Горгоны, гидры и химеры, страшные сказки о келено[28] и гарпиях могут быть плодом суеверного ума, но ведь все эти существа населяли его и раньше. Это транскрипты, прообразы – архетипы внутри нас самих, и они вечны. Как иначе могло так мощно воздействовать на нас все то, чему якобы совсем нет места в привычной реальности? Быть может, эти образы вызывают в нас естественный ужас в силу того, что их потенциальные воплощения кажутся способными причинить телесный вред? О, эта – меньшая из причин! Ужасы эти старше, они куда древнее, чем тело человека… Иными словами, они так же существовали бы, даже если бы этого тела не было. То, что рассматриваемый мною страх имеет чисто духовную природу, равно как и то, что становится он лишь сильнее и беспредметнее, отрываясь от приземленных понятий; то, что является нам уже в безгрешном младенчестве, – все это трудности, преодоление которых позволило бы приобщиться к сути нашего доземного бытия и окинуть мимолетным взглядом ту страну теней, что была до появления человека.

I

Когда путешественник в северо-центральном Массачусетсе ошибается развилкой на перепутье к Эйлсбери-Пайк, сразу за Динс-Корнерс, то попадает в любопытный пустынный край. Земля взбирается ввысь, а каменные стены, окаймленные порослью шиповника, все теснее и теснее жмутся к колеям пыльной извилистой дороги. Деревья там кажутся слишком большими, а дикие сорняки, ежевика и мятлик растут пышно, что нечасто встречается в населенных районах. В то же время засеянные поля выглядят необычайно редкими и бесплодными, а разобщенно стоящие тут и там дома все как один ветхие, убогие, допотопные. Трудно объяснить, почему боится путешественник спросить дорогу у одиноких согбенных фигур, выходящих на порог своих грустных жилищ или же бредущих по каменистым прогалинам. Фигуры эти до того молчаливы и скрытны, что кажется, будто на них лежит печать неприкасаемых – с такими лучше и вовсе дел не иметь.

Когда подъем дороги открывает вид на горы, вздымающиеся над густым лесом, чувство странной тревоги усиливается. Вершины у тех гор чересчур скругленные и симметричные, будто бы и не природой образованные, а как подумаешь чем или кем – так проберет холодок. Свет с неба порой с особенной ясностью вырисовывает причудливые круги высоких каменных столбов, которыми увенчаны те горные гряды. Путь иссекают ущелья и овраги непонятной глубины, а на грубые деревянные мосты не ступишь без опаски. Когда дорога снова устремляется в низину, справа и слева от нее встречаются вызывающие дрожь болота, особенно страшные в сумерки, когда поют невидимые полчища козодоев и бесчисленные светлячки танцуют под хриплое кваканье жаб. Тонкая сияющая линия верхнего течения Мискатоника странным образом напоминает змею, извиваясь меж подножий гор-куполов, – у тех куда более приметны лесистые склоны, нежели коронованные камнем верхушки. Эти стены из камня столь мрачны и круты, что невольно хочется держаться от них подальше, но нет, увы, дороги, которая увела бы в сторону.

За крытым мостом можно увидеть маленький поселок, приютившийся между ручьем и почти вертикальным склоном Круглой горы, и подивиться на плеяду гнилых двускатных крыш – пережитков самой старой в регионе архитектурной эпохи. Печально видеть, что большинство домов заброшены, разваливаются, а местная церковь со сбитым крестом стала приютом единственному на весь поселок неопрятному бакалейному магазину. По улицам гуляет такой смрад, будто помои и нечистоты копились веками. Словом, когда кишка крытого моста принимает путника в себя, исторгает она его уже напрочь лишенным душевного покоя, если не напуганным. А поделать-то и нечего – иного пути нет. Всегда приятно покинуть это гиблое место и пройти по узкой дороге вокруг подножия холмов и через равнину за ними, до самого Эйлсбери-Пайк. Там-то кто-нибудь и расскажет, что позади остался Данвич.

Посторонние в поселок лишний раз не захаживают, не сообщают о нем и дорожные указатели – все поснимали после одной истории из жуткого данвичского прошлого. Пейзажи в Данвиче, по привычным эстетическим канонам, более чем живописные, но притока художников или летних туристов нет. Два столетия назад, когда разговоры о ведьминской крови, поклонении сатане и странных обитателях леса не вызывали смеха, причины, по которым советовали этого места избегать, можно было счесть вескими. В наш век торжества разума – с тех пор как данвичский ужас 1928 года успешно замяли те, кто заботился о благополучии края, – люди сторонятся поселка без особого на то повода, сами не зная почему. Возможно, одна из причин (не распространяющаяся, впрочем, на неосведомленных приезжих) заключается в том, что нравы местных на редкость упадочны и низки, слишком далеко зашли они на пути регресса, столь свойственного многим захолустьям Новой Англии. Фактически жители того края – отдельная раса, в которой легко усмотреть умственное и физическое клеймо вырождения и кровосмешения. Средний уровень интеллекта местных досадно низок, в их анналах – сплошь пороки, замолчанные убийства, инцест и деяния почти неописуемой степени зверства и убожия. Старое дворянство в лице двух или трех семей, приехавших из Салема в 1692 году, смогло удержаться несколько выше общего уровня, но многие их отпрыски с позорной охотой влились в дурной котел, и от былого аристократизма остались лишь звучные фамилии наследников, мало отличных по внешнему виду и манерам от соседей-деревенщин. Кое-кто из семейств Уэйтли и Бишоп и поныне отсылает старших сыновей учиться в Гарвард и Мискатоник – лишь для того, чтобы больше никогда не увидеть; кому захочется добровольно вернуться к прогнившим двускатным крышам, пусть даже под ними и уродились многие поколения предков?

