Вы просите меня объяснить, почему я боюсь сквозняков, почему дрожу больше других, входя в выстуженную комнату, и чувствую тошноту и отвращение, когда вечерний холод проползает сквозь марево мягкого осеннего дня. Некоторые говорят, что я реагирую на холод так же, как другие – на неприятный запах, и я готов подписаться под каждым их словом. Что я сделаю сейчас, так это поведаю о самых мерзких обстоятельствах, с которыми когда-либо сталкивался, и дам вам судить, годятся ли они на объяснение моей причуды – или нет.

Ошибочно полагать, что ужас неразрывно связан с мраком, тишиной и одиночеством. Я был застигнут им в ярком свете полудня, когда за окном шумел город, а я сидел в своей захудалой съемной комнате, по соседству с еще двумя мужчинами и хозяйкой. Весной 1923 года я устроился на скучную и невыгодную журнальную работу в Нью-Йорке; даже весьма умеренная арендная плата оказалась мне не по карману, и я начал переходить из одного дешевого пансиона в другой в поисках уголка, совмещающего сносную санитарию, низкую цену и наличие мебели. Варианты отбраковывались один за другим, но какое-то время спустя я нашел этот дом на Западной Четырнадцатой улице – он хотя бы вызывал меньшее отвращение в сравнении с другими.

Это был четырехэтажный особняк из коричневого камня, построенный, по-видимому, в конце сороковых годов, отделанный деревом и мрамором, чье увядшее великолепие вкупе с остатками роскоши свидетельствовало о достаточно знатном прошлом. Комнаты в нем оказались просторные, с высокими потолками – загляденье, не будь этих ужасных обоев, насквозь пропахших грибком и дурной стряпней, и до безобразия безвкусной лепнины. С другой стороны, полы отличались сравнительной чистотой, постельное белье перестилали по графику, а горячая вода была не такой уж холодной и не особенно часто пропадала из крана. В общем, я счел это жилье вполне подходящим местом для ожидания лучших времен.

Домовладелица, не особо следившая за собой и потому едва ли не бороду отрастившая испанка по имени Эрреро, не досаждала мне сплетнями или упреками насчет того, что я у себя слишком поздно выключаю свет, – и я в спокойствии жил в маленькой комнате на третьем этаже, с дверью в холл. Соседи оказались людьми предельно необщительными и тихими – о подобном я прежде мог лишь мечтать; почти все они были испанцами – более-менее воспитанными, с приемлемыми манерами. Единственное, что вызывало раздражение, – шум транспорта на проезжей части под окном.

Я жил в доме Эрреро уже третью неделю, когда произошел первый чудной инцидент. Однажды вечером, около восьми, я услышал шлепанье по полу, доносившееся от соседей сверху, и внезапно осознал, что уже некоторое время ощущаю резкий запах аммиака. Подняв глаза, я увидел, что с потолка в одном из углов капает: сырое пятно расплылось на штукатурке, изрядно покоробив ее. Решив, что чем быстрее сообщу о проблеме, тем скорее ее исправят, я пошел в подвал, чтобы известить хозяйку. Та заверила меня, что с неудобством вот-вот разберутся.

– До-октар Муньез! – кричала она, спешно поднимаясь впереди меня по лестнице. – Всегда разл’ьивает свои пузырьки – ищет, ищет все время что-то, да только нич’ьего ему не помогает. Такая дикая у него хворь – каждый д’ьень принимает пахучие ванны, и никак не поправится до конца. Все хлопоч’ьет с пузырьками, бутылками, механ’ьизмами, но пациентов давно не прин’ьимает. Когда-то был важный человек, мой папа в Барселоне слышал о нем, недавно вот вправил руку сант’ьехнику – раз, и готово. Но на улицу больше не выход’ьит – только на крышу, и мой чико Эстебан приносит ему еду, питье, лекарства и всякие пузырьки. Трат’ьить нашатырь, чтобы всегда держать себя в холоде – так странно!

Миссис Эрреро взошла по лестнице на четвертый этаж, а я вернулся в свою комнату. Нашатырный спирт перестал капать, и когда я затер пролитое и открыл окно для проветривания, то услыхал тяжелые шаги хозяйки над собой. От доктора Муньеза я никогда ничего не слышал, за исключением механических звуков, будто идущих от бензомотора или устройства на его основе. Ступал он, надо думать, еле-еле – или весил очень мало.

На мгновение я задумался, в чем может заключаться странное недомогание этого человека. Не является ли его упорный отказ от посторонней помощи какой-то причудой? Вообще, как только человек с недюжинным умом приходит в этот мир, причуды волочатся за ним сворой назойливых поклонниц.

