул на часы и залпом допил свое пиво:

– Все, Сид, пока, а то я опоздаю! Она не любит, когда я потный.

Он ухмыльнулся и убежал. Я не спеша допил виски и пошел домой.

Побродил по квартире. Сменил аккумуляторы. Поел кукурузных хлопьев. Достал племенные книги и нашел там лошадей, принадлежащих синдикатам. Лошади демонстрировали самые непредсказуемые результаты: то проигрывали при хороших шансах, то выигрывали при плохих. Все признаки постоянного и искусного мухлежа. Я зевнул. Обычное дело.

Я еще немного поболтался по квартире: мне не сиделось на месте и отчаянно недоставало покоя, который обычно я испытывал у себя дома, когда оставался один. Я разделся, влез в халат, отстегнул руку. Сел было смотреть телевизор, но никак не мог сосредоточиться. Выключил телевизор.

Я обычно снимаю руку уже после того, как надену халат, – тогда мне не приходится смотреть на тот огрызок, который висит у меня ниже левого локтя. Нет, я уже смирился с этой мыслью, но к виду собственной культи так и не привык, хотя она выглядит довольно аккуратно, совсем не так ужасно, как выглядела искалеченная кисть. Разумеется, испытывать отвращение к собственной руке довольно глупо, но я ничего не могу поделать. Я старался никому ее не показывать, кроме протезиста, – даже Чико. Я ее стыдился, хотя и это совершенно не логично. Человеку, у которого руки-ноги целы, никогда не понять этого дурацкого стыда, я и сам этого не понимал до того дня вскоре после первоначальной травмы, когда я побагровел до ушей только потому, что мне пришлось кого-то просить нарезать мне еду. После этого я не раз предпочитал скорее остаться голодным, чем просить. Когда у меня появилась электронная рука и мне больше никого ни о чем просить не приходилось, это стало буквально спасением.

Кроме того, новая рука означала возвращение к статусу нормального человека. Никто больше не относился ко мне как к идиоту, не смотрел на меня с жалостью, от которой меня корежило раньше. Никто не старался быть снисходительным, не помалкивал, чтобы не сболтнуть лишнего. Дни, когда я был калекой, теперь представлялись мне невыносимым кошмаром. Я не раз с благодарностью вспоминал того мерзавца, который меня от этого освободил.

С одной рукой я был самодостаточным человеком.

А совсем без рук…

«О господи! – подумал я. – Не думай об этом!» «Нет ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым». Ага, конечно, Гамлету бы мои проблемы.

Я как-то пережил эту ночь, и следующее утро, и полдня, но часов в шесть вечера сдался, сел в машину и поехал в Эйнсфорд.

«Если Дженни здесь, – подумал я, въезжая на задний объезд и беззвучно останавливаясь во дворе напротив кухонной двери, – я просто развернусь и уеду обратно в Лондон. А так я хотя бы убил часть времени на дорогу». Но меня никто не встретил. Я вошел через черный ход, за которым начинался длинный коридор, ведущий вглубь дома.

Чарлз в одиночестве сидел в малой гостиной, которую он звал «кают-компанией», и разбирал свою любимую коллекцию рыболовных мушек.

Он поднял глаза. Не удивился. Не стал суетиться и рассыпаться в приветствиях. Хотя раньше я никогда не приезжал сюда без приглашения.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Я стоял, он смотрел на меня и ждал.

– Мне не хотелось быть одному, – объяснил я.

Он сощурился, разглядывая сухую мушку.

– Вещи с собой?

Я кивнул.

Он указал на поднос с напитками:

– Угощайся. А мне розового джина налей, пожалуйста. Лед на кухне.

Я принес ему коктейль, налил себе, сел в кресло.

– Готов все рассказать? – спросил он.

– Нет.

Он улыбнулся:

– Ну что, тогда поужинаем и сыграем в шахматы?

Мы поели, сыграли две партии. Первую он выиграл без труда и сказал мне, чтобы я был внимательней. Вторая партия тянулась полтора часа и закончилась вничью.

– Так-то лучше! – подытожил Чарлз.

Душевное равновесие, которое я никак не мог обрести у себя дома, в обществе Чарлза мало-помалу возвращалось ко мне, однако я и понимал, что дело скорее в том, что с Чарлзом легко и что его просторный старинный дом как будто пребывает вне времени, чем в том, что моя внутренняя травма начала исцеляться. Как бы то ни было, ночью я крепко проспал несколько часов подряд, впервые за несколько дней.

