Лукас Уэйнрайт позвонил на следующее утро, когда я ставил чашки в посудомойку.

– Ну как, – спросил он самым командорским тоном, – дело продвигается?

– Боюсь, что я потерял все выписки, – виновато сказал я. – Придется все делать заново.

– Ради всего святого!

Он был не в восторге. Я не стал ему говорить, что потерял выписки потому, что меня огрели по голове и большой бурый конверт полетел в канаву.

– Тогда приезжай прямо сейчас. Эдди не будет до обеда.

Я медленно, рассеянно закончил уборку, не переставая думать о Лукасе Уэйнрайте и о том, что бы он мог сделать для меня, если бы захотел. Потом я сел за стол и написал все, что мне нужно. Потом прочел написанное, посмотрел на собственные пальцы, сжимавшие ручку, и содрогнулся. Потом сложил бумагу, спрятал ее в карман и поехал на Портмен-сквер, решив все-таки не отдавать это Лукасу.

Папки лежали наготове у него в кабинете, я сел за тот же стол, что и раньше, и заново переписал все необходимое.

– Но ведь ты же с этим тянуть не будешь, а, Сид?

– Первое на очереди, – сказал я. – Прямо завтра и начну. Завтра после обеда поеду в Кент.

– Хорошо.

Пока я убирал новые выписки в свежий конверт, он встал и стоя ждал моего ухода – и не потому, что ему не терпелось выставить именно меня, просто такой уж он был человек. Нетерпеливый. Одно дело сделано, сразу беремся за следующее, нечего тянуть кота за хвост.

Я малодушно колебался и заговорил помимо собственной воли, еще не решив окончательно, стоит ли это делать.

– Командор… Помните, вы обещали заплатить мне за эту работу не деньгами, а помощью, если мне потребуется?

В ответ мне досталась сдержанная улыбка: прощание откладывалось.

– Помню, конечно. Однако работа-то еще не сделана. А какая помощь?

– Ну… да так, ничего особенного. Сущие пустяки.

Я достал бумажку и протянул Лукасу. И стал ждать, пока он прочитает короткую записку. У меня было такое чувство, словно я заложил мину и собираюсь на нее наступить.

– Ну почему бы и нет? – сказал он. – Если тебе нужно именно это. Но ты, часом, не затеваешь ли нечто, о чем нам следовало бы знать?

Я кивнул на бумажку:

– Если сделаете, то вы узнаете об этом одновременно со мной… – Ответ был уклончивый, но Лукас не стал вытягивать подробности. – Единственное, о чем я прошу, – ни в коем случае не упоминайте мое имя! Не говорите, что это моя идея, не говорите вообще никому. А то я… э-э-э… в общем, командор, это может стоить мне жизни. И я не шучу.

Он посмотрел на меня, на записку, снова на меня, нахмурился:

– Сид, это не то, из-за чего могут убить.

– А никогда не знаешь, пока тебя не убьют.

Он улыбнулся:

– Ну ладно. Я отправлю письмо от имени Жокей-клуба и всерьез приму твои слова о том, что это смертельно опасно. Устроит?

– Конечно устроит.

Мы обменялись рукопожатием, и я ушел из его кабинета с бурым конвертом. Выходя на Портмен-сквер, я столкнулся с входящим в здание Эдди Кейтом. Мы оба запнулись, как бывает в таких случаях. Одна надежда, что Эдди не заметил моего смятения оттого, что он явился раньше, чем собирался, и не заподозрил, что я, возможно, приближаю его падение.

– Привет, Эдди! – улыбнулся я, чувствуя себя предателем.

– Привет, Сид! – жизнерадостно ответил он. Его глаза весело сверкали на круглощекой физиономии. – Зачем явился? Что затеваешь?

Нормальный дружеский вопрос. Никакой подозрительности. Никакой дрожи в голосе.

– Так, крошки подбираю, – сказал я.

Эдди зычно хохотнул:

– Судя по тому, что я слышал, это мы за тобой крошки подбираем! Так ты у нас скоро всю работу отнимешь.