Я, возможно, никогда бы не узнал доктора Муньеза поближе, если бы не сердечный приступ, случившийся со мной однажды утром, когда я сидел за бумагами в своей комнате. Врачи уже предупреждали меня о крайней опасности подобных состояний, и я знал, что нельзя терять ни минуты. Вспомнив слова хозяйки о помощи, оказанной сантехнику, я не без труда поднялся наверх и слабо постучал в дверь квартиры, располагавшейся прямо надо мной. На стук отозвался странно звучавший голос, говоривший на практически безупречном английском; меня спросили, кто я и что мне здесь нужно. Когда формальности были улажены, дверь распахнулась – но не та, у которой я выжидательно стоял, а вторая, что была подальше.

Меня сразу же окутал хлынувший наружу холод, хотя день выдался одним из самых знойных за весь июнь, и я вздрогнул, переступая порог большой квартиры, выглядевшей чересчур богато на фоне общей заурядности пансиона. Раскладная кушетка, днем служившая диваном, мебель красного дерева, роскошные драпировки, старые картины и книжные полки – все это скорее напоминало кабинет джентльмена, чем спальню в пансионе. Теперь я увидел, что комната надо мной – «маленькая», как охарактеризовала ее миссис Эрреро, «и забитая машинами и пробирками» – служила доктору всего-навсего лабораторией; основным же жилым помещением выступали просторные смежные покои с личной ванной. Доктор Муньез безусловно обладал вкусом и достатком, не исключена была и какая-то благородная кровь; словом, он оказался гораздо интереснее, чем я предполагал.

Этот невысокий, но изящно сложенный человек был одет так тщательно, словно готовился выйти в свет. Его благородный, с властным, но нисколько не высокомерным выражением лик украшала седая борода – пышная, но коротко подстриженная. За старомодным пенсне доктора я увидел большие темные глаза; его крупный нос придавал некий мавританский оттенок в общем-то типично кельтиберской[36] внешности. Густые подстриженные волосы, над которыми явно потрудился парикмахер, были изящно разделены пробором. Да, все в его облике говорило о высоком уме, знатном происхождении и безупречном воспитании.

Тем не менее, увидев доктора Муньеза, представшего передо мной в потоке холодного воздуха, я почувствовал необъяснимое отвращение. Возможно, причиной послужили ярко-красный цвет лица доктора и холодность его прикосновения? Но эти вещи были простительны, учитывая его нездоровье. Скорее всего, меня напрягал сам сквозняк: откуда взяться столь сильному морозу в такой жаркий день? В этом было что-то ненормальное, а отклонения от нормы нередко вызывают отвращение, недоверие и страх.

Впрочем, скоро я сменил гнев на милость, ибо чрезвычайное мастерство странного врача сразу же проявилось, несмотря на ледяной холод и дрожь его бледных рук. С первого взгляда поняв, что нужно делать, Муньез справился со всем со сноровкой гуру, попутно заверяя меня своим великолепно поставленным, пускай и глухим, обесцвеченным до странности голосом, что он, доктор медицинских наук Муньез, – злейший из всех врагов смерти. Он рассказал, что истратил все состояние и растерял старые связи из-за продолжающегося всю его жизнь небывалого медицинского опыта, ставящего целью остановить процессы умирания. Что-то от доброжелательного фанатика, казалось, было в нем. Прослушивая ритм моего сердца и смешивая лекарства, принесенные из маленькой лабораторной комнаты, он продолжал говорить: очевидно, доктор был рад встретить образованного человека в унылой обстановке нашего пансиона и был тронут моей непривычной манерой изъясняться; воспоминания о лучших днях нахлынули на него.

Он говорил и говорил, и постепенно я совершенно успокоился; смущало только, что доктор будто бы совсем не прерывался на вдохи и выдохи: в плавно текущих фразах не было никаких пауз. Муньез всяко старался отвлечь меня от безрадостных мыслей о приступе и от боли в груди подробным рассказом о личных взглядах на медицину, о поставленных им в разное время экспериментах и выдвинутых им теориях. Он уверял, что сердечная слабость не столь страшна, как принято считать, ибо разум и воля главенствуют над органической функцией тела, и что при определенных условиях человеческий организм способен сохранять жизнеспособность вопреки тяжелым повреждениям – и даже вопреки отсутствию отдельных жизненно важных органов.

– Я мог бы, – сказал Муньез, вероятно в шутку, – научить вас жить – или хотя бы поддерживать в стабильном состоянии определенного рода сознательное бытие – и вовсе без сердца.