Никто, даже те, у кого на руках есть факты, касающиеся тех ужасных событий, не может наверняка сказать, что же такого случилось с Данвичем, хотя у старожилов свежа еще память о богопротивных обрядах и ритуальных индейских сборищах, когда из-за высей округлых гор являлись жуткие формы и тени и по всей округе звучали дикие, исступленные молитвы, а будто в ответ на них из-под земли неслись рокот и гул. В 1747 году отче Абия Ходли, почтивший визитом конгрегационалистскую церковь в Данвиче, произнес памятную проповедь о близком присутствии сатаны и его свиты. Вот что тогда отче изрек:

– Признаем же, что святотатства, творимые адской свитой демонов, известны слишком хорошо, чтобы отрицать их существование! Проклятые голоса Азазеля и Базраэля, Велиала и Вельзевула слышались из недр земных целой дюжине ныне здравствующих и заслуживающих доверия свидетелей. И не более полумесяца тому назад и сам я слыхал, явно и точно, разговор, каковой ведет нечисть в недрах холма за моим домом. Неслись из каверн шум и грохот, стоны, вой и шипенья – такие звуки тварям земным издать не под силу, а идут они, вестимо, оттуда, куда путь отворяет лишь черная ворожба: из врат, кои один диавол способен отворить!

Вскоре после этой пылкой проповеди мистер Ходли куда-то пропал. Но с текстом, отпечатанным в Спрингфилде, все еще можно ознакомиться. Год за годом из Данвича продолжали идти вести о шуме в горах – оный, к слову, до сих пор представляет собой загадку для геологов и прочих естествоиспытателей.

Другие предания повествуют о неприятных запахах, какие можно почувствовать вблизи венчающих холмы колец из каменных колонн, и о стремительных воздушных потоках, чей посвист слабо слышен в определенные часы из отдельных мест на дне больших ущелий… Третьи непременно рассудят о Хмельнике Дьявола – унылом, обдуваемом ветрами склоне холма, где нет ни деревца, ни кустика, ни травинки. Местный люд также до смерти боится несметных стай козодоев, громко кричащих теплыми ночами. Клянутся люди, что это не просто птицы, а психопомпы – духи, поджидающие души умирающих, чьи крики раздаются в унисон с тяжелым дыханием страдальцев. Если духам удается поймать на лету покидающую тело душу, они тотчас же мчат прочь, чирикая демоническим смехом, но если терпят неудачу, то мало-помалу затихают в разочарованном молчании.

Конечно же, все эти россказни – нелепые пережитки старых времен. Да и сам Данвич невероятно стар – куда как старше любого другого поселения в радиусе пятидесяти километров. К югу от поселка еще можно найти стены погреба и печную трубу древнего дома Бишопов, построенного до 1700 года, в то время как руины возведенной в 1806 году мельницы у водопада – самый «молодой» образец зодчества в тех краях. Промышленного расцвета тут будто и не случалось, не охватила Данвич и «фабричная лихорадка» девятнадцатого века. Старее прочих сооружений большие кольца грубо отесанных каменных колонн на вершинах холмов, но их чаще приписывают индейцам, нежели поселенцам. Залежи черепов и костей, найденные внутри этих кругов и вокруг большого камня, схожего формой со столом, что на Дозорном Холме, поддерживают распространенное мнение, что в таких местах некогда хоронили усопших индейцы-покамтаки. Впрочем, многие этнологи, не принимая во внимание абсурдную неправдоподобность своей версии, упорно настаивают, что покоятся там останки белых людей.

II

Именно в Данвиче, в большом полупустом фермерском доме, стоявшем у самой горы, в шести километрах от поселка и в двух с небольшим – от ближайшей усадьбы, в воскресенье, 2 февраля 1913 года, в 5 часов утра пришел в этот мир Вильбур Уэйтли. Дату запомнили так хорошо, потому что роды выпали на Сретение – праздник, традиционно отмечаемый в Данвиче под совсем другим названием, – и еще потому, что в ночь перед родами все собаки в округе захлебывались лаем, а с холмов доносился странный гул.

Меньшего внимания заслуживал тот факт, что мать младенца происходила из вырождающейся линии рода Уэйтли. Эта уродливая тридцатипятилетняя альбиноска всю жизнь прожила с полоумным отцом, который в молодые годы среди соседей прослыл колдуном. Лавиния Уэйтли никогда не была замужем, но положения своего нисколько не стыдилась – впрочем, к таким вещам в Данвиче относились без предосудительства. Она игнорировала сельские сплетни о личности предполагаемого отца – а о нем в Данвиче гадали так вольно, насколько хватало фантазии – и искренне гордилась сыном, чья смуглая физиономия с козлиным профилем разительно контрастировала с белой кожей и красноватыми глазами матери. Не раз и не два поминала Лавиния, что-де младенца ждет большое будущее и что подвластны ему будут совершенно «особые силы».

Ворожба Лавинии не удивляла окружающих: еще в детстве она бесстрашно бродила по окрестным холмам в одиночку, а дома зачитывалась ветхими отцовскими фолиантами, что составляли наследство двухсотлетнего рода Уэйтли. Она никогда не ходила в школу, но запросто держала в голове тысячи отрывков из произведений античных авторов, которыми пичкал ее отец. Уединенный дом на отшибе издавна внушал страх, и причиной тому была репутация старшего Уэйтли как колдуна, чья супруга странно и скоропостижно скончалась в пору двенадцатилетия Лавинии, – само собой, никто не хотел иметь с такими людьми дела. Росшая в одиночестве в столь необычной среде, Лавиния вволю предавалась диким, грандиозным мечтаниям и странным занятиям; у девочки было полно свободного времени еще и потому, что работы по дому, где давно отказались от порядка и чистоты, оставалось совсем немного. В ночь, когда родился Вильбур, были слышны ужасные крики женщины; их эхо заглушало даже звуки, доносившиеся из глубин холмов, и лай собак.

