Примечание редакции: Алонсо Хэзбраук Тайпер, проживавший в г. Кингстон, штат Нью-Йорк, последний раз был замечен и опознан 17 апреля 1908 года, в полдень, в отеле «Ричмонд», Батавия[37]. Он был последним представителем старинного рода из округа Ольстер; ко дню исчезновения ему исполнилось пятьдесят три года.

По окончании закрытой частной школы мистер Тайпер прослушал курс лекций в Колумбийском и Гейдельбергском университетах. Всю сознательную жизнь он посвятил науке, и его интересы распространялись на немалый перечень таинственных, малоизученных дисциплин, обычно не привлекающих внимания серьезных ученых. Труды господина Тайпера о вампиризме, печально известных культах трупоедов и случаях полтергейста были отвергнуты влиятельными издателями и печатались за его личные средства. Он также выбыл из Общества парапсихических исследований в 1902 году после целой череды разладов с одноклубниками.

Мистер Тайпер неоднократно отправлялся в различные путешествия, в коих нередко задерживался подолгу. Известно, что он побывал в малодоступных местах Непала, Индии, Тибета и Индокитая, а почти весь 1899 год прожил на островах Пасхи. Активные поиски мистера Тайпера, проведенные по факту его пропажи, оказались безрезультатными, и все его состояние было разделено между дальними родственниками, резидентами Нью-Йорка.

Представленный ниже дневник был обнаружен среди развалин большого загородного дома в окрестностях города Аттика, штат Нью-Йорк; дом этот пользовался необычайно дурной славой задолго до того, как сделался заброшенным. Здание было очень старым – значительно старее всех прочих в округе – и являлось родовым поместьем странного и нелюдимого семейства ван дер Хайлей, переселившегося в 1746 году из Олбани при таинственных обстоятельствах, связанных с подозрениями в ворожбе. Время его постройки – вероятно, около 1760-х годов.

О происхождении ван дер Хайлей почти ничего не известно. С соседями они не общались, прислугу не приглашали (у них работали привезенные из Африки негры, едва говорившие по-английски); образование дети ван дер Хайлей получали либо на дому, либо в европейских учебных заведениях. Те из членов этой семьи, кто, покинув родовое гнездо, переселялся в другие места, вскоре пропадали из виду, успев до того снискать себе дурную славу оккультного или еще более порицаемого толка.

Поблизости от старой усадьбы постепенно возникла и разрослась деревня Хоразин, населенная поначалу индейцами, а затем скваттерами из окрестностей. Об этом месте этнографы написали несколько научных работ – их неизменно привлекало странное смешение расовых типов среди населения деревни. Сразу за деревней высится крутой холм – его видно из дома ван дер Хайлей; на вершине холма кольцом стоят загадочные древние камни, которые всегда внушали индейцам чероки страх и отвращение. Происхождение и назначение камней до сих пор не уточнены, однако археологические и климатологические данные свидетельствуют об их невероятной древности. Начиная примерно с 1795 года из рассказов первопроходцев и следовавших за ними поселенцев удавалось узнать о странных криках и песнопениях, доносившихся в разное время года то из деревни, то из усадьбы, то от холма с вертикально стоявшими глыбами. Вполне можно предположить, что эта активность прекратилась около 1872 года, когда семейство ван дер Хайлей вместе со слугами внезапно исчезло – единовременно и в полном составе.

С той поры дом стоял в запустении; когда же последующие владельцы и любопытные приезжие пытались поселиться или остановиться в нем, с ними случались всевозможные несчастья: три необъяснимые смерти, пять исчезновений и четыре случая внезапного помешательства. Дом, деревня и окружавшие их угодья перешли во владение штата и ушли с молотка ввиду отсутствия разыскиваемых наследников рода ван дер Хайль. С 1890 года новые владельцы – Чарльз Шилдс, ныне покойный, и его сын Оскар Шилдс, из Буффало, – забросили имение, предупредив, впрочем, население о том, что место лучше не посещать без их ведома.

Насколько известно, за последние сорок лет к дому приближались главным образом исследователи оккультных явлений, офицеры полиции, репортеры и иностранцы, в числе которых был таинственный азиат, происходивший, возможно, из Кохинхины[38]; позднее, в 1903 году, он появился здесь вновь, начисто лишенный памяти и страшно обезображенный, – это событие наделало много шума в газетах.

Дневник мистера Тайпера имеет размеры 6 × 3½ дюйма, листы из плотной бумаги, необычайно прочный переплет изготовлен из тонкого металлического листа. Он был найден у одного из нищих жителей Хоразина шестнадцатого ноября 1935 года полицейским, посланным для расследования слухов о саморазрушении заброшенного имения ван дер Хайлей. Дом в самом деле рухнул по причине почтенного возраста и полной ветхости в сильную грозу в ночь на двенадцатое ноября. Не уцелело ни фрагмента стены или фундамента, и несколько недель к руинам было невозможно приблизиться. Селянин, человек очевидно индейских кровей, указал, что обнаружил книгу в развалинах дома, на месте бывшей гостиной второго этажа.

Из уцелевших обломков здания весьма малая часть поддается идентификации, хотя практически полностью сохранился огромный сводчатый подвал, сложенный из кирпича; в нем были найдены несколько загадочных предметов. Старинная железная дверь, ведущая вниз, была вырвана вместе с петлями и причудливо переплетенным, необычайно крепким замком, продолжавшим удерживать створки. Стены подвального помещения были покрыты грубо вырезанными на кирпиче иероглифами, которые до сих пор не удалось расшифровать. Другой странной находкой была большая круглая брешь в одной из стен, наглухо заблокированная обломком, сместившимся в результате проседания фундамента. Однако самой необычной из всех находок была зловонная, вязкая масса угольного оттенка, покрывавшая каменные плиты основания подвала; волнистая полоса субстанции, приблизительно в ярд шириной, обрывалась у загадочного круглого отверстия. Рабочие, раскапывавшие подвал, сообщали, что в нем стоял запах «как в неубранном питомнике змей в зоопарке».