– Да куда уж мне!

– Ну, Сид, ты уж дорогу-то нам не перебегай.

Эдди по-прежнему улыбался, в его голосе – ни малейшей угрозы. Пышные волосы, большие усы, широкое мясистое лицо – все по-прежнему лучилось благодушием; только глаза на миг блеснули арктическим холодом, и я ни на миг не усомнился, что получил серьезное предупреждение.

– Ни за что, Эдди! – неискренне ответил я.

– Ну, пока, приятель, – сказал он, собираясь войти в здание: кивнул, широко улыбнулся и, как всегда, душевно хлопнул меня по плечу. – Береги себя!

– Вы тоже, Эдди, – сказал я в его удаляющуюся спину и с какой-то грустью добавил себе под нос: – Вы тоже…

Мне удалось благополучно донести свои заметки до дому, там пораскинул мозгами и позвонил своему знакомому из мира воздухоплавания.

Он сказал: мол, привет, рад тебя слышать, как насчет встретиться и пропустить по кружечке, и нет, про человека по имени «Джон Викинг» он слышит впервые. Я прочел ему уравнение и спросил, говорит ли ему что-нибудь эта формула. Он расхохотался и сказал, что, кажется, кто-то собрался лететь на аэростате на луну.

– Ну спасибочки! – съязвил я.

– Нет, Сид, серьезно. Это расчет максимальной высоты. Поищи тех, кто воздушными шарами занимается, это они вечно за рекордами гоняются: максимальная высота, максимальная дальность полета – вот это все.

Я спросил, знает ли он сам таких людей, но он ответил, что нет, извини, сам он больше по дирижаблям, и мы расстались, сговорившись непременно встретиться где-нибудь, когда-нибудь, как только выдастся свободный денек. Я принялся рассеянно листать телефонный справочник, в полной уверенности, что это бесполезно, и каково же было мое удивление, когда я увидел перед собой, черным по белому: «Воздушные шары-монгольфьеры», адрес в Лондоне и телефон.

Я дозвонился. Приятный мужской голос в трубке ответил, что, конечно, он знает Джона Викинга, кто же его не знает, псих первостепенный.

Псих?

Голос объяснил, что Джон Викинг склонен к рискованным выходкам, на какие ни один вменяемый воздухоплаватель никогда в жизни не решится. Голос сказал, что если я хочу с ним пообщаться, то он наверняка будет на гонках воздушных шаров в этот понедельник.

А где будут эти гонки?

Конное шоу, гонки воздушных шаров, качели-карусели – короче, все что угодно, это все будет на майских праздниках в Хайлейн-парке в Уилтшире. Джон Викинг там будет, это точно.

Я поблагодарил голос за помощь и положил трубку. Надо же, майские праздники на носу, а я и забыл. Для меня-то эти дни, как и любые праздники, были рабочими днями – как и для всякого человека, работающего на скачках. Наше дело – развлекать веселящуюся публику. Поэтому я обычно даже не замечал, как они приходят и уходят.

Пришел Чико, притащил рыбы с чипсами[7] на двоих в каком-то гигиеничном непромокаемом пакете, в котором вся картошка отмякла.

– А ты знаешь, что в понедельник у нас Первое мая? – спросил я.

– А как же? У меня ведь турнир по дзюдо для мелких спиногрызов!

Чико вывалил обед на две тарелки, и мы принялись есть, в основном руками.

– А я смотрю, ты ожил, – заметил Чико.

– Это временно.

– Тогда надо поскорей взяться за дела, пока ты еще с нами.

– Синдикаты, – сказал я.

Чико посолил картошку.

– И надо поосторожнее.

– Прямо сегодня и начнем?

– Конечно. – Он задумчиво помолчал, облизывая пальцы. – Нам ведь за это не платят, ты говорил?

– Платят, но не деньгами.

– Слушай, почему бы нам вместо этого не взяться за ту историю со страховками, а? Приятное, спокойное дело с гарантированной оплатой.

– Я обещал Лукасу Уэйнрайту прежде всего разобраться с синдикатами.