На рождение Вильбура повитуху звать не стали, и о его приходе в мир соседи узнали лишь через несколько дней, когда старый Уэйтли спустился по свежему снегу в деревню и повел с сидевшими в бакалейном магазине Осборна странные речи. Облик старика заметно переменился: еще недавно казавшийся провозвестником темных сил, внушающим страх, сейчас Уэйтли будто сам опасался чего-то и слегка витал в облаках. Но ведь старший Уэйтли был не из той породы людей, каких могло бы смутить или даже напугать рождение чада… Много лет спустя люди вспоминали слова старика, сказанные им тогда:

– Меня не касается, о чем будут судачить кругом, но ежели сынишка Лавинушки моей хоть каплю будет на своего зачинателя похож, вы и представить не можете, какая заварится тут каша. Не только ведь людей земля эта носит, а и еще кой-кто на нее захаживает. Дочка много читала, много такого знает, о чем вы, простачье, и гадать не смеете. Как мне видно, так супруг ее так же хорош, как и любой муж, которого можно найти по эту сторону от Эйлсбери, и если бы вы знали о холмах так же много, как я, то перестали бы лясы точить о венчании в церкви. И вот что я вам еще скажу: придет время – и тисы на Дозорном Холме услышат, как чадо Лавинии огласит имя отца своего с самой вершины!..

Единственными людьми, повидавшими Вильбура в первый месяц жизни, были дальний родич Захария Уэйтли – из числа тех наследников фамилии, что еще вели более-менее цивилизованный быт, – и гражданская жена Эрла Сойера, некая Мэйми Бишоп. Первый раз эта особа пришла в дом Лавинии из чистого любопытства и, судя по еще нескольким последующим визитам, а также по рассказам об увиденном, унять его так и не смогла. Захария же привел к Уэйтли пару коров породы «олдерни» – старик их купил у его сына Кертиса. Вплоть до самого рокового 1928-го семейство Уэйтли еще не раз пополняло поголовье скота, но сырой хлев при доме как стоял полупустым, так полупустым и оставался. Однажды селян настолько разобрало любопытство, что они взялись украдкой подсчитывать скотину, пасшуюся на опасно крутом склоне холма, начинавшегося сразу за старым домом. Взялись – да так и не насчитали больше десяти или двенадцати анемичных животных, казавшихся обескровленными. Очевидно, какая-то хворь – от негодного подножного корма или буйной плесени на бревенчатых стенах в хлеву – привела к падежу скота. На телах еще живых коров выделялись странные не то волдыри, не то свищи, смахивавшие немного на порезы; кое-кто из проявлявших к жизни Уэйтли интерес божился, что такие же есть и на шее у старого хозяина подворья, а также на снежно-бледном теле его неряхи-дочери.

В первую же весну после рождения малыша Лавиния вернулась к прогулкам в холмах, только теперь уже не одна, а со смуглым ребенком в несоразмерно длинных руках. В ту пору почти все селяне повидали Вильбура, в самом буквальном смысле росшего не по дням, а по часам. Скороспелость ребенка иначе как феноменальной назвать язык не поворачивался, ибо через каких-то три месяца жизни Вильбур походил на вполне развитого годовалого, никогда не плакал и был сдержан в проявлениях эмоций. Впрочем, даже при таких вводных народ в Данвиче изумился, когда к семи месяцам Вильбур сделал первые неуверенные шаги. Через месяц от неуверенности и следа не осталось.

Примерно в ту же пору, в канун Дня Всех Святых, в полночный час огромный костер заметили сложенным и запаленным на вершине Дозорного Холма – там, где среди могильных костей стоял древний камень, похожий на стол. Волна пересудов прокатилась по Данвичу, стоило Сайласу Бишопу – одному из относительно благополучных представителей фамилии – помянуть, что где-то за час до появления зарева он увидел, как Вильбур мчал вверх по склону холма впереди матери. Сайлас загонял отбившуюся от стада телку, но чуть не позабыл о ней, когда в тусклом свете пастушьей лампы быстро мелькнули два силуэта. Они почти бесшумно пересекли подлесок, и изумленному Сайласу померещилось, что оба бегуна были совершенно нагие.

– Хотя Вильбур, – позже добавил он, – Вильбур-то точно был в каком-то исподнем, ноги-то у него не от волос же такие черные были! Да и пояс там был чудной какой-то – по ветру бахрома так и развевалась…

После Дня Всех Святых Вильбур повадился ходить в люди в плотно подогнанной и наглухо застегнутой одежке. Малейший беспорядок в наряде вызывал у него раздражение, если не откровенную тревогу. Этот контраст между ним и его вечно неухоженными матерью и дедом был, по всеобщему мнению, необъясним – до тех пор, пока ужасный случай 1928 года не расставил все по местам.

В январе сельские кумушки разнесли новый слух о том, что «негритенок Лавинии» заговорил, а ведь ему исполнилось всего одиннадцать месяцев. Заговорил по-настоящему – не младенческим лепетом и, что еще страннее, без привычного местным акцента. Странное чадо не отличалось болтливостью, но если и молвило слово, то в его речи проявлялось нечто неуловимое, напрочь отсутствовавшее в разговорах селян. Голос звучал со странными интонациями, словно связки имели некий необычный изъян. Лицо Вильбура тоже с первого взгляда привлекало внимание. У него был слабый подбородок, совсем как у матери и деда, зато крупный и мясистый, преждевременно оформившийся нос придавал Вильбуру вид взрослого человека; выражение темных, практически черных глаз несло недетскую печать сверхъестественного ума. Красавцем отпрыска Лавинии никто не считал, ибо в грубых чертах лица, в смуглой коже с широкими порами, в чуть заостренных ушах просматривалось нечто звериное, не от мира людей. Ясное дело, селяне сторонились мальчишки и все свои догадки о странностях его роста строили вокруг колдовских штучек старшего Уэйтли, который в свое время, сидючи в кольце камней с огромным раскрытым талмудом в руках, воззвал: «Йог-Сотот!» – и холмы в округе заходили ходуном.