Дневник, который, по-видимому, писался исключительно для освещения изысканий касательно тайн поместья ван дер Хайлей, проводившихся пропавшим мистером Тайпером, графологическая экспертиза признала подлинным. Ближе к концу записи демонстрируют симптомы возраставшего нервного напряжения автора и местами становятся практически неразборчивыми. Жители селения Хоразин, чья неразвитость и молчаливость ставят в тупик всех изучающих регион и его секреты, не признают, что помнят мистера Тайпера, в отличие от других опрометчивых посетителей загадочного дома.

Текст дневника приведен здесь дословно и без комментариев. Читателю предлагается самому сделать вывод о том, как толковать данные записи – и о чем, кроме вероятного умопомешательства автора, они могут свидетельствовать. Следует заметить, однако, что генеалогические свидетельства подтверждают предположение покойного мистера Тайпера относительно имени Эдриан Слейт.

ДНЕВНИК

17 апреля 1908 года

Прибыл на место около шести вечера, едва успев до начала грозы. Весь путь от Аттики пришлось проделать пешком, поскольку никто не согласился одолжить мне лошадь или упряжку, а машину водить я не умею. Здесь, на месте, все гораздо ужаснее, чем я ожидал, и грядущее страшит меня, хотя разгадать эту тайну хочется нестерпимо. Вскоре наступит ночь – я имею в виду Вальпургиеву ночь, шабаш ведьм, – а после того случая в Уэльсе я знаю, чего мне ждать. Что бы ни произошло, я не дрогну. Мои действия всегда направляло одно смутное, не до конца осознаваемое стремление: всю жизнь я посвятил разгадыванию жутких мистических тайн. Сюда я явился именно за этим и теперь готов к любым, даже самым роковым поворотам судьбы.

Когда я добрался до места, уже совсем стемнело, но до полного захода солнца было еще далеко. Впервые в жизни видел столь плотные и тяжелые грозовые тучи; не полыхай время от времени молния, я бы непременно сбился с дороги. Ближайшая деревушка оставила тяжелое впечатление – тамошние жители по умственному развитию близки к идиотам: один из них ни с того ни с сего поприветствовал меня, будто старого знакомого. Ландшафт практически неразличим в густых сумерках; буроватая растительность обильно покрывает небольшую болотистую долину, окруженную чахлыми деревцами со зловеще изогнутыми голыми ветками. За деревней виден мрачный холм, на его вершине кольцом установлены огромные валуны; в центре кольца возвышается осколок скалы. Несомненно, это и есть то самое чудовищное доисторическое сооружение, о котором упоминал В., когда я беседовал с ним в Н. во время эсбата[39].

Дом огромен, окружен со всех сторон парком, заросшим странного вида шиповником, – мне с трудом удалось продраться сквозь его заросли. Моему взору открылось невероятно старое и ветхое строение – в первое мгновение я даже хотел было повернуть обратно и не входить в него вовсе. Архитектура фасада вызывает болезненное отвращение; удивительно, как до сих пор эта громада не распалась на части. Дом деревянный; хотя первоначальные очертания погребены под более поздними наслоениями флигелей, пристроенных в разные годы, думаю, что основу сооружения составляет старинный колониальный особняк в чисто английском стиле. Возможно, предпочтение дерева камню объясняется стесненностью в средствах, хотя, если мне не изменяет память, жена Дирка ван дер Хайля происходила из зажиточного Салема – отец ее, Аваддон Кори, пользовался в тех краях дурной славой. У дома я заметил небольшое крыльцо с навесом и поспешил укрыться там до того, как разразилась буря. Ураган был жутчайший: кругом не видать ни зги, ливень как из ведра, гром и молнии такие, словно настал конец света, а ветер трепал мой плащ так, словно отрастил когти.

Так как входная дверь оказалась незаперта, я включил электрический фонарик и вошел внутрь. Пыль толстым слоем укрывала пол и мебель, запах – как в заплесневелой гробнице. Сразу за дверью начинается просторная прихожая; справа, закругляясь, уходит вверх лестница. Я пробрался наверх и расположился в комнате, выходившей окнами на фасад здания. Она полностью меблирована, хотя почти все убранство изъедено жучком. Я делаю эти записи в восемь вечера, после холодного ужина, приготовленного на скорую руку из моих походных запасов. Впредь провизию мне будут доставлять жители деревни, но пока они отказываются подходить ближе полуразрушенных парковых ворот. Возникает ощущение, что я здесь уже был, – довольно неприятное, поскорее бы от него отделаться…

Позже

Чувствую, что в доме присутствует нечто, и не в единственном числе. Одно из этих существ явно относится ко мне враждебно – это какая-то злая воля, которая стремится во что бы то ни стало взять надо мною верх. Но я ни на миг не должен уступать – надо собрать все силы и сопротивляться. Тварь отвратительна и исполнена зла, и она, безусловно, имеет нечеловеческую природу. Вероятно, ее направляют темные силы, замкнутые вне Земли, в пространствах вне времени и вселенной. Она довлеет надо мной как башня, как могучий колосс, подтверждая все сказанное в текстах Акло. Явственно ощущая непомерность ее размеров, я не могу понять, каким образом столь гигантское тело вмещается в комнаты обычного дома… впрочем, видимой глазом массы как таковой не существует. О настоящем возрасте этой твари боюсь даже строить догадки.

18 апреля

Ночью почти не спал. В три часа пополуночи по всей округе поднялся странный ветер – сперва тихий и как бы вкрадчивый, он усиливался до тех пор, пока дом не стал сотрясаться, словно во время тайфуна. Я спустился проверить дверь, и тут темнота стала в буквальном смысле осязаемой. Не успел я встать на первую ступень, как меня что-то сильно толкнуло сзади, – ветер, скажет скептик, однако могу поклясться: обернувшись, я увидел смутные очертания гигантской черной лапы. Я устоял на ногах, благополучно спустился вниз и запер на тяжелый засов опасно разболтавшуюся дверь.