За завтраком мы обсуждали предстоящий день. Сам Чарлз собирался на стипль-чез в Тоустере, в сорока пяти минутах езды на север. Чарлз был там распорядителем – почетная должность, которая ему очень нравилась. Я рассказал ему о Джоне Викинге и о гонках воздушных шаров, а также о визитах к людям на букву «М» и о «Старине для всех», а он улыбался с той знакомой смесью удовлетворения и радости, как будто бы я – его собственное творение, которое оправдывает все ожидания. Это же он изначально натолкнул меня на мысль сделаться сыщиком. И каждый раз, как у меня что-то получалось, Чарлз принимал это на свой счет.

– Миссис Кросс тебе говорила про звонок? – спросил он, намазывая тост маслом. Миссис Кросс была его экономка, молчаливая, деловитая и добрая.

– Какой звонок?

– Кто-то позвонил сюда около семи утра, спросил, здесь ли ты. Миссис Кросс ответила, что ты спишь, и спросила, что тебе передать, но звонивший сказал, что перезвонит попозже.

– Может, Чико? Он увидел, что меня нет дома, и мог догадаться, что я поехал сюда.

– Миссис Кросс сказала, что этот человек не представился.

Я пожал плечами и потянулся за кофейником.

– Что ж, должно быть, это не срочно, иначе он попросил бы меня разбудить.

Чарлз улыбнулся:

– Миссис Кросс спит в бигуди и мажется на ночь кремом. Она бы ни за что не допустила, чтобы ты увидел ее в семь утра, – разве что в случае землетрясения. Она считает тебя очень милым молодым человеком. Она мне так и говорит каждый раз, как ты приезжаешь.

– Ой, ради бога!

– Ты вечером сюда вернешься? – спросил Чарлз.

– Не знаю пока.

Он сложил салфетку и поднял взгляд:

– Я рад, что ты приехал вчера.

Я посмотрел на него.

– Угу, – сказал я. – Ладно, вы хотите это услышать – так и быть, я скажу. И серьезно.

Я немного помолчал, подбирая самые простые слова, которые могли бы передать то, что я чувствую. Нашел их и произнес:

– Здесь я дома.

Он быстро взглянул на меня, и я криво усмехнулся – над собой, над ним, над всем этим чертовым миром.

Хайлейн-парк был роскошной усадьбой, пытающейся как-то сжиться с пластмассовым веком. Сам дом, точно взбудораженная девица, открывался для публики всего несколько раз в году, но парк постоянно сдавали в аренду под всякие фестивали, бродячие цирки и прочие мероприятия вроде первомайской ярмарки.

Надо сказать, они не прилагали особых усилий, чтобы заманить к себе побольше народу. Никаких тебе транспарантов, орущей попсы, афиш с буквами, которые можно прочесть с десяти шагов, – наоборот, все чуточку смущенно и застенчиво. И потому толпа, стекавшаяся на праздник, выглядела особенно впечатляюще. Я дождался своей очереди, расплатился у ворот, проехал по кочковатому лугу и послушно припарковал машину на стоянке, размеченной натянутыми веревками. За моей машиной последовали другие, аккуратно выстраивающиеся в рядок.

В толпе виднелось некоторое количество всадников, деловито проезжающих легким галопом то туда, то сюда, однако карусели пока что стояли тихие и пустые, и никаких воздушных шаров видно не было.

Я вышел из машины, запер ее за собой и подумал, что приезжать в час тридцать, пожалуй, было рановато: ничего еще не началось.

О, как же я ошибался!

– Это он? – спросил чей-то голос у меня за спиной.

Я обернулся и увидел, что в узкое пространство между моей машиной и соседней вошли двое: незнакомый мне мужчина и очень знакомый мальчонка.

– Да! – радостно воскликнул мальчик. – Привет!

– Привет, Марк! – сказал я. – Как мама?

– Я рассказал папе, что вы приезжали. – малыш оглянулся на мужчину рядом с ним.

– А, вот оно что!

Я-то думал, что его появление в Хайлейне – всего лишь удивительное совпадение, но не тут-то было.