Собаки также страшно невзлюбили Вильбура и при всякой оказии норовили кинуться на него с остервенелым лаем.

III

Между тем старший Уэйтли продолжал закупать скот, хотя стадо его по-прежнему не прирастало. Кроме того, он повадился валить деревья и распиливать их на доски. Как позже выяснилось, глава семейства взялся за починку заброшенных помещений своей усадьбы. Задняя часть дома с типичной для здешних мест островерхой крышей вдавалась в скалистый склон холма; трех наименее развалившихся комнат первого этажа вполне хватало самому Уэйтли и его дочери. Сил старику, похоже, было не занимать, раз он в одиночку взялся за столь тяжелую работу, и, хотя он частенько бормотал себе что-то под нос, точно безумный, за трудами его явно стоял трезвый расчет. Старший Уэйтли начал плотничать сразу после рождения Вильбура, приведя в порядок одну из приусадебных сараюх, ошкурив все бревна и навесив на дверь новый прочный замок, и теперь, восстанавливая запущенный верхний этаж своего дома, демонстрировал мастерство и усердие. Странность поведения проявилась только тогда, когда глава семейства плотно забил досками все окна той части дома, которую решил вернуть к жизни, – хотя многие заявляли, что уже тот факт, что старший Уэйтли вообще занялся восстановлением дома, есть признак безумия. Менее неожиданным было то, что внизу старик оборудовал для своего внука комнату, которую иные посетители дома видели, хотя на заколоченный второй этаж никого не пустили. Покои для внука дед снабдил крепкими стеллажами до самого потолка; на них он потихоньку и в строгом порядке стал раскладывать все подпорченные древние книги и их части, прежде беспорядочно валявшиеся по углам.

– Мне они в свое время славно служили, – говорил старик, пытаясь склеить разорванную, покрытую старинным готическим шрифтом страницу при помощи клейстера, сваренного на ржавой кухонной плите, – но парнишке они явно понадобятся поболе, чем мне. Надобно, чтобы все они были в полном порядке, потому как учиться он будет только по ним.

Когда в сентябре 1914 года Вильбуру исполнился год и семь месяцев, он был ростом с четырехлетнего, в совершенстве владел речью и слыл невероятно умным собеседником. Он свободно ходил по полям и холмам, сопровождал Лавинию во всех ее вылазках. Дома Вильбур прилежно и увлеченно изучал странные гравюры и схемы в книгах деда, а долгими, тихими вечерами старик Уэйтли лично занимался образованием внука, задавая вопросы и поучая. К тому времени реставрация дома окончилась, и наблюдавшие за ней недоумевали, зачем одно из верхних окон превратили в сплошную дощатую дверцу. Это было окно в задней части восточного фронтона, близко к холму; никто не мог взять в толк, почему к нему пристроили что-то вроде мостика или сходней до самой земли. И еще одно событие заставило окружающих недоуменно пожимать плечами: первая подвергшаяся реновации постройка Уэйтли – ошкуренная сараюха, всегда до той поры запертая на замок, – теперь стояла открытой настежь. Дверь висела на разболтанных петлях, и, когда Эрл Сойер, приведший очередного бычка на продажу, сунулся в сарай, бедолагу едва не свалил с ног отвратный, чуждый смрад, напомнивший смутно о вони в кругах из каменных колонн на вершинах холмов. Ничто нормальное или привычное, по разумению Эрла, не могло и не должно было так вонять. Но, по правде говоря, дома и хозяйственные постройки жителей Данвича не благоухали никогда.

Последующие месяцы не были богаты на события, если не считать таковыми постепенное, но неуклонное усиление таинственных шумов где-то под землей, в недрах холмов. Накануне мая 1915 года случились подземные толчки, которые ощутили даже жители Эйлсбери, а на следующий День Всех Святых из-под земли неслись раскаты, подозрительно хорошо согласованные с полыханием костров – «кознями ихних Уэйтлиевых ведьм» – на вершине Дозорного Холма.

На четвертом году жизни Вильбур уже выглядел как десятилетний. Читал он жадно и самостоятельно, но говорил куда реже, чем раньше. Людям случалось слышать от него слова на незнакомом языке, да в таком поразительном ритме, что в жилах стыла кровь. В народе широко обсуждалось неприятие, которое питали к мальчишке собаки; против них у Вильбура было припасено оружие, и он им частенько пользовался, что не прибавляло ему любви среди селян, державших у себя верных косматых сторожей.

Редкие посетители дома Уэйтли все чаще заставали Лавинию на первом этаже одну. С перекрытого второго неслись непонятные крики и топот. Лавиния никогда не рассказывала, что делают там ее отец и сын, хотя однажды, когда торговец рыбой шутки ради дернул закрытую на замок дверь, ведущую к лестнице, женщина от страха побелела пуще естественной бледноты, став похожей на призрак. Торговец этот рассказал отиравшимся у магазина бездельникам, что, как ему помни́лось, по половицам сверху лупила копытом лошадь. Селяне вспомнили о дверце-окне со сходнями, о пропавшем незнамо куда скоте, о варварских ритуалах, проводившихся старшим Уэйтли в молодости, и о том, что собаки стали ненавидеть и бояться всего дома Уэйтли так же яростно, как ненавидели и боялись юного Вильбура лично.