Собирался отложить осмотр дома до рассвета, но теперь уж не мог заснуть и, гонимый одновременно страхом и любопытством, решил не тянуть. Вооружившись ярким фонарем, пробрался в большую гостиную на южной стороне дома, где, как я полагал, расположена фамильная галерея. Так оно и оказалось – об этом говорил В.; об этом же, похоже, я узнал еще раньше из какого-то другого незапамятного источника. Некоторые портреты до того почернели, покрылись плесенью и запылились, что на них ничего или почти ничего нельзя разобрать; но на портретах, сохранившихся в чуть лучшем состоянии, я отчетливо увидел лица членов отвратительного семейного клана ван дер Хайлей; некоторые из них кажутся смутно знакомыми, но кому именно они принадлежат, я так и не вспомнил.

Яснее прочих проступала жуткая физиономия Йориса – дьявольского отродья, которое в 1773 году произвела на свет младшая дочь самого Дирка. Вполне узнавались зеленые глаза и полузмеиные черты. Каждый раз, когда я выключал фонарик, лицо будто светилось в темноте, и мне даже показалось, что оно испускает слабую зеленоватую ауру само по себе. Чем дольше я смотрел, тем более зловещий эффект оно производило, и вскоре я предпочел отвернуться – а ну как привидится, что портрет подмигивает мне или что-то еще похуже!

Но тот, к кому я оборотился, оказался еще хуже. Длинное, суровое лицо, маленькие, близко посаженные глаза и свиноподобные черты сразу определили его, пускай художник и стремился придать ему как можно более пристойный вид. Вот кого В. поминал не иначе как полушепотом! Когда я в ужасе уставился на него, мне показалось, что в глазах этого беса засверкали красноватые огоньки, а фон портрета на миг сменился странным, инаковым пейзажем, где под грязно-желтым небом раскинулась торфянистая пустошь, лишенная какой бы то ни было растительности, кроме чахлого терновника. Опасаясь за свой рассудок, я опрометью кинулся из проклятой галереи наверх, в очищенный от пыли угол, где обустроил свою временную резиденцию.

Позже

Решил обследовать при свете дня некоторые пристройки. Заблудиться я не боялся, ибо мои следы были четко видны в глубокой, по щиколотку, пыли, а при необходимости можно было найти и другие ориентиры. Странно, но я легко и быстро запомнил все хитросплетения флигелей и коридоров. Прошел до конца длинного вытянутого северного крыла дома и уткнулся в запертую дверь; поднатужившись, открыл ее. За ней оказалась крохотная комнатка, забитая мебелью; обшивка стен там сильно изъедена червями. За гнилым деревянным покрытием внешней стены я узрел черное пространство и узкий потайной ход, ведущий вниз, в черные подполы. Это крутой наклонный тоннель или спуск, без перил и ступеней, – спуск абсолютно неизвестного назначения. Над камином я увидел потемневшую от времени и сырости картину; при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это портрет девушки в платье конца восемнадцатого века. Лицо отличается классической красотой, но выражение до того коварное и исступленное… второго такого не доводилось мне видеть! Не просто алчность или жестокость отразились в нем – из изящных влекущих черт, как из-под маски, проглядывает нечто глубинно отталкивающее, выходящее за рамки людского понимания. Я всматривался в портрет, и мне казалось, будто художник – или же медленный процесс плесневения и порчи – придал кипенно-белому лику гнусно-зеленый оттенок и прорисовал на коже едва уловимые следы ихтиоза[40].

Позже я поднялся на чердак, где нашел несколько сундуков со странными книгами – многие из них выглядят совершенно чужеродно (это касается и букв, и самих книг как таковых).

19 апреля

Теперь я уверен, что здесь незримо присутствует кто-то еще, хотя в пыли остаются только мои собственные следы. Вчера вырубил проем в зарослях шиповника, чтобы быстрее добираться до ворот парка, где жители деревни оставляют мне провиант, – а сегодня утром все заросло опять. Это очень странно, тем более что в шиповнике только начинают бродить весенние соки. Вновь тревожит ощущение, что рядом находится нечто гигантское, едва умещающееся в доме, причем оно здесь явно не одно. Теперь я знаю, что третье заклинание Акло – его я вычитал вчера в книге с чердака – делает этих существ видимыми и осязаемыми. Будущее покажет, решусь ли я на подобную материализацию. Риск слишком велик.

Ночью в темных углах комнат и коридоров стал замечать тенеобразные лики, фигуры – они настолько отвратительны и отталкивающи, что не решаюсь их даже описать. Здесь, безусловно, есть какая-то связь с той огромной рукой, которая пыталась столкнуть меня с лестницы позапрошлой ночью. Или всё это – проделки разыгравшегося воображения? То, что я ищу, будет иметь совсем иной вид… Я вновь видел руку – то одну, то вместе с другой ей подобной – и твердо решил не обращать внимания на эти и прочие фантомы.

Сегодня сразу после полудня впервые обследовал подвал. Спускаться пришлось по стремянке, найденной в кладовой: деревянная лестница, ведущая вниз, вся сгнила. Подвал сплошь покрыт азотистыми отложениями, а от всего, что хранилось там, остались только пригоршни праха. В дальнем конце есть узкий ход – он, видимо, расположен под северным крылом, там, где я набрел на запертую комнатку; ход заканчивается массивной кирпичной стеной с железной дверью. И стена, и дверь свидетельствуют о наличии дополнительных подземных помещений и, судя по некоторым признакам, относятся к восемнадцатому веку; они – ровесники самых последних по времени пристроек, сделанных, безусловно, еще до Революции[41]. Замо́к, думаю, старше всех прочих металлических деталей; на нем оттиснуты некие символы, расшифровать которые я не могу.

В. ничего не говорил об этом погребе, а между тем он внушает большее беспокойство, чем всё увиденное прежде, ибо всякий раз, когда я приближаюсь к нему, чья-то неодолимая воля заставляет меня прислушиваться. За все время моего пребывания в этом зловещем доме здесь ни разу еще не раздавалось никаких посторонних звуков. Покидая подвал, я сильно пожалел об отсутствии нормальной лестницы – подъем по приставной казался мучительно медленным. Спускаться в этот погреб больше не хочется, но меня так и подмывает сходить туда ночью – если, конечно, я намерен узнать то, ради чего, собственно, и приехал в эти места.