– Он вас описал, – сказал мужчина. – Рука эта и то, как вы ловко управляетесь с лошадьми… Я сразу понял, о ком идет речь.

Он смотрел и говорил жестко и опасливо. Эту манеру я теперь распознавал с первого взгляда: человек, который знает за собой вину и предвидит неприятности.

– Мне не понравилось, что вы что-то разнюхивали у меня дома.

– Ну, вас-то дома не было, – сдержанно возразил я.

– Угу, меня не было. А пацан бросил вас там одного без присмотра.

Ему было лет сорок. Жилистый дядька, на котором крупными буквами написано, что ничего хорошего встреча с ним не сулит.

– Я и машину вашу узнал! – гордо сообщил Марк. – Папа говорит, что я умница!

– Дети наблюдательны, – добавил его отец с мерзкой ухмылкой.

– Мы вас караулили, ждали, пока вы выйдете из того большого дома, – сказал Марк. – А потом ехали за вами всю дорогу. – Он лучезарно улыбнулся: мол, правда, весело? – Вот, это наша машина, рядом с вашей. – Он похлопал светло-коричневый «даймлер».

«Тот телефонный звонок, – мимоходом подумал я. – Это был не Чико. Это был Питер Рэммилиз, он меня разыскивал».

– Папа говорит, – радостно продолжал Марк, – что он меня сводит на карусели, а наши друзья вас пока покатают на нашей машине!

Отец гневно зыркнул на мальчишку – он явно не рассчитывал, что тот выложит так много, – но Марк этого не заметил: он смотрел куда-то мне за спину.

Я оглянулся. Между «скимитаром» и «даймлером» стояли еще двое. Крепкие неулыбчивые парни из братства мордоворотов. Чугунные кулаки, стальные башмаки.

– Давай полезай в машину! – распорядился Рэммилиз, кивая на свою машину, а не на мою. – В заднюю дверь!

«Да щас, – подумал я. – Он меня за дурака держит?» Я чуть пригнулся, делая вид, будто послушался, но вместо того, чтобы открыть дверцу, подхватил Марка правой рукой и бросился наутек.

Рэммилиз с воплем развернулся в мою сторону. Мордочка Марка напротив моего лица была изумленная, но смеющаяся. Я отбежал шагов на двадцать, поставил малыша на пути его разъяренного папаши, а сам побежал дальше, прочь от машин, в сторону толпы, собравшейся в центре площадки.

«Вот черт! – думал я. – А Чико-то прав! Нам теперь достаточно глазом моргнуть, как эти субчики вызывают громил! Пожалуй, это чересчур!»

А ведь ловушка, пожалуй, захлопнулась бы, не будь там Марка. Один удар по почкам – и я оказался бы в машине прежде, чем успел бы перевести дух. Но видимо, Марк был им нужен, чтобы меня опознать: они знали меня по имени, но не в лицо. Однако на открытом пространстве они меня ловить не станут, а к машине я буду возвращаться не один, а с толпой защитников. «Может быть, – с надеждой подумал я, – они сообразят, что дело не выгорело, и просто уедут».

Я добежал до края конкурного поля и оглянулся назад поверх головы девчушки, сосавшей рожок с мороженым. Громил отзывать никто и не подумал. Они упрямо трусили за мной следом. Я решил не ждать, что будет, если просто остаться на месте и попросить толпящихся вокруг обывателей спасти меня от негодяев, которые скрутят меня и утащат прочь, чтобы я потом очнулся с проломленной головой в закоулках Танбридж-Уэллса. Обыватели с собачками, бабушками, детскими колясками и корзинками для пикника, скорее всего, так и будут стоять разинув рот, а потом, когда все закончится, начнут гадать, что это было.

Я побежал дальше, огибая конкурное поле и натыкаясь на ребятишек каждый раз, как я оглядывался и видел, что те двое упорно меня преследуют.

Само конкурное поле было слева от меня, на нем шли соревнования. Снаружи стояли прицепы. За прицепами тянулась широкая полоса газона, вдоль которой я и бежал, а справа от меня был ряд ларьков, каких всегда полно на таких мероприятиях. Лавчонки, торгующие конной амуницией, одеждой для верховой езды, картинками, игрушками, хот-догами, фруктами, снова амуницией, инструментом, твидовыми куртками, тапками из овчины… – короче, толпы мелких торговцев.