В 1917 году грянула война, и сквайру Ксавьеру Уэйтли, председателю местной рекрутской комиссии, пришлось немало потрудиться, дабы покрыть квоту призывников из Данвича, пригодных хотя бы к отправке в тренировочный лагерь. Правительство, крайне обеспокоенное подобными признаками массового упадка в регионе, отправило нескольких офицеров и медэкспертов для расследования – дело, возможно, еще живо в цепкой памяти подписчиков новоанглийских газет. Именно шумиха вокруг расследования навела репортеров на след Уэйтли и толкнула Boston Globe и Arkham Advertiser на публикацию ярких воскресных историй о не по годам развитом юном Вильбуре, черной магии старого Уэйтли, полках со странными книгами, перекрытом втором этаже фермерской усадьбы, странностях округа в целом и «говорящих холмах». Вильбуру тогда было четыре с половиной года, но выглядел он на добрые пятнадцать – при грубой темной щетине, с ломким голосом.

Эрл Сойер сопроводил в дом Уэйтли две группы репортеров и обратил их внимание на странный смрад, который теперь, казалось, просачивался из заколоченных верхних комнат. Эрл отметил, что это был точно такой же запах, какой мужчина учуял в сарае, брошенном на произвол судьбы по окончании ремонта дома; такой же запах он вроде бы улавливал возле каменных кругов в горах.

Жители Данвича читали эти статьи по мере выхода и потешались над очевидными ляпами. Люди недоумевали также, почему писаки так много внимания уделили тому факту, что старший Уэйтли всегда уплачивал за свой скот золотыми монетами чрезвычайно старой чеканки. Странное семейство встречало непрошеных гостей с плохо скрываемой неприязнью, хотя спровадить их никто из Уэйтли не отваживался – страшились дальнейшей огласки, которую непременно бы вызвало яростное сопротивление или молчание.

IV

В последующее десятилетие летопись семьи Уэйтли вполне вписалась в ход жизни нездорового в целом данвичского общества, спокойно относившегося к странностям и осуждавшего лишь свальный грех в канун мая и День Всех Святых. Два раза в год Уэйтли жгли костры на вершине Дозорного Холма, и в это время горы «говорили» с большей силой и охотой. Странные же и зловещие вещи происходили в уединенном доме круглый год; со временем гости Уэйтли стали утверждать, что слышали странные звуки, доносившиеся с заколоченного верхнего этажа даже тогда, когда вся семья сидела внизу, и часто при этом задавались вопросом, быстро и безболезненно или, наоборот, долго и мучительно приносится в жертву корова или бычок. Ходили разговоры о жалобе в окружной комитет на живодерство, но дальше слов дело не пошло, ведь жители Данвича не стремились привлечь к своей вотчине внимание внешнего мира.

В 1923 году, когда Вильбуру исполнилось десять лет и его ум, голос, телосложение и бородатое лицо указывали на наступившую зрелость, на ферме возобновились строительные работы. По содержимому мусора соседи поняли, что Уэйтли разом снесли внутренние перегородки и пол чердака, и теперь между нижним этажом и крышей – одно сплошное помещение. Разобрали и большую центральную трубу – теперь от ржавой печи наружу шел ненадежный дымоотвод из хрупкой листовой жести.

На следующую весну старший Уэйтли заметил, как большие стаи козодоев слетаются под окна их усадьбы из лощины Холодных Ключей, чтобы голосить по ночам. Старик явственно усматривал в том некий знак и твердил посетителям магазина Осборна, что его час почти пробил.

– Теперь они орут в лад моему дыханью, – говорил он. – Похоже, душу собираются сцапать: видят же, что моя вот-вот подастся наружу, и упущать не хотят. Вы, друзья, все поймете, как меня не станет, – сграбастали аль нет. Ежели да – петь и хохотать будут аж до самой зорьки. А ежели прохлопают клювами – так молчком и уйдут. Ибо не всякая душа легко дается…

В ночь Ламмаса[30] 1924 года доктора Хоутона из Эйлсбери поспешно выкликал сам Вильбур Уэйтли – нещадно пришпоривая свою единственную лошадь, он проскакал сквозь темень ночи от дома до магазина Осборна, где имелся телефон. Старика доктор застал в крайне тяжелом состоянии, с сердечной недостаточностью и хрипящим дыханием, возвещавшим скорую кончину. Оплывшая дочь-альбинос и бородатый внук стояли у изголовья одра, в то время как под сводами дома носились странные беспокойные звуки, похожие на ритмичный шум набегавших на ровный берег волн. Доктора, однако, сильнее обеспокоила болтовня ночных птиц снаружи. Кажущийся несметным легион козодоев выкрикивал без конца и края свои невразумительные призывы, дьявольски ладно подогнанные под натужные вдохи умирающего. Явление показалось Хоутону столь же жутким и неестественным, как и всё в этих краях, куда доктор так неохотно поехал по срочному вызову.

К часу ночи старик Уэйтли пришел в сознание и через сдавленное рукой смерти горло выдавил несколько слов, напутствуя внука:

– Больше места, Вилли, больше места, да поскорее! Ты растешь быстро, а тот – второй – еще быстрее! Скоро, скоро ужо сослужит он тебе… Открой проход к Йог-Сототу длинным наговором со страницы семьсотпесятодин… а потом уж жги, жги стены, что сдерживают его! Огнь, что рожден от воздуха, ему ужо не навредит…

Не подлежало сомнению, что старик окончательно обезумел. Помолчав немного, козодои опять подстроили свой грай под переменившийся ритм дыхания, пока отголоски с гор все звенели вдали. Глава семейства добавил:

– Корми его регулярно, Вилли, и следи за количеством; но шибко расти в этом месте не давай, потому что, ежели он разнесет комнатушки или сбежит до того, как ты откроешься для Йог-Сотота, все кончено будет, все прахом пойдет… Только те, кто извне, могут заставить, чтобы он дело делал да всходы давал… только Древние, что вернуться сюда хотят…

Он опять захрипел, закряхтел, и Лавиния ахнула, услыхав, какой дикий гомон подняли козодои. Прошел час, прежде чем старик затих навсегда, глотнув воздуха в последний раз. Доктор Хоутон закрыл старшему Уэйтли глаза, и ночные птицы понемногу умолкли. Лавиния рыдала, а ее сын лишь посмеивался в усы да прислушивался к голосу гор – он-то стихать совсем не собирался.