20 апреля

Я испытал глубочайший ужас – и понял, что это еще не предел. Ночью мною вновь овладело искушение, и в самый глухой час я вновь спустился, захватив с собой фонарик, в этот адский погреб и осторожно пробрался между грудами трухи к страшной кирпичной стене и запертой двери. Стараясь ступать как можно тише и воздерживаясь от спасительных заклинаний, я с безумным напряжением вслушивался в окружавшую темноту.

Наконец моего слуха достигли звуки, исходившие из-за железной двери: глухие удары и бормотание, словно гигантская ночная тварь ворочалась внутри. Затем – жуткий шорох, как если бы огромная змея волочила тело по каменному полу. Парализованный страхом, я глядел на массивный ржавый замок и на загадочные чуждые иероглифы, выгравированные на нем. Расшифровать эти знаки я не мог; нечто смутно монгольское в характере их начертания намекало на кощунственную и неописуемую древность. Порой мне начинало казаться, что они разгораются зеленоватым сиянием.

Я повернулся, собираясь бежать, и тут увидел перед собой титанические черные лапы – их огромные когти словно вытягивались на глазах; чем дольше я на них смотрел, тем более материальными они казались. Они тянулись ко мне из зловещей темноты погреба, а за ними смутно виднелись чешуйчатые запястья, и растущая злобная воля направляла их ужасные нашаривающие движения. Затем я услышал позади новую очередь приглушенных ударов, которые, казалось, эхом отскакивали от невидимых стен – будто гром вдалеке. Движимый этим еще бо́льшим страхом, я направился к темным лапам со своим фонариком – и увидел, как они растворились, отступив перед полной силой электрического луча. Я помчался вверх по лестнице, зажав фонарик в зубах; только в своем «штабе» на верхних этажах я почувствовал себя в относительной безопасности.

Стараюсь не думать об участи, ожидающей меня в конце. Я пришел сюда как следопыт, но теперь знаю: здесь выслеживают меня. Однако уйти отсюда я не смогу при всем желании. Нынче утром пытался сходить к воротам за провизией и обнаружил, что кустарник крепко-накрепко переплелся на моем пути. И так было везде – позади дома и со всех его сторон. Местами коричневые колючие побеги разрослись поразительно высоко и образовали прочную, как сталь, ограду, не давая мне выйти. Жители деревни явно связаны со всей этой дьявольщиной. Вернувшись в дом, обнаружил в передней свой провиант, но как продукты попали сюда – ума не приложу. Жаль, что перед тем подмел здесь пол. Надо вновь набросать пыли и посмотреть, какие следы останутся.

Днем рассматривал книги в просторной темной библиотеке в дальнем конце первого этажа, и у меня появились определенные подозрения, о которых страшусь даже обмолвиться. Я никогда прежде не видел ни «Пнакотикских манускриптов», ни «Элтдаунских черепков[42]» и никогда не пришел бы сюда, если бы знал, что представляют собой эти свидетельства истории. Теперь уже, наверное, поздно – до шабаша осталось всего десять дней. Именно для этой жуткой ночи меня и приберегают.

21 апреля

Снова осматривал портреты. Под некоторыми есть подписи; подпись под изображением женщины со злым лицом, написанным около двух столетий назад, сильно озадачила меня: Трейнтье ван дер Хайль-Слейт. Почти уверен, что встречал фамилию Слейт раньше, в связи с чем-то крайне важным. Тогда она не нагоняла на меня такого ужаса, как сейчас. Придется поломать голову, чтобы вспомнить…

Глаза на портретах преследуют меня. Кажется, что они выразительнее фона и сверкают из-под слоя пыли и плесени… Чешуйчатые и оплывшие лица ведьм и колдунов, заключенные в темных рамках, сверлят меня вгоняющими в дрожь взглядами, а на серых подложках портретов проявляются десятки других лукавых физиономий. У всех заметны общие семейные черты, и то, что в них является человеческим, более пугает, чем звериное. Хотел бы я, чтоб они меньше напоминали мне другие лица – лица, которые я знал в прошлом! Они были проклятым родом, и Корнелий Лейденский был худшим из них. Именно он сломал печать после того, как его отец разыскал другой ключ… Уверен, В. знает только часть ужасной правды, так что я неподготовлен и беззащитен. Интересно, кем были предки старого Клэса: то, что он учинил в 1591 году, никогда бы не случилось без злого наследия поколений… Или тут было постороннее вмешательство? Задумался я и о сонме потомков этого чудовищного рода: должно быть, они, рассеянные по миру, ожидают получения общего для всех страшного наследства… Непременно нужно вспомнить, где мне попадалась на глаза эта фамилия – Слейт.

Очень хочется знать наверняка, что эти портреты никогда не покинут своих рам. Вот уже несколько часов кряду передо мной мелькают и исчезают призраки наподобие тех лап, смутных фигур и лиц, однако эти новые призраки – точные двойники некоторых старинных портретов. Почему-то ни разу не удалось видеть портрет и дублирующий его призрак одновременно; всякий раз или оказывается, что один из них недостаточно освещен, или же призрак и портрет находятся в разных помещениях.

Возможно, как я и надеялся, эти видения – всего лишь игра ума; но теперь у меня есть сомнения на сей счет. Иные из фантомов – женщины, причем той же дьявольской красы, что и девушка, чей портрет я нашел над камином в запертой комнатке. Другие призраки не похожи ни на одно из виденных мною здесь лиц, однако я чувствую, что именно их обличья скрыты под слоем плесени и копоти на тех картинах, разглядеть которые мне не удалось. Я отчаянно боюсь, что кто-то из них уже близок к материализации в плотной или наполовину плотной материи, и эта их ничем не подкрепленная для моей памяти узнаваемость только больше донимает меня.

Есть одна женщина, которая своими чарами превосходит всех остальных. Она красива, как яркий медоцвет, растущий на краю адской бездны. Когда смотрю прямо на нее, она исчезает – чтобы проявиться позже. У ее лица зеленоватый оттенок, и время от времени кажется, что на гладкой текстуре ее кожи проступают очаги сквамозности[43]. Кто же она? Дух незнакомки, что жила в запертой комнате более века назад?