Чико пожал плечами:

– Что ж, хозяин – барин. Но это уже третий случай подряд, когда мы работаем даром, если считать твою жену и Розмари, которой ты вернул деньги.

– Ничего, потом наверстаем.

– То есть ты решил не бросать это дело?

Я ответил не сразу. Мало того что я еще не решил, хочу ли я продолжать работать, я не знал, смогу ли я. За последние несколько месяцев нам с Чико не раз влетало от плохих парней, пытавшихся нас остановить. Мы не могли рассчитывать на защиту, как те, кто работает в ипподромной службе безопасности или в полиции. Мы могли надеяться только на себя. Синяки и шишки были для нас частью работы, такой же как для меня в свое время были падения с лошади, а для Чико – травмы в спортзале. А вдруг после Тревора Динсгейта все стало иначе? И не всего на одну ужасную неделю, а навсегда, насовсем?

– Сид! – резко окликнул Чико. – Сид, очнись!

Я сглотнул:

– Ну… э-э-э… Давай разберемся с синдикатами. А там видно будет.

«А там я все пойму, – подумал я. – Я буду знать внутри себя, так это или не так. Если я больше не могу входить в клетку с тиграми, это конец. Одного из нас не хватит – нужны оба».

Если я больше не могу… Лучше бы мне умереть.

Первый синдикат из Лукасова списка организовали восемь человек, трое из которых были зарегистрированными владельцами, и находился он под началом Филипа Фрайерли. Зарегистрированные владельцы – это люди, которые устраивают распорядителей скачек, владельцы, которые всегда платят по счетам и соблюдают все правила, не причиняют никому хлопот и ценятся как основа и движущая сила всей отрасли.

Синдикаты – это способ вовлечь больше людей в скачки напрямую: это приносит пользу спорту и позволяет разделить расходы на содержание лошадей на более мелкие доли, что облегчает жизнь владельцам. Существуют синдикаты миллионеров и шахтеров, рок-музыкантов и завсегдатаев пабов. В синдикат может вступить кто угодно, от вашей тетушки Фло до гробовщика; все, что требуется от Эдди Кейта, – это убедиться, что все люди в списке именно те, за кого они себя выдают.

– Зарегистрированные владельцы нас не интересуют, – сказал я. – Нужно смотреть остальных.

Мы ехали через Кент, держа путь в Танбридж-Уэллс. Суперреспектабельный городок этот Танбридж-Уэллс. Пристанище отставных полковников и леди, играющих в бридж. Уровень преступности там ниже низкого. И однако же, именно там обитал некий Питер Рэммилиз, который, если верить осведомителю Лукаса Уэйнрайта, был вдохновителем и организатором всех четырех подозрительных синдикатов, хотя его собственное имя нигде не фигурировало.

– На Мэйсона, – сказал я, как бы между прочим, – напали, избили и бросили, сочтя мертвым, именно на улицах Танбридж-Уэллса.

– Нашел время сообщить мне об этом.

– Чико, – спросил я, – назад повернуть не хочешь?

– У тебя предчувствия или что?

Я помолчал, сказал:

– Да нет, ничего, – и погнал вперед – чуть быстрее, чем следовало на крутом повороте.

– Слушай, Сид, – сказал он, – нам не обязательно ехать в Танбридж-Уэллс. Сядем мы в лужу с этой историей.

– И что ты предлагаешь?

Он промолчал.

– Нет, ехать надо, – сказал я.

– Угу.

– Значит, надо понять, о чем спрашивал этот Мэйсон, и таких вопросов не задавать.

– Рэммилиз этот, – сказал Чико, – что он за человек?

– Сам я с ним не встречался, но я о нем слышал. Это фермер, который заработал кругленькую сумму благодаря махинациям с лошадьми. Жокей-клуб не признает его как зарегистрированного владельца, и на большинстве ипподромов его даже на порог не пускают. Он пытается подкупить кого угодно, от старшего распорядителя до разнорабочих, а кого нельзя купить, тем угрожает.

– Мило.