– Не достали они его, – пробасил Вильбур.

К тому времени он уже сделался специалистом поистине потрясающей эрудиции – правда, в весьма конкретной области. В поселке знали, что Вильбур ведет переписку со многими держателями полузабытых сельских библиотек, где еще сохранились экземпляры редких и запрещенных книг старинных времен. Его все сильнее и сильнее ненавидели и боялись в Данвиче, подозревая, что именно он в ответе за исчезновение нескольких молодых людей в округе. Но Вильбур всегда мог припугнуть чересчур дотошных или купить их молчание за старинные монеты из семейных запасов – такие же, как те, которыми дед, а теперь и он сам, расплачивался за купленный скот. На вид Вильбур уже был зрелым, пожившим мужчиной, солидно вымахавшим, но, кажется, продолжавшим расти. В 1925 году из Мискатоникского университета к Вильбуру приехал один из научных корреспондентов. Гость покинул Данвич бледным и озадаченным; рост Вильбура достиг тогда двух с небольшим метров.

К своей матери, ступившей на грань безумия, этот странный отпрыск рода Уэйтли относился с нараставшим презрением и в конце концов запретил ей ходить с ним в горы в канун мая и День Всех Святых. В 1926-м бедная женщина призналась Мэйми Бишоп, что боится своего чада.

– Я много знаю о нем такого, чего не могу тебе выдать, Мэйми, – сказала она. – Но и мне известно не всё. Присягаю как перед Богом: уж теперь-то я не ведаю ни мыслей его, ни планов…

В 1926 году голоса гор звучали громче, сноп огня на вершине Дозорного Холма взвивался выше, а крики козодоев в одну из полуночей слились в издевательский хохот такой силы, что его слышали по всей округе. Только на рассвете, угомонившись, птицы стаей двинулись к югу, хотя по сезону должны были отбыть в ту сторону еще с месяц назад. Причина этой задержки и адской ночной какофонии выяснилась позже, когда заметили, что бедная Лавиния Уэйтли, уродливая женщина-альбиноска, больше не появляется на людях.

Летом 1927 года Вильбур починил два сарая во дворе фермы и начал переносить в них свои книги и вещи. Вскоре после этого Эрл Сойер доложил бездельникам у магазинчика Осборна, что на ферме Уэйтли продолжаются строительные работы. Вильбур зашпаклевал все двери и окна на первом этаже и, похоже, взялся за снос тех оставшихся перекрытий в доме, с какими дед не успел разделаться четырьмя годами ранее. Жил Вильбур теперь в одном из сараев, и Сойеру показалось, что выглядит новый глава семьи необычно удрученным и даже как будто испуганным. Данвичцы подозревали, что ему-то хорошо известно, куда пропала матушка, и теперь редко кто осмеливался подойти близко к дому Уэйтли. Ростом верзила давно побил отметку в двести десять сантиметров и все равно день ото дня лишь прибавлял.

V

Следующей зимой произошел случай не менее странный: первый выезд Вильбура за пределы Данвича. Обращения в библиотеку Уайденера, парижскую «Насьональ», музей Британии, Университет Буэнос-Айреса и репозиторий Мискатоникского университета в Аркхеме не помогли ему найти нужное издание, и тогда мужчина отправился за ним сам – в поношенной одежке, неопрятный, заросший бородой, со странным сельским выговором – в Мискатоник как наиболее близкий географический пункт. Этот темный дремучий сатир (его рост к тому времени почти достигал двух с половиной метров), с новым дешевым чемоданом из магазинчика Осборна, однажды заявился в Аркхем в поисках старого тома, хранившегося в сейфе в университетском книгохранилище. Вильбур искал «Некрономикон» – труд безумного араба Абдуллы Аль-Хазреда в переводе Оле Ворма на латынь, изданный в Испании в семнадцатом веке. В чемодане у него лежал свой, безумно ценный, но не в полной сохранности экземпляр англоязычной версии доктора Ди[31].

Пока у ворот университетского городка, не унимаясь, дико метались лающие собаки, Вильбур, положив перед собой две книги, тщательно сличал тексты. Он искал недостающие фрагменты – определенные отрывки, которые могли бы возместить страницу семьсот пятьдесят один из неполноценного тома, унаследованного от деда. По крайней мере, так Вильбур объяснил хранителю Генри Армитиджу – кандидату философских наук Принстона и доктору от университета Джона Хопкинса. Это и был тот самый научный корреспондент, однажды посетивший ферму. В данной ситуации доктор Армитидж счел нужным задать Вильбуру кое-какие уточняющие вопросы.

И Вильбур ответил – в довольно бесхитростной, стоит заметить, манере. Дескать, нужна ему формула или заклинание, где был бы упомянут некий Йог-Сотот; мужчину удивляло количество разночтений, повторов и сомнительных слов, затруднявших работу. Наконец гость принялся переписывать найденную формулу, и доктор Армитидж, заглянув в открытую страницу через его плечо, прочел в книге слева, что была на латыни, следующее.