В передней для меня опять оставили снедь – видимо, так будет и впредь. Я вымел туда много пыли со всего дома, надеясь позже обнаружить следы, но к утру прихожая оказалась тщательно убрана неведомо чьими стараниями.

22 апреля

Сегодня сделал ужасное открытие. Еще раз обследовал чердак и обнаружил резной ларь – очевидно, сработанный в Голландии, – полный колдовских книг и манускриптов. Все они необычайно древние, такие мне здесь еще не попадались. Среди них греческий перевод «Некрономикона», нормандско-французская «Книга Эйбона» и первоиздание “De Vermis Mysteriis” Людвига Принна. Хуже их всех оказалась старинная книга в кожаном переплете, писанная на вульгарной латыни странным, неразборчивым почерком Клэса ван дер Хайля – похоже, дневник, который он вел с 1560-го по 1580 год. Я расстегнул почерневшую серебряную застежку и раскрыл пожелтевшие листы – изнутри выпорхнул цветной рисунок монструозного существа вроде цефалопода, клюворотого и многорукого, с желтыми очами и некими отвратно-человекообразными чертами в облике.

Я никогда прежде не видел столь отвратительной и кошмарной формы. На передних и задних лапах, а также на головных придатках зверя располагались причудливо загнутые когти, живо напомнившие мне об огромных темных призраках, тянувших ко мне лапы по всему дому. Демон находился на огромном троноподобном пьедестале, покрытом неизвестными иероглифами, несколько напоминавшими китайские. Образ вверг меня в такой глубокий и пронзительный испуг, что я попросту не поверил, будто подобное творение может принадлежать какой-то одной цивилизации и эпохе, напротив: эта тварь как будто вобрала в себя злую энергию, скопленную на протяжении множества прошлых и будущих тысячелетий. Казалось, что темные идеограммы на ее пьедестале переполнены соками собственной болезненной жизни и готовы сползти со страниц манускрипта и обрушиться со всей яростью на читающего его. Ключ к их разгадке лежал за пределами моих знаний, однако я понимал, что отнюдь неспроста демон и постамент запечатлены с такой дьявольской точностью. Изучая хитросплетения символов, я все отчетливее замечал безусловное сходство со знаками на том проклятом замке в подвале. Рисунок я оставил на чердаке, ибо не сомкнул бы глаз, имея подле себя такое.

Весь день и вечер читал рукопись старца Клэса ван дер Хайля. То, что я узнал, очернит и наполнит ужасом все последующие дни моей жизни, сколько бы их ни осталось. Передо мной проходили картины сотворения нашего мира и многих других, куда более древних миров. Я узнал о городе Шамбала, построенном лемурийцами пятьдесят миллионов лет назад; огражденный барьерами психической силы, он и поныне стоит нетронутый посреди восточной пустыни. Я узнал о «Книге Дзиан», первые шесть глав которой были созданы до появления Земли, – она была древней уже тогда, когда лорды Венеры пересекли космос на своих кораблях, чтобы принести цивилизацию на нашу планету. И еще я впервые увидел на бумаге то слово, которое произносили только шепотом и которое сам я знал более близким и жутким образом: избегаемую и внушающую страх лексему Йан-Хо.

Иногда приходилось прерываться: некоторые места не поддавались пониманию без пояснений. Постепенно по ряду намеков я догадался, что старик Клэс не решился поместить все свои знания в одной книге и распределил их по двум. Но одну такую книгу не понять без другой, а посему я намерен найти вторую, если только она лежит где-то здесь, в этом проклятом доме. Пусть я нахожусь в нем на положении пленника – меня еще не покинула извечная тяга к неведомому, и я намерен как можно глубже проникнуть в суть мироздания, пока не встречу конец.

23 апреля

Все утро искал вторую часть дневника и около полудня нашел-таки в столе в запертой комнате. Как и первая часть, она была написана Клэсом ван дер Хайлем на вульгарной латыни; похоже, она представляет собой разрозненные заметки, относящиеся к тем или иным местам первой части. Пролистав находку, я сразу же обнаружил упоминания Йан-Хо – этого скрытого от людских глаз города[44], хранящего тайны, коим многие миллионы лет. Наряду с многажды повторяющимся названием города текст пестрел грубо воспроизведенными иероглифами, сходными с теми, что я видел на зарисованном постаменте демона. Держа находку в руках, я поднялся по скрипучим ступеням на чердак, полный паутины и страхов.

Когда я попытался открыть дверь на чердак, ее заклинило – да так, как никогда не бывало раньше. Упрямо сопротивлялась она всем попыткам открыть ее; когда дверь наконец поддалась, у меня возникло отчетливое ощущение, что некая колоссальная незримая форма вдруг перестала держать ее с обратной стороны – и упорхнула на нематериальных, но слышимо хлопающих крыльях. Жуткий рисунок находился не на том месте, где я его оставил. Использовав шифр из другой книги, я очень скоро понял, что он вовсе не служит прямым путем к разгадке; это всего лишь зацепка – ключ к тайне, слишком черной, чтобы ее держать на свету. И нужны часы – или даже дни – чтобы дешифровать ужасное послание.

Есть ли у меня это время? Все чаще перед глазами мелькают те черные руки-миражи, и теперь они будто бы даже больше, чем в самые первые свои появления. Никогда, похоже, не отпустят меня эти смутные, нечеловеческие присутствия, слишком быстрые и объемные, чтобы зрение могло их объять. Время от времени гротескные, мимолетные лица и формы, а также материализующиеся портретные двойники возникают передо мной, то и дело смущая и запутывая.

Поистине, есть дикие первобытные тайны земли – их лучше бросить неизведанными и нераскрытыми; ужасные тайны, не имеющие ничего общего с человеком, черные истины, доступные его познанию только ценой потери мира и здравомыслия. Эти истины навсегда делают знающего их чужаком среди себе подобных и заставляют его скитаться в одиночестве по миру.

Точно так же сущи ужасные пережитки вещей, более древних и могущественных, чем человек; вещей, которые кощунственно протянулись из древности в настоящее время, для них всяко не предназначенное; глубоко спящие и еще глубже спрятанные по забытым далям и подземным криптам реликты вне законов разума и причинно-следственных связей, готовые быть разбуженными богохульниками, которые узнают их темные запретные знаки и выведают забытые пароли.