Сам доктор страдал от болезней, требовавших от него постоянно находиться при низких температурах. Продолжительное перегревание вполне могло стать для него роковым, и низкая температура в его жилище – порядка восьми – десяти градусов Цельсия – поддерживалась при помощи аммиачной холодильной установки. Постукивание бензинового компрессора этого холодильника я и слышал иногда из своей комнаты.

Оправившись от последствий приступа в удивительно короткий срок, я покинул ту стылую, овеянную сквозняками комнату преданным поклонником одаренного отшельника. После этого я часто навещал его – завернувшись в пальто, чтобы не замерзнуть, – и слушал, как он рассказывает о секретных экспериментах и их пугающих результатах. Меня всегда интересовали необычные и удивительно древние тома на его полках. Могу добавить, что в конце концов я почти навсегда излечился от своей болезни благодаря его умелой помощи. Похоже, Муньез не презирал заклинания Средневековья, ибо считал, что в этих загадочных формулах заключены мощные психологические стимулы, которые, может статься, оказывают особое воздействие на нервную систему так называемых «магов». Я был тронут его рассказом о пожилом докторе Торресе из Валенсии, который поделился с ним своими ранними наработками во время тяжелой болезни, перенесенной моим соседом восемнадцать лет назад (от нее и брало начало его нынешнее нездоровье). Не успел тот почтенный практик спасти Муньеза, как сам пал жертвой зловещего врага, с которым бился, – сильнейший стресс в конце концов сокрушил его. Доктор Муньез намекнул, не вдаваясь в подробности, что методы Торреса были весьма нестандартны и подразумевали такие вмешательства, которые не приветствовались пожилыми консервативными приверженцами Панацеи.

Шли недели, и я с сожалением заметил, что мой новый друг действительно медленно, но верно сдает физически, как и предполагала миссис Эрреро. Бледность проступала на его лице все сильнее, голос становился глухим и невнятным, движения – рассогласованными. Ум и воля доктора Муньеза порой утрачивали пластичность и напор, и об этой печальной перемене он, казалось, ни в коей мере не подозревал. Мало-помалу выражение его лица и темы его бесед настолько изменились, что ко мне вернулась толика того беспричинного отвращения, которое я испытал при первом взгляде на доктора.

За ним стали заметны новые причуды: он пристрастился к экзотическим специям и египетским благовониям, отчего апартаменты доктора пропахли совсем как погребальные залы какого-нибудь фараона в Долине Царей. Вместе с тем потребность Муньеза в холоде все росла. Я помог ему установить новый компрессор, а доктор усовершенствовал привод холодильной машины, что позволило остужать жилье сперва до четырех градусов Цельсия, а впоследствии и до отметок ниже нуля. (Естественно, ни ванную, ни лабораторию мы не простужали до такого уровня, чтобы не превратилась в лед вода и не испортились реагенты.) В итоге сосед доктора Муньеза стал жаловаться, что от смежной двери идет слишком уж сильный холод, и пришлось задрапировать проход тяжелой шерстяной шторой.

Я замечал, что моего нового друга терзает острый, болезненный, растущий с каждым днем страх. Он часто заводил разговоры о смерти, но любые упоминания о похоронах и прочих подобных ритуалах вызывали у него глухой смех. Его общество все сильнее тяготило меня, и все же, благодарный за лечение, я не мог бросить Муньеза одного, оставить его на попечение людей абсолютно равнодушных. Почти каждый день я прибирался в квартире доктора и заботился о его нуждах; специально для этой цели я приобрел теплую зимнюю куртку. Покупки за него тоже делал я; названия многих химических веществ, заказываемых им, приводили провизоров в замешательство.

Нарастающая и необъяснимая атмосфера паники воцарилась около его покоев. Весь дом, как я уже сказал, пропитался затхлым запахом, но дух в его комнате был еще хуже – и это несмотря на все специи и благовония, а также едкие химикаты от непрекращавшихся теперь ванн, которые доктор Муньез принимал без сторонней помощи. Я чувствовал, что все это каким-то образом связано с его недугом, и невольно содрогался при одной лишь мысли о том, в чем этот недуг может заключаться. При упоминании имени Муньеза миссис Эрреро всегда осеняла себя крестным знамением. Теперь она полностью переложила на меня бремя ухода за ним, запретив своему сыну Эстебану бегать по поручениям доктора. В то же время, стоило мне раз заикнуться о том, чтобы пригласить какого-нибудь врача со стороны, как несчастный страдалец впал в такую ярость, какую его чахлый организм только мог позволить. Хоть он и явно опасался физических последствий сильных эмоций, его воля к жизни, казалось, не только не ослабла, но даже усилилась, и он категорически отказывался проводить много времени в постели. Утомленность от недомогания сменилась вспышкой пламенной целеустремленности, так что доктор, казалось, не желал сдаваться на милость демону смерти даже сейчас, когда этот древний враг крепко взял его в полон. И прежде Муньез относился к процедуре приема пищи как к досадной, хотя и любопытной формальности, но теперь фактически совсем перестал есть; казалось, только воля к жизни удерживала его от полного краха.