Неразумно полагать, – сообщал текст, который Армитидж мысленно переводил на английский, – будто человек суть первый и последний хозяин на Земле или что обычное представление о жизни и ее физическом воплощении окончательно утверждает что-либо. Древние были, Древние есть, и Древние будут. Не в тех пространствах, которые мы знаем, но меж ними невозмутимо выступают Они в своей первозданности, многомерны, безмерны и смертному глазу невидимы. Йог-Сотот знает врата, Йог-Сотот сам и есть врата. Йог-Сотот – Он и страж врат, Он и ключ к ним. Прошлое, настоящее и будущее слились воедино в Нем. Он знает, где Древние совершили прорыв в прошлом и где Они сделают это вновь. Он знает, где Они ступали по Земле, и где Они все еще ступают, и почему никто не может увидеть Их там. По Их запаху может иногда человек узнать, что Они рядом, но как Они выглядят, человек знать не может, кроме как по облику тех, кого Они произвели на свет среди человечества, а таких великое множество, и они отличаются от истинного чада человеческого в сторону тех форм, не имеющих ни наружности, ни сути, коими являются Они. Они бродят, незримые и отвратные, в пустынных местах, где произнесены были Слова и исполнены Обряды в урочное для Них время. Ветер невнятно доносит Их голоса, а земля бормочет то, что идет из Их умов. Они пригибают лесные деревья и сокрушают города, но ни лес, ни город не видят разящую их длань. За холодным запустением – Кадат, познавший Их, но много ли людей сыщут дорогу на Кадат? Во льдах Юга и на затопленных островах океана есть камни, несущие Их печать, но кто видел там замерзший град или древний неприступный оплот, одетый водорослью, инкрустированный ракушками? Великий Ктулху – собрат Им, но и Он может лишь неясно зреть Их! Как само отвращение познаваемы Они, и Длань Их у вашего горла, но все равно вы не видите Их, и обиталище Их там же, где хранимый вами порог дома вашего. Йог-Сотот – ключ от врат, у коих смыкаются сферы. Человек правит сегодня там, где когда-то правили Они, но скоро будут править Они там, где ныне правит человек. За летом приходит зима, за зимою – лето. Они ждут, терпеливые и могучие, ибо скоро будут царствовать, как встарь.

Осмысливая прочитанное, в том числе и в свете того, что говорили в округе о враждебной людям атмосфере Данвича и о персоне Вильбура, чье рождение – тайна и на чьих руках, может статься, кровь родной матери, доктор Армитидж терзался недобрым предчувствием. Ему живо казалось, что склонившийся над книгами сатирообразный косматый великан принадлежит иной планете, другому миру; что он – человек лишь отчасти, а все остальное в нем извлечено откуда-то с черной изнанки бытия и существа, простирающегося, подобно исполинскому идолу, вне всех сфер силы и материи, времени и пространства. Подняв голову, Вильбур заговорил своим необычным, идущим будто не из человеческого горла голосом:

– Мистер Армитидж, я так думаю, мне надо взять эту книгу домой. В ней говорится о вещах, которые надобно попытаться исполнить в определенных условиях, которых здесь я не имею, и было бы смертным грехом, если б ваши бюрократические правила меня удержали. Дайте мне ее с собой, сэр, и я клянусь, что никто не заметит подмены. Нет нужды говорить, что у меня она будет в полной сохранности. Это не я довел до такого состояния экземпляр с переводом Ди…

Он осекся, узрев в выражении лица куратора явственный отказ, и в глазах Вильбура тут же вспыхнули лукавые огоньки. Армитидж, почти уже готовый позволить Вильбуру скопировать все необходимые фрагменты от руки, внезапно задумался о возможных последствиях – и умолк. Доктор просто не мог взять на себя ответственность за то, чтобы дать такому существу, как этот Уэйтли, ключ от столь проблемного материала. Уловив, куда дует ветер, Вильбур, стараясь хранить непринужденный тон, заявил:

– Жаль, раз так, то и смысла настаивать нет… Ну, может, в Гарварде помягче вашего будут…

И, не промолвив больше ни слова, он встал и вышел из здания, склоняясь перед каждым дверным проемом.

Доктор Армитидж услыхал со двора бешеный лай собаки и понял, что кошмарный гость покинул университет. Армитидж припомнил в подробностях страшный фольклор, который пересказывали местные жители, и статьи о семье Уэйтли в воскресных номерах Arkham Advertiser. Да, что-то в здешнем королевстве определенно прогнило, раз неведомые бесы наводняют узкие долы Новой Англии и красуются у поднебесья, на пиках местных гор! Впрочем, он в это верил уже давно, а теперь и сам ощутил близость чего-то неведомого и ужасного, словно полыхнуло зловонной серой от ворот преисподней. Скривившись от отвращения, Армитидж спрятал и запер «Некрономикон», а потом открыл окно, чтобы выветрить неприятную мускусную вонь, исходившую от тела Вильбура.

– Узнаются Они по запаху, значит, – пробурчал он. Да, это была та же самая вонь, какую он, объезжая графство, впервые почувствовал три года назад у фермы семьи Уэйтли. – Кровосмешение – то цветочки, – продолжил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Мейченовский «Великий бог Пан» по меркам Данвича – рядовое происшествие!

Какое же проклятое существо из другого мира стало отцом злополучного отпрыска? Что же за тварь встретилась Лавинии в холмах в ночь зачатия? И что за неведомая доселе мерзость скрывается за сползающей маской человечности Вильбура Уэйтли?..

Следующие недели доктор Армитидж посвятил сбору информации. Встретился он и с доктором Хоутоном, пролившим свет на последние слова умиравшего Уэйтли. После нескольких встреч с маститыми фольклористами в Бостоне и многократного прочтения тех мест «Некрономикона», что интересовали Вильбура более всего, ученый стал куда яснее видеть природу и намерения существ, подспудно угрожавших покою людского мира.

А уже к окончанию лета Армитидж окончательно утвердился в мысли, что невидимые кошмары в верховьях Мискатоника и чудовище, известное округе как Вильбур Уэйтли, нельзя оставлять на произвол – если, конечно, доктор хочет спокойно спать по ночам.

VI

Ужасные события пришли в Данвич в период между Ламмасом и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитидж был среди тех, кто стал свидетелем их чудовищной прелюдии. Тем временем он прознал о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках позаимствовать или скопировать «Некрономикон» в библиотеке Уайденера. Эти усилия были напрасны, поскольку Армитидж разослал всем библиотекарям, ответственным за страшный том, самые строгие предупреждения. Вильбур ужасно нервничал в Кембридже; беспокоился о книге, но почти в той же степени сильно стремился снова попасть домой, как будто боялся последствий долгого отсутствия.