24 апреля

Весь день изучал на чердаке рисунок и шифр к нему. На закате слышал странные звуки – таких прежде не было, идут они, похоже, откуда-то издалека. Прислушавшись, понял, что исходят они со стороны подозрительного крутого холма с кругом вертикально стоящих камней на вершине; он расположен за деревней, на некотором расстоянии к северу от дома. Говорят, от дома к холму и древнему кромлеху[45] на вершине некогда вела тропинка, и я предполагал, что в свое время у ван дер Хайлей было немало поводов пользоваться ею; однако до сих пор я об этом особо не задумывался. Новые звуки похожи на пронзительный дудочный свист с весьма неприятной шипящей нотой – если это и музыка, то точно не для земных ушей. Звуки доносились очень слабо и вскоре стихли, но сам факт их появления заставил меня задуматься – именно в сторону холма уходило длинное северное крыло дома с потайным тоннелем и запертым кирпичным погребом под ним, нет ли здесь какой-то взаимосвязи, которая пока что мне не очевидна?

25 апреля

Обнаружил новую интересную деталь, касающуюся моего заключения в этом доме. Из любопытства прошел к холму – оказалось, что шиповник расступается передо мной, но только в этом направлении. Там есть еще одни полуразрушенные ворота, а среди кустов можно заметить следы старой тропинки. Шиповник растет всюду вокруг холма и частично на склоне, однако на самой вершине, возле вертикальных камней, – только мхи и чахлая трава. Взобрался на холм и провел на нем несколько часов, отметив странный ветер, который, видимо, всегда овевает эти уродливые монолиты и порой будто шепчет что-то таинственное и непонятное, хотя и довольно отчетливо.

Те камни ни по цвету, ни на ощупь совершенно не похожи на что-либо виденное мной раньше. Они не коричневые и не серые – скорее, грязно-желтые с переходом в зеленый; еще они способны отчасти менять свой цвет, подобно кожному покрову хамелеона. Странно, но внешне они похожи на чешуйчатое змеиное тело, а на ощупь неописуемо омерзительны – холодные и влажные, точно жаба или какая-либо рептилия. Возле центрального каменного столба есть окруженное камнями углубление – его назначение мне пока непонятно; возможно, это вход в какой-то давно заваленный колодец или тоннель. Когда я пытался спуститься с холма, направляясь не в сторону дома, то шиповник, как и прежде, преграждал мне путь, однако дорога к дому неизменно оставалась доступной.

26 апреля

Снова сходил на холм. Сегодня вечером шепот ветра слышался гораздо отчетливее; сердитое шипение почти переходило в настоящую речь – глуховато звучавшую, гортанную, с отзвуками дудки, которую я слышал позавчера. После захода солнца на горизонте блеснула вспышка весенней грозы, сопровождаемая почти тотчас же рокочущим гулом в поблекшем небе. Это совпадение сильно встревожило меня: я не мог избавиться от ощущения, что сквозь раскаты грома мне слышатся гортанная дьявольская речь, стенания и злобный хохот. Неужто я начинаю терять рассудок? Или же мое недозволенное любопытство разбудило неведомых чудовищ, дремавших в этом помраченном краю? Совсем скоро наступит Вальпургиева ночь, и что же меня тогда ждет?

27 апреля

Наконец-то мои чаяния осуществятся! Независимо от того, будут ли востребованы моя жизнь, дух или тело, я пройду врата! Прогресс в расшифровке важнейших иероглифов на картине продвигался медленно, но сегодня днем я наткнулся на последнюю подсказку. К вечеру я постиг их значение – и оно применимо лишь одним путем к вещам, с коими я столкнулся.

Под этим домом, погребенный в неуточненном месте, находится позабытый Великий Древний, который укажет мне врата для прохода и снабдит меня утраченными знаками и словами, необходимыми для обряда. Как долго Он пролежал тут погребенным – не забытый разве что теми, кто возводил монолиты на холме, и теми, кто позже отыскал это место и построил этот дом, – не смею и предположить. Несомненно, именно ради Него Хендрик ван дер Хайль прибыл сюда, в Новую Голландию[46], в 1638 году. Миру людей Он неведом, о нем испуганным шепотом говорили лишь те немногие, кто смог обнаружить разгадку, и те, к кому она перешла по наследству. Никто из смертных еще не видел Его – разве что канувшие в небытие колдуны, ранее населявшие этот дом, смогли копнуть глубже?..

Поняв символы, я овладел Семью Канувшими Иконами Ужаса и, кроме того, уразумел неизъяснимые Слова Страха. Теперь, дабы замкнуть круг, мне нужно изречь Заклинание, которое претворит забытого Древнего – Стража Древних Ворот. Я не перестаю дивиться Заклинанию: оно состоит из странных гортанных звуков и сонма дисгармонично звучащих шипящих согласных, оно не похоже по звуку ни на один из известных мне языков, и даже во всей «Книге Эйбона» не сыскать подобного. На закате поднявшись на холм, испробовал прочесть Заклинание вслух; маленький вихрь поднялся у самых моих ног, крутясь-вертясь, будто какая-то живая миниатюрная тварь, полная злобы, а где-то за горизонтом прокатился смутный, зловещий рокот. Он похож на рев зверя мезозойской эры – той заветной поры, когда по миру бродили первобытные ужасы, а в Валузии[47] формировалась культура змеелюдей.

Возможно, я неправильно произношу чужеродные слоги, или же великое Претворение должно произойти только в Вальпургиеву ночь – ведь именно до этого чудовищного шабаша ведьм и держат меня здесь темные силы.

Сегодня утром вдруг показалось, будто я вспомнил, где прежде встречал проклятую фамилию Слейт, – и сердце сдавил страх узнавания.