– Не так давно двое жокеев и один тренер потеряли лицензии по его милости. Одного из жокеев уволили из конюшни, и сейчас его дела настолько плохи, что он ошивается у выхода с ипподрома и просит денег у знакомых.

– Это не с ним я тебя видел не так давно?

– С ним.

– И сколько ты ему дал?

– Не будем об этом.

– Ну и размазня же ты, Сид!

– Не дай бог оказаться на его месте, тот самый случай, – сказал я.

– Ага, конечно. Так и представляю, как ты берешь взятку у мошенника-коневладельца. Почему-то с тобой такого не случалось.

– Как бы то ни было, – сказал я, – мы не пытаемся выяснить, правда ли, что Питер Рэммилиз распоряжается четырьмя скаковыми лошадьми, – это мы и так знаем. Нам надо выяснить, правда ли, что Эдди Кейт тоже это знает и помалкивает.

– Хорошо.

Мы ехали через сельскую глубинку Кента, и тут вдруг Чико спросил:

– А знаешь, почему мы добиваемся таких хороших результатов с тех пор, как работаем вместе?

– И почему же?

– Да потому, что все негодяи тебя знают. Я хочу сказать, большинство из них знает тебя в лицо. Так что, когда они видят, что ты встал на их след, они пугаются и начинают делать глупости – скажем, натравливают на нас каких-нибудь громил. И тут-то с ними становится все ясно: и кто они такие, и что затевают. Сиди они тихо, нам бы это не удалось.

Я вздохнул и сказал:

– Ну да, наверно, – и вспомнил о Треворе Динсгейте; я думал о нем и старался не думать. Без рук-то машину водить уже не сможешь… «Так, хватит об этом! – приказал я себе. – Просто забудь, это прямой путь к тому, чтобы превратиться в слизняка».

Я снова забыл сбросить скорость на повороте. Чико посмотрел косо, но промолчал.

– Погляди на карту, – сказал я. – Займись хоть чем-нибудь полезным.

Дом Питера Рэммилиза мы отыскали без особого труда. Мы въехали во двор небольшой фермы, которая выглядела так, словно окраины Танбридж-Уэллса нахлынули на нее, точно море, и она осталась торчать нелепым одиноким островом. Большой белый дом в три этажа, современная деревянная конюшня и огромный, длиннющий сарай. Выглядит не особо процветающе, однако и крапивой не зарастает.

Вокруг не было ни души. Я нажал на тормоза, и мы вышли из машины.

– С главного входа? – спросил Чико.

– На ферме все ходят через черный ход.

Однако не успели мы сделать и полдюжины шагов в ту сторону, как навстречу нам из дверей сарая выскочил запыхавшийся мальчонка:

– Вы «скорая»?

Он увидел мою машину, и его возбужденная мордашка разочарованно вытянулась. Мальчишке было лет семь, на нем были футболка и бриджи для верховой езды, лицо у него было заплаканное.

– Что случилось? – спросил я.

– Я в скорую звонил… давно уже…

– Может, мы сумеем помочь? – спросил я.

– Там мама! – сказал он. – Лежит и не просыпается!

– Идем – покажешь.

Мальчишка был коренастенький, темноволосый и кареглазый и ужасно напуганный. Он побежал в сарай, мы, не теряя времени, бросились следом. Войдя в дверь, мы сразу увидели, что это не обычный сарай, а крытый манеж для верховой езды – полностью закрытое пространство примерно двадцать на тридцать пять метров, освещенное через окна в крыше. Пол, от стенки до стенки, был устлан плотным ковром стружки, упругой и мягкой.

По манежу карьером носились пони и лошадь, а на земле, буквально под их копытами, лежала скорченная женская фигурка.

Мы с Чико бросились к ней. Женщина была молода. Она лежала на боку, щекой в пол. Она была в обмороке, но, как мне показалось, неглубоком. Она часто дышала, кожа под слоем косметики побледнела и пошла пятнами, но пульс на запястье прощупывался сильный и ровный. На полу, в нескольких футах, валялся шлем, который, очевидно, не помог.