Среди ларьков возвышались фургоны: фургоны с мороженым, прицепы конных клубов, художественные изделия, гадалка, благотворительная ярмарка, мобильный кинотеатр, где крутили фильмы про колли, какой-то могучий грузовик с откидной стенкой, где торговали оранжевой, желтой и зеленой кухонной утварью. Перед каждым из них – толпы народу, но спрятаться решительно негде.

– Не подскажете, где тут воздушные шары? – спросил я у кого-то. Мне показали – это оказался лоток с разноцветными воздушными шариками, которые надували гелием. Детишки покупали их и немедленно привязывали к запястьям.

«Не эти», – подумал я. Я не стал тратить времени на объяснения, просто спросил у кого-то еще.

– Гонка воздушных шаров? Это, по-моему, вон там, на следующем поле. Но только еще рано.

– Спасибо! – сказал я. Афиши гласили, что гонка начнется в три, но мне нужно было заранее поговорить с Джоном Викингом, пока он еще готов меня слушать.

«А что вообще за гонка такая? – задумался я. – Это же воздушные шары, они все летят с одной скоростью, со скоростью ветра».

Преследователи не отставали. Они не бежали – я тоже не бежал. Они просто упорно шли за мной следом, как будто наводились по пеленгатору. Видимо, им было приказано идти за мной по пятам, и они поняли распоряжение буквально. «Мне нужно скрыться, – подумал я, – и скрываться до тех пор, пока я не отыщу Джона Викинга». А потом я, пожалуй, обращусь за помощью к какому-нибудь организатору, или медсестре, или к тому единственному полицейскому, что стоял на шоссе и регулировал движение.

К этому времени я был уже на дальнем конце арены. Я шел через площадку для разминки, вокруг, точно пчелки, кружили ребятишки на пони. Одни с напряженным лицом выходили на поле, готовясь прыгать, другие возвращались с поля, радостные или заплаканные.

Я миновал их, миновал будку комментатора («Джейн Смит чисто прошла всю дистанцию, следующим выступает Робин Дэли на Трэдлсе…»), миновал маленькую отдельную трибуну для организаторов и важных шишек – ряды пустующих складных стульев, – открытую палатку с закусками, где было полно народу, и снова очутился среди ларьков.

Я петлял как заяц, огибал ларьки спереди и сзади, нырял под какие-то веревки, скрывался за грудами картонных коробок… Из глубины ларька, плотно увешанного куртками для верховой езды, я увидел, как эти двое торопливо прошагали мимо, озираясь по сторонам, явно озабоченные.

«Эти не такие, как те, которых прислал Тревор Динсгейт», – подумал я. Его громилы были более неуклюжими, ростом поменьше и явно менее профессиональные. А эти двое выглядели так, будто это их повседневная работа, и, несмотря на то что здесь, на людях, я чувствовал себя в относительной безопасности – в крайнем случае всегда можно просто выбежать на поле и заорать «Помогите!», – все равно в них чувствовалось нечто устрашающее. Наемные громилы обычно стоят недорого и продаются в розницу. Эти же двое выглядели так, словно состоят на жалованье, если не в правлении.

Я расстался с куртками и шмыгнул туда, где шел фильм о пастушьих собаках. Это было бы весьма увлекательно, если б не собаки снаружи, сторожившие свою овцу – меня.

Я взглянул на часы. Уже третий час. Потеряно слишком много времени. Надо все же попытаться выйти наружу и отыскать дорогу к воздушным шарам.

Шаров видно не было. Я скользил сквозь толпу, спрашивая дорогу.

– Тебе вон туда, приятель, – уверенно указал какой-то дядька. – За хот-догами направо, там будет калитка в заборе. Не промахнешься.

Я кивнул, сказал спасибо и совсем было направился туда, как вдруг увидел, что один из преследователей идет в мою сторону с озабоченным видом, пристально вглядываясь в ларьки.

Еще секунда – и он меня увидит! Я торопливо осмотрелся и обнаружил, что стою рядом с фургоном гадалки. Открытый дверной проем был занавешен шторкой из черно-белых пластиковых лент, а за ней виднелся темный силуэт. Я сделал четыре быстрых шага, раздвинул ленты и скрылся в фургоне.