28 апреля

Сегодня над каменным кругом на холме то и дело появлялись и зависали темные, мрачные тучи. Я и прежде не раз замечал подобное, но сейчас очертания и расположение воспринимаются по-новому. Форма туч причудливо изменилась, они стали похожи на змей и – что удивительно! – на теневые привидения, обитающие в доме. Тучи кружат над древним кромлехом – они ходят хмуро, будто и впрямь обладают злой энергией и преследуют какую-то определенную цель. Я абсолютно уверен, что это из них доносятся злобные монотонные звуки. Покружившись четверть часа, тучи медленно и беспорядочно уплывают – всякий раз на восток, – словно расстроившее ряды войско. Возможно, это и есть те самые дьявольские силы, о которых знал еще Соломон, – те гигантские черные существа, имя которым легион и от чьей поступи содрогается земля?

Разучиваю формулу Заклинания, которое пробудит Безымянное Существо; странный испуг охватывает меня каждый раз, когда я произношу незнакомые слова. Сопоставляя все найденное и прочитанное, я прихожу к выводу: единственное место, где может покоиться Существо, – за железной дверью в подвал. По всей вероятности, за ней открывается тайный ход, ведущий в Домен Древних. Самая безудержная фантазия бессильна предложить облик хранителей, неусыпно – век за веком – таящихся за запертой дверью, питаемых неизвестной пищей. Прежние обитатели дома, вызвавшие их из внутренних пределов Земли, знали их чересчур хорошо, что и подтверждают оставленные ими жуткие портреты и дневники.

Больше всего меня угнетает несовершенство Заклинания. Оно лишь вызывает, но не дает никакой власти над Древним. Разумеется, существуют общепринятые печати и пассы, но помогут ли они против такого Существа? Так или иначе, искушение слишком велико, чтобы считаться с опасностью, и даже пожелай я отступиться – неведомая сила все равно велит мне двинуться дальше. И все ж замок в подвале слишком прочен, чтобы взломать его. Несомненно, ключ хранится где-то поблизости, но до шабаша почти не остается времени. Немедленно приступаю к тщательным поискам. Надеюсь, мне хватит мужества отпереть ту дверь… кто знает, что по-настоящему ждет за ней.

Позже

Последние пару суток я избегал подвала, но сегодня ближе к вечеру снова спустился туда. Он поначалу встретил меня полной тишиной, но через пять минут за железной дверью снова послышались угрожающие шаги и бормотание. На этот раз они были громче и куда страшнее, чем ранее, а скользящий звук, сообщавший о присутствии чего-то крупного и змееподобного, перешел в скрип туго сведенных вместе, напряженных витков – как если бы тварь, собравшись гармошкой, силилась выбить дверь и добраться туда, где я стоял. Когда шумы усилились и стали звучать всё более зловеще и угрожающе, сквозь них начали пробиваться те адские и неопознаваемые отзвуки, которые я слышал во время моего второго посещения подвала, – похожие на далекое эхо грома из-под высоких сводов. Однако теперь их громкость возросла во сто крат, а тембр наполнился новыми и ужасающими обертонами – такими, что не под силу любой звериной гортани. Еще раз я спрашиваю себя: достаточно ли я смел, чтобы отомкнуть замок и встретить натиск того, что таится за дверью?

29 апреля

Ключ найден. Разыскал его днем в запертой комнате – лежал под ворохом истлевшего белья в ящике старинного письменного стола, словно его там поспешно пытались спрятать. Был завернут в ветхую газету за 31 октября 1872 года, под которой была еще одна облатка – по-моему, сушеная кожа какого-то неизвестного пресмыкающегося, – вся в надписях на вульгарной латыни, сделанных тем же неразборчивым почерком, что и в найденных мною дневниках. Как я и предполагал, замок и ключ оказались гораздо древнее самого погреба. Старый Клэс ван дер Хайль приготовил их для чего-то такого, что собирался сделать сам или поручить потомкам; а за сколько веков или тысячелетий до его рождения они созданы – подсчету не подлежит. Вот что было написано на куске кожи.

Таинства неизбывных и чуждых Древних, чьи слова несут весть о том неведомом, что было до явления человека – о том, что ведать смертному не должно, – я никогда не разоблачу. В дальнем краю без края и дали, во граде стовековом Йан-Хо, побывал я во плоти – единственный из рода людского. Там я обрел и унес с собой то, что с радостью потерял бы, понеже теперь оное невозможно. Я узнал, как связать воедино то, что лучше было бы не связывать, и как извлечь из недр земных Того, кого разумнее было бы не будить и не извлекать. То, что послано следовать за мной, не упокоится, покуда я, или кто после меня, не откроет и не претворит того, что должно быть открыто и претворено.

Не освободиться мне впредь от того, что пробудил я и увлек за собой, ибо так сказано в «Книге Сокрытого». То, что я жаждал обрясть, обвило меня всем своим гнусным существом, и, если моей жизни не хватит, чтобы исполнить наказ, будет оно поступать так с моими потомками, яко рожденными, так и не родившимися, – до той поры, покуда свое не возымеет. Странными могут быть их сделки, непотребным – содействие, которое они потребуют себе пред концом грядущим. В земли неведомые и туманные до́лжно отправиться ищущим, и для внешних Стражей надлежит построить обиталище.

Се есть ключ к замку, данному мне в неизбывном и заповедном городе Йан-Хо; этот замок либо я, либо кто из моего колена должен установить будет на преддверие Тому, Кого Надобно Обрясть. И пусть Владыки Йаддита поддержат меня – или кого еще – в час, когда надобно будет сомкнуть замком оным створки или повернуть в замке оном ключ.

Таким было послание, содержание которого показалось мне удивительно знакомым. Сейчас, когда пишу эти строки, ключ лежит на столе передо мной. Со смешанным чувством страха и непонятного восторга я пытаюсь подобрать слова, чтобы описать его. Как и замок, он отлит из того же неизвестного металла зеленоватого цвета; оттенок его вернее всего сравнить с позеленевшей от времени медью. Замысловатый, непривычный вид бородки не оставляет сомнений относительно замка, который отмыкает этот ключ. Ручка стилизована под фантастическую, нечеловеческую фигуру, точные очертания и изначальный облик которой теперь уже не определить.