Вскоре у доктора вошло в привычку писать ужасно длинные письма, которые он затем тщательно запечатывал и сопровождал предписаниями относительно того, кому мне следовало отправить их после его смерти. В большинстве своем эти люди проживали где-то в Ост-Индии, но среди них странным образом оказался также один некогда известный французский врач, которого окружал целый сонм диких домыслов и подозрений – разве не считался он теперь мертвым? Так получилось, что я оставил все эти послания недоставленными и, не вскрыв ни одно из них, позже предал огню.

Внешность и голос доктора Муньеза с каждым днем все более тревожили меня, а его поведение становилось все более эксцентричным и даже невыносимым. Как-то в сентябре он довел электрика, вызванного починить настенный светильник, до эпилептического приступа. Доктор, правда, сам же и предоставил несчастному необходимое и, надо признать, весьма эффективное лекарство, а позже постарался сделать так, чтобы все выглядело случайностью, – но пострадавший потом сам рассказал мне, как все было. По сути, он даже и не понял, как именно все произошло: увидев, что Муньез сверлит его долгим взглядом, он вдруг испытал сокрушительный ужас, помутивший рассудок напрочь. Такого с ним не случалось даже на фронтах Первой мировой, которую этот человек прошел.

Чудовищная развязка грянула в середине октября. Ближе к ночи, где-то в одиннадцать вечера, насос аммиачной холодильной установки вышел из строя на целых три часа. Доктор Муньез вызвал меня, остервенело стуча древком швабры по полу, и я, применив весь свой небогатый багаж знаний о механике, попытался устранить поломку. Хозяин квартиры на все лады проклинал свет, причем настолько безжизненным и ломающимся голосом, что я даже не берусь его описать. Однако мои неумелые потуги оказались бесполезны; когда я привел механика из соседнего круглосуточного гаража, мы узнали: придется ждать утра, когда откроются магазины и можно будет купить новый поршень на замену. Ярость и ужас умирающего отшельника, выросшие до гротескных размеров, казалось, могли разрушить то, что осталось от его слабеющего тела; сильный спазм заставил его с болезненным криком закрыть лицо руками и броситься в ванную. Наружу он выбрел вслепую, в тугой полумаске из бинтов, и с тех пор я никогда больше не видел его глаз.

В квартире доктора стало заметно теплее, и где-то в пять утра он снова отправился в ванную, попросив меня принести весь лед, который только удастся добыть в окрестных круглосуточных аптеках и кафетериях. Вернувшись из своего суматошного путешествия и свалив кульки и пакеты у закрытой двери ванной, я услышал доносившиеся оттуда всплески воды и произносимые низким голосом полумольбы-полуприказы:

– Больше! Нужно больше!..

Наконец настал очередной знойный день. Один за другим открывались магазины. Я попросил Эстебана либо помочь мне в поисках новых партий льда, либо раздобыть где-нибудь требовавшийся поршень, однако, проинструктированный мамашей, мальчишка наотрез отказался помогать. В итоге я подрядил молодую чумазую нищенку с угла Восьмой авеню носить в квартиру лед из одной известной мне мелкооптовой лавки, с чьим хозяином был немного знаком, а сам отправился на поиски требуемого поршня для помпы и мастеров, способных его установить. Поиски безмерно затянулись, и я разъярился не меньше моего врача-затворника, глядя, как утекают бесплодно часы. Я обзвонил, похоже, добрую сотню номеров из телефонного справочника; вслепую бросался то по одному, то по другому адресу, ныряя в метро и садясь на попутки, не утруждаясь даже перекусить. Где-то к полудню на запрос о детали откликнулся склад снабжения далеко в центре города, и примерно в полвторого я вернулся в дом на Западной Четырнадцатой со всем необходимым оборудованием и в сопровождении двух механиков. Я предпринял все от меня зависящее – и искренне надеялся, что не опоздал.