– Беги, позвони еще раз в скорую, – сказал я Чико.

– Может, унести ее отсюда?

– Не надо, вдруг у нее что-то сломано. Если лишний раз двигать человека без сознания, можно причинить ему серьезный вред.

– Тебе видней!

Он повернулся и побежал к дому.

– С ней все в порядке? – с тревогой спросил мальчик. – Бинго принялся брыкаться, она упала, и он, по-моему, лягнул ее в голову.

– Бинго – это лошадь?

– У него седло съехало, – сказал мальчик.

И в самом деле седло болталось у Бинго под брюхом, и он до сих пор брыкался и козлил, как на родео.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Марк.

– Так вот, Марк, насколько я вижу, с мамой твоей все будет в порядке. А ты очень отважный малыш.

– Мне уже шесть! – сказал он: мол, какой я вам малыш?

Теперь, когда подоспела какая-никакая помощь, он уже не так боялся. Я опустился на колени рядом с его матерью и отвел темные волосы, упавшие ей на глаза. Она слабо застонала, веки у нее дрогнули. Да, она явно приходила в себя – за то короткое время, что мы тут пробыли, она успела почти очнуться.

– Я думал, она умирает, – сказал мальчик. – У нас раньше кролик был… он вот так вот задышал, задышал, глаза у него закрылись, мы хотели его разбудить, но не смогли, и он умер.

– Нет, мама очнется.

– Вы уверены?

– Да, Марк, уверен.

Мальчик явно приободрился и принялся охотно рассказывать, что пони зовут Черныш и это его собственный пони, а папа уехал и вернется только завтра утром, и дома только они с мамой, и мама выезжает Бинго, потому что его собираются продать одной девушке под конкур.

Вернулся Чико и сказал, что «скорая» уже выехала. Мальчонка повеселел и сказал, что надо поймать лошадей, потому что они носятся с распущенным поводом, а если седла и уздечки испортятся, то папа будет злой как черт.

Мы с Чико расхохотались от этих недетских слов, произнесенных таким серьезным тоном. Чико с Марком остались караулить пострадавшую, а я по одной поймал лошадей, приманив их конским печеньем, которое нашлось в карманах у Марка, и привязал их к кольцам в стене. Бинго, как только я расстегнул раздражавшие его подпруги и снял седло, успокоился, а Марк ненадолго оставил свою маму, чтобы похлопать пони по шее и скормить ему еще несколько печений.

Чико сказал, что в скорую и в самом деле пятнадцать минут назад звонил ребенок, но он бросил трубку прежде, чем его успели спросить, где он живет.

– Не говори ему, – сказал я.

– Добренький ты.

– Он отважный малыш.

– Да, для мелкого спиногрыза неплох. Пока ты ловил этого дикого мустанга, он мне рассказал, что его папаша частенько бывает злой как черт… – Он взглянул на женщину – она все еще не пришла в себя. – Ты в самом деле думаешь, что с ней все в порядке?

– Очухается. Надо только подождать.

Тем временем подъехала «скорая», но, когда санитары погрузили маму в машину и собрались уезжать, Марк снова разволновался. Он хотел поехать с ней, а его одного не брали. Женщина ворочалась и что-то бормотала, его это пугало.

Я сказал Чико:

– Отвези его до больницы. Следуйте за «скорой». Пусть дождется, когда она придет в себя и поговорит с ним. А я пока пройдусь по дому. Его отца до завтра не будет.

– Очень кстати! – ядовито заметил Чико. Он усадил Марка в «скимитар» и отъехал. В заднее стекло я видел, что они сидят, обернувшись друг к другу, – явно разговаривали.

Я вошел через открытый черный ход так уверенно, словно меня пригласили. Нет ничего страшного в том, чтобы войти в клетку тигра, если тигра в ней нет.