Когда я беру этот ключ в руки, даже ненадолго, то чувствую, что холодный металл живет неземной, дьявольской жизнью: в нем что-то бьется и пульсирует, но слишком слабо – просто так не распознать. Под фигурой выгравирована стершаяся за многие века надпись, выполненная все теми же колдовскими, похожими на азиатские, иероглифами – мне они уже хорошо знакомы. Я прочитал только первые слова – «сокрыто мщение мое», – а затем текст становится вовсе неразборчивым. Роковое совпадение по времени: сегодня я нашел ключ, а завтра ночью наступает чертова суббота. Но вот что удивительно: среди всех этих страшных ожиданий меня все больше и больше тревожит фамилия Слейт. И почему я должен бояться того, что она окажется как-то связана с семейством ван дер Хайль?

Канун Вальпургиевой ночи – 30 апреля

Час пробил. Вчера вечером я вышел на улицу и увидел на небе зловещее зеленоватое сияние – все тот же отвратительный змеиный свет, который проступал в глазах и под кожей на портретах в галерее, на чудовищном замке и ключе, в жутких каменных кругах на пике холма и где-то в самых потаенных уголках моего сознания. Слышался резкий, свистящий шепот, похожий на завывания ветра вокруг зловещего кромлеха. Из холодного эфира что-то громко твердит мне: «Подходит время». Это дурной знак, но мне смешны собственные страхи. Разве не на моей стороне мощные чары и Семь Канувших Икон Ужаса – такие силы, что способны всяческую тварь из этого мира и миров внешних подчинить и заставить себе кланяться? Ни к чему колебаться.

Небо необычайно потемнело, словно перед ужасной бурей – еще сильнее той, которая разразилась в мой первый вечер здесь, почти две недели назад. Со стороны деревни (а до нее чуть меньше мили) доносится странный, необычный ропот. Как я и предполагал, вся местная голытьба посвящена в тайну шабаша ведьм и ждет его начала на вершине холма. В доме сгущаются тени. Ключ лежит передо мной и мерцает в темноте зеленоватым светом. В подвал я пока не спускался: лучше повременить, чтобы все эти звуки – шорохи, ропот, приглушенные раскаты далекого грома, гулкие шаги – не лишили меня присутствия духа перед тем, как я открою роковую дверь.

С чем я столкнусь и что мне предстоит сделать – об этом у меня есть только очень смутное представление. Меня ожидает что-то в самом погребе – или же придется углубиться в подземелье? Я еще не все понимаю… и не все стремлюсь понять, несмотря на растущее, необъяснимое и очень неприятное ощущение, что я некогда уже был знаком со страшным домом. Взять хотя бы тот ход, что ведет из запертой комнатки куда-то вниз. Мне кажется, я знаю, почему крыло дома, где расположен погреб, направлено в сторону холма.

6 часов вечера

Из выходящих на север окон могу видеть вершину холма, и на ней – жителей деревни. Похоже, те не замечают близящейся бури, продолжая копать возле большого центрального каменного столба. По-моему, они трудятся как раз там, где находится обрамленное камнями углубление вроде входа в давно заваленный тоннель. Что же будет дальше? В какой мере эти люди соблюдают древние ритуалы, связанные с шабашем ведьм в Вальпургиеву ночь? Ключ жутко сияет, и это уже точно не кажется мне. Решусь ли я употребить его так, как надлежит?

Еще один факт сильно встревожил меня: лихорадочно просматривая книги и короба с фамильными документами в библиотеке, я вдруг наткнулся на более полный вариант имени, столь терзавшего мою память последнее время: Тринтия, жена Эдриана Слейта.

И это имя – Эдриан – подводит меня к тому, чтобы вспомнить все.

Полночь

Ужас выпущен на волю, но я не должен поддаваться слабости. Дьявольски, неистово разразилась буря, и молния трижды ударила в холм, а эти безобразные деревенские жители по-прежнему сгрудились в пределах каменной ограды кромлеха. Могу видеть их, поскольку вспышки молний почти непрерывны.

Силуэты больших, поставленных вертикально камней зловеще вырисовываются на горизонте, источая тусклый зеленоватый свет, отчего их видно даже тогда, когда нет молний. Раскаты грома глушат, и чудится, будто что-то отвечает им невесть откуда. Пока я писал эти строки, язычники на пике холма принялись петь, завывать и что-то выкрикивать, убого репетируя древний ритуал. Дождь льет как из ведра, но они, не обращая внимания, прыгают и визжат в каком-то дьявольском исступлении: «Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза и ее Легион Младых!»

Однако страшнее всего сейчас в доме. Даже находясь на втором этаже, я слышу в подвале гулкие шаги, бормотание, шуршание, приглушенные раскаты далекого грома в том самом погребе. Они мешают мне вспомнить кое-что – имя Эдриана Слейта странным эхом отдается в моем мозгу. Зять Дирка ван дер Хайля – и его дочь, внучка старого Дирка и правнучка Аваддона Кори…

Позже

Господи, вспомнил наконец, где видел это имя. Вспомнил – и дрожу. Все пропало…

Левой рукой судорожно сжимаю ключ, и он теплеет. Порой что-то непонятное бьется и пульсирует в нем до того отчетливо, что я почти чувствую, как сталь оживает и шевелится. Ключ попал сюда из Йан-Хо для чудовищных дел, а ужасный долг их свершения теперь на мне – я слишком поздно понял, что малая толика крови ван дер Хайлей, смешавшись с кровью Слейтов, досталась моим предкам и течет теперь в моих жилах. Остатки мужества покидают меня; нет уже и прежнего любопытства. Я знаю, точно знаю, какая кошмарная бездна уготована мне за этой железной дверью. А если Клэс ван дер Хайль действительно был одним из моих предков – неужели его неслыханный грех должен искупить я?

Но я не хочу – клянусь, не хочу!..

(Дальше почерк становится менее разборчивым)

Слишком поздно – уже не сбегу – спасения нет – черные лапы материализуются – вот-вот сволокут вниз, в подвал…

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом совместно с Уильямом Ламли в октябре 1935 г. и опубликован в феврале 1938 г. в журнале “Weird Tales”. Сохранившийся черновик Ламли свидетельствует о том, что Лавкрафт оставил лишь несколько общих положений сюжета и полностью переписал весь текст.