Кромешный ужас, однако, опередил меня. В доме царило смятение, в гомоне взбудораженных жильцов различался сиплый бас молившегося мужчины. Дух дьявольщины витал в воздухе, жильцы нервно перебирали бусины четок, а из-под дверей доктора расползался смрад. Неожиданно из покоев Муньеза с пронзительным криком выбежала та нанятая мной бродяжка. Она бросила дверь открытой; кто-то аккуратно притянул ее изнутри и запер. Ни звука из апартаментов, впрочем, не доносилось – если не считать шлепков о пол срывавшихся неизвестно с чего тяжелых капель какой-то жидкости.

Кратко посовещавшись с миссис Эрреро и механиками, я поборол глодавший душу страх и предложил взломать дверь, но хозяйка нашла способ повернуть ключ снаружи с помощью какого-то проволочного устройства. Мы же заблаговременно распахнули двери всех квартир на лестничной площадке и открыли все окна. Прикрыв носы платками, мы с трепетом вторглись в роковые покои на южной стороне, залитые сиянием теплого послеполуденного солнца.

Что-то вроде темного, скользкого следа вело от открытой двери ванной к двери в холл, а оттуда – к письменному столу, где натекла смердящая лужица. Там же, на столе, лежал сплошь измазанный чем-то осклизлым лист бумаги, где нетвердой рукой слепца выведены были при помощи карандаша несколько корявых строк. От стола след шел к кушетке, где обрывался окончательно. То, что лежало – точнее, некогда лежало – на ней, я описывать не возьмусь… но вот что я с дрожью разобрал на липнувшей к пальцам прощальной записке, прежде чем сжечь ее в пепельнице; вот что я прочел, пока хозяйка и пара механиков сбегали по лестнице вниз (их бессвязные показания остались в полицейских протоколах). Да, это болезненное откровение легко было принять за небыль – при свете солнца, в шуме машин с оживленной улицы, – но тогда я поверил каждому слову. Верю ли сейчас? Не знаю. Есть вещи, о которых лучше не думать подолгу, вот только с тех пор и запах аммиака, и сквозняки вгоняют меня в паническую дурноту.

Конец, гласило зловещее послание, уже здесь. Лед закончился – она посмотрела на меня, заглянув в ванную, и тут же, крича, убежала. Теплее с каждой минутой, и ткани не выдерживают. Вы помните, что я рассказывал о воле, нервах и сохранении тела после того, как органы перестали работать… это была хорошая теория, но до определенного предела. Наблюдалось постепенное ухудшение, которого я не предвидел. Доктор Торрес знал, но шок убил его. Он не мог вынести того, что ему пришлось сделать – хранить меня в странном темном месте, где он, следуя моим письменным указаниям, выхаживал меня, возвращая к жизни. Но ни один орган не заработал. Стоило все же пойти моим путем – путем искусственной консервации, – ибо, как видите, тогда, восемнадцать лет назад, я по-настоящему умер…

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ был написан Лавкрафтом в марте 1926 года (опубликован в 1928-м в журнале “Tales of Magic and Mystery”) во время пребывания в Нью-Йорке. В ту «крайне несчастливую» для себя пору он создал три рассказа, чье действие происходит в этом городе («Он», «Сквозняк» и «Кошмар в Ред-Хуке»; см. том «Зов Ктулху» из серии «Хроники Некрономикона»). В монографии «Лавкрафт, нью-йоркский отщепенец» критик и литературовед Дэвид Э. Шульц отмечает, что разительный контраст, который писатель ощущал между своим родным домом, полным реликвий любимой Новой Англии, и съемной квартирой в иммигрантском районе Ред-Хук, хоть и угнетал Лавкрафта психологически, но все же служил и своего рода источником вдохновения. Здание, являющееся основным местом действия рассказа, «списано» с таунхауса на Западной 14-й улице, 317, где Джордж Кирк, один из немногих нью-йоркских друзей Лавкрафта, недолгое время жил в 1925 году. Сердечный приступ главного героя напоминает факт из биографии другого нью-йоркского друга Лавкрафта: писателя Фрэнка Белнэпа Лонга, оставившего учебу в Нью-Йоркском университете из-за болезни сердца. Анемофобия героя – черта, свойственная уже самому Лавкрафту, которого друзья часто описывали как избыточно чувствительного к сквознякам. Шульц указывает также, что литературным прообразом «Сквозняка» является рассказ Эдгара По «Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром», в доказательство приводя тот факт, что во время написания рассказа Лавкрафт параллельно писал обзор творчества По для своего эссе «Сверхъестественный ужас в литературе».