Дом был старый, а мебель вся новенькая и шикарная – пожалуй, даже чересчур. Кричащие пышные ковры, стереосистема с громадными колонками, лампа в виде золотой нимфы и глубокие кресла с обивкой в черно-горчичный зигзаг. Гостиная, столовая вылизаны до блеска, совершенно не заметно, чтобы тут жил ребенок. На кухне все прибрано, нигде ни соринки. Кабинет…

Вот подчеркнутая аккуратность кабинета заставила меня призадуматься. Ни один торговец лошадьми, которого я встречал, никогда не складывал свои книги и бумаги такими аккуратными ровненькими стопочками. И все конторские книги, которые я открывал, были заполнены необычайно тщательно.

Я заглядывал в ящики, в шкафы, изо всех сил стараясь ничего не потревожить и оставить все как было, но смотреть там было не на что, кроме выставленной напоказ честности и добросовестности. Ни один ящик, ни один комод не запирался. «Такое впечатление, – цинично подумал я, – будто все это устроено нарочно с расчетом на вторжение налоговых детективов». А подлинные конторские книги – если он вообще их ведет – хранятся где-нибудь в другом месте, в жестянке из-под печенья, в подземном тайнике.

Я поднялся наверх. Комнату Марка я узнал сразу, однако все игрушки были разложены по коробочкам, все вещи убраны в шкаф. Еще там имелись три свободные спальни, со сложенными одеялами, проглядывающими под покрывалами, и еще одна спальня с прилегающими к ней гардеробной и ванной, обставленная все так же дорого и шикарно.

Овальная темно-красная ванна с кранами в виде золоченых дельфинов. Гигантская кровать с ярким парчовым балдахином, совершенно не гармонирующим с паласом от стенки до стенки. На замысловатом кремовом с золотом туалетном столике не теснились баночки и пузыречки, в гардеробной нигде не валялись позабытые щетки.

Мама Марка носила меха, блестки, бриджи и жакеты. Папа Марка носил прочный твид, пальто из викуньи и больше десятка костюмов, явно купленных потому, что они были дорогие, – но ни одного пошитого на заказ у хорошего портного. «Куча шальных денег – и ни малейшего представления о том, что с ними делать», – подумал я. Похоже, Питер Рэммилиз был жуликом по натуре, а не по необходимости.

Все та же немыслимая аккуратность царила повсюду, в каждом ящичке, на каждой полочке, и даже пара пижам в корзине для грязного белья были аккуратно сложены.

Я порылся в карманах его костюмов – но он и в карманах ничего не носил. И нигде в гардеробной ни единого клочка бумаги.

Разочарованный, я поднялся на третий этаж. Там было шесть комнат. В одной лежало несколько пустых чемоданов, в остальных не было ничего.

«Ни один человек, – думал я, спускаясь вниз, – не будет таким аккуратным, если ему нечего скрывать». Но такое доказательство не предъявишь в суде. Текущая жизнь семейства Рэммилиз представляла собой дорогостоящую пустоту, а никаких следов прошлого тут не было. Ни сувениров, ни старых книг, ни даже фотографий – кроме одного-единственного сделанного во дворе снимка Марка верхом на пони.

Я осматривал внешние строения, когда вернулся Чико. Животных на ферме не было, кроме семи лошадей в денниках и тех двух, что стояли на привязи в манеже. Никаких признаков деятельного хозяйствования. Никаких призовых розеток в амуничнике – лишь пустота, чистота и запах седельного мыла. Я вышел встретить Чико и спросить, куда он девал Марка.

– Медсестры пичкают его бутербродами с джемом и пытаются дозвониться до отца. Мама пришла в себя и разговаривает. А ты как? Сядешь за руль?

– Нет, веди сам. – Я сел рядом с ним на пассажирское сиденье. – Этот дом – самый подозрительный образец дома без прошлого, что я когда-либо встречал!

– Вот как?

– Угу. И никаких шансов найти хоть какую-то зацепку на Эдди Кейта.

– Зря съездили, выходит.

– Зато Марку помогли.

– Ага. Славный такой спиногрызик. Говорит, что, когда вырастет, станет грузчиком и будет таскать мебель. – Чико покосился на меня и усмехнулся. – Я так понял, они уже три раза переезжали только на его памяти.