Внутри было тише и темнее, дневной свет пробивался сквозь полупрозрачные занавески на окнах. Обстановка внутри отдавала викторианской эпохой: светильники под масляные лампы и синелевые скатерочки. Преследователь снаружи протопал мимо. В сторону гадалки он взглянул разве что мимоходом. Его внимание было занято другим – он не заметил, как я сюда вошел.

Зато гадалка-то видела! Для нее я был клиент.

– Тебе как, мой золотой, всю жизнь рассказать, прошлое и все такое, или только будущее?

– Э-э… – протянул я. – Даже и не знаю. А это долго?

– Четверть часа, мой золотой, на все про все!

– Давайте только будущее!

Я выглянул в окно. Часть моего будущего бродила между прицепами, задавая вопросы. В ответ люди качали головами.

– Садись на диванчик, мой золотой, давай левую руку!

– Левую не могу, только правую, – рассеянно ответил я.

– Нет, мой золотой! – резко возразила гадалка. – На будущее по левой гадают!

Я усмехнулся, сел и протянул ей левую руку. Гадалка взяла ее, пощупала, пригляделась, подняла голову и посмотрела мне в глаза. Она была приземистая, пухленькая, черноволосая, средних лет, ничем не примечательная.

– Что ж, мой золотой, – сказала она, помолчав, – придется по правой гадать, хотя я к такому не привыкла и результаты могут быть не такие точные.

– Ничего, рискнем, – ответил я.

Мы поменялись местами, она крепко ухватила мою правую руку своими горячими руками. Я следил через окно, как преследователь движется вдоль ряда прицепов.

– Ты много страдал, – сказала она.

Поскольку она уже знала про мою левую руку, догадаться об этом было несложно, и, похоже, гадалка это сообразила. Она смущенно кашлянула.

– Ничего, если я кристалл возьму? – спросила она.

– Давайте.

Я смутно представлял себе большой хрустальный шар на столе, но она взяла маленький, с теннисный мячик, и положила его мне на ладонь.

– Ты добрый человек, – сказала она. – Мягкий. Люди тебя любят. Когда ты куда-то приходишь, все тебе улыбаются.

Снаружи, ярдах в двадцати, двое громил сошлись и принялись совещаться. И непохоже, чтобы они улыбались.

– Тебя все уважают.

Стандартные словеса, рассчитанные на то, чтобы умаслить клиента.

«Слышал бы это Чико! – подумал я. – Мягкий, добрый, уважаемый… Он бы со смеху лопнул».

– Я вижу множество людей, – неуверенно сказала гадалка. – Все радуются, хлопают в ладоши. Громко кричат, поздравляют тебя… тебе это что-нибудь говорит, мой золотой?

Я медленно повернул голову. Темные глаза гадалки невозмутимо смотрели на меня.

– Это прошлое, – сказал я.

– Недавнее прошлое, – сказала она. – Оно до сих пор рядом.

Я ей не поверил. Я вообще не верю во все эти гаданья. Небось она меня просто видела раньше, на скачках или по телевизору. Наверняка так и есть.

Она снова склонилась над кристаллом, который положила мне на ладонь, аккуратно двигая его по моей коже.

– У тебя хорошее здоровье. Ты крепкий, сильный… Тебе предстоит многое вынести.

Она осеклась, приподняла голову и нахмурилась. У меня было отчетливое ощущение, что ее саму удивило то, что она сказала.

Она помолчала, потом добавила:

– Больше ничего сказать не могу.

– Почему?

– Не привыкла гадать по правой руке.

– Ну скажите то, что видите, – попросил я.

Она чуть заметно покачала головой и подняла спокойные карие глаза:

– Вы проживете долгую жизнь.

Я выглянул наружу сквозь пластиковую занавеску. Преследователи скрылись из виду.

– Сколько с меня? – спросил я.

Она сказала, я уплатил и направился к выходу.

– Береги себя, мой золотой, – сказала она. – Будь осторожен!

Я оглянулся. Она выглядела все такой же спокойной, но в ее голосе звучала тревога. Мне не хотелось верить предупреждению, которое я прочел в ее глазах. Да нет, она, должно быть, просто почувствовала мое волнение, только и всего. Я аккуратно отвел занавеску и вышел из сумеречного мира смутных страхов навстречу яркому майскому солнышку, где страхи могли реализоваться.