В начале августа случилось то, чего Армитидж, в общем-то, уже ожидал. В ранние часы третьего числа доктора вдруг разбудил дикий яростный лай злого сторожевого пса, охранявшего университетский городок. Глухой, наводящий страх остервенелый лай не стихал, сменяясь рычанием и воем, делаясь громче и громче и иногда сходя на грозное нутряное клокотание. Последовавший вой, исторгнутый совершенно другой гортанью, враз разбудил половину спавших жителей Аркхема и еще долго преследовал их потом во снах. Звук подобный не мог исходить от существа, рожденного на Земле.

Армитидж поспешно накинул одежду и бросился через улицу к зданиям университета. Он увидел, что другие его уже опередили. Пронзительно выла библиотечная сигнализация, открытое окно зияло в лучах лунного света. Что бы ни вторглось в библиотеку, оно уже было внутри, ибо совершенно ясно, что лай и крики, перешедшие в рычание и стоны, неслись оттуда. Некий инстинкт предупредил Армитиджа, что происходящее там наверняка ужасно и не подходит для неподготовленных глаз. Прежде чем отпереть дверь вестибюля, доктор приказал столпившимся сдать назад. Среди прочих он приметил профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, которым до этого поведал некоторые из своих догадок и опасений. Именно их Армитидж жестом пригласил с собой.

К тому времени раздававшиеся в библиотеке звуки практически сошли на нет, но вот Армитидж вдруг вздрогнул, уловив, что громкий хор козодоев среди кустов заиграл чертовски ритмично, будто бы в унисон с последними вздохами умирающего.

Здание полнилось ужасным зловонием, которое было знакомо доктору Армитиджу слишком хорошо. Трое смельчаков бросились через зал к небольшой читальной, где находились книги по генеалогии, откуда и раздавался негромкий жалобный вой. Секунду никто не решался зажечь свет, но Армитидж набрался храбрости и сделал это. Один из мужчин издал испуганный возглас, увидев то, что лежало перед ним, распростертое среди сдвинутых столов и перевернутых стульев.

Скрюченное, завалившееся набок нечто в зловонной луже зелено-желтой сукровицы и дегтеобразной клейкой жидкости насчитывало почти три метра в длину. Пес сорвал с существа всю одежду и часть кожи. В существе еще теплилась жизнь, так как оно молчаливо и судорожно дергалось, а грудь вздымалась в чудовищный унисон с безумным пением собравшихся снаружи козодоев. По комнате были разбросаны кусочки кожи от башмаков и клочья одежды, а на подоконнике лежал пустой холщовый мешок. Рядом со столом валялся револьвер, а возле него – покореженная, но не заряженная обойма; впрочем, всё внимание мужчин было приковано к лежавшему на полу существу.

Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы описать существо, однако можно было полноправно заявить, что его не смог бы живо вообразить тот, чьи представления о форме и облике слишком тесно связаны с обычными формами жизни этой планеты и тремя известными измерениями. Без сомнения, оно отчасти являлось человеком – как минимум его руки и голова очень походили на человеческие. Лицо с козлиными чертами и практически отсутствующим подбородком несло на себе печать рода Уэйтли. Но тулово и нижняя часть тела с тератологической точки зрения являли собой нечто поистине впечатляющее – настолько, что лишь многочисленные одежды позволили бы такому образцу спокойно ходить по земле, не вызывая у окружающих испуг и враждебность.

Выше пояса существо это было полуантропоморфно, хотя грудь его, на которую всё еще опирался своими огромными лапами пес, была покрыта жесткой сетчатой кожей, как у ящера или аллигатора. Кожа на спине была пестрой, желто-черной, чем-то смутно походя на чешуйчатый покров иных змей. Но самое страшное располагалось у твари ниже пояса – там остатки сходства с человеком растворялись в чистом биогротеске: из кожи плотно рос грубый черный мех, из зарослей меха внизу живота вяло свисал десяток продолговатых серо-зеленых придатков, расположенных в странном порядке, в такой симметрии, что порождениям земного мира явно незнакома. На каждом из бедер располагались подобия глаз-рудиментов, утопленных в розоватые реснитчатые орбиты. Вместо хвоста выдавался щуп или хоботок, сегментированный пурпурными кольцеобразными стяжками, с недоразвитым ротовым отверстием на конце. Если бы не мех, конечности напоминали бы в общих чертах задние лапы гигантских ящеров, населявших Землю в доисторическую эпоху; оканчивались они мощными ребристыми утолщениями, в равной степени не похожими ни на когти, ни на копыта. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто в них циркулировало некое вещество зеленоватого оттенка. В хвосте же кровеподобный субстрат имел желтоватый оттенок, чередовавшийся в промежутках между багровыми кольцами с отвратительным серо-белым цветом. Настоящей крови не было и в помине: только зловонная болотистая сукровица струйками растекалась по полу, странным образом обесцвечивая краску на паркете и образуя липкую лужу.

Присутствие трех людей заставило умирающее существо приподняться, оно начало что-то бормотать, не поворачивая и не поднимая головы. Доктор Армитидж не записывал звуки, издаваемые тварью, но с уверенностью утверждал позднее, что на английском языке не было произнесено ни слова. Поначалу звуки ничем не напоминали ни один земной язык, но в конце послышались бессвязные фрагменты, очевидно взятые из «Некрономикона» – того темного писания, поиски которого и привели существо к смерти. Фрагменты эти, как их запомнил Армитидж, звучали примерно следующим образом: «Н’гаи, н’гаа, багг шогг, их-агг, Йог-Сотот, Йог-Сотот…» Звуки уходили куда-то вдаль, и козодои пронзительно кричали в ритмичном крещендо дьявольского предвкушения.

Затем хрипы прекратились, и пес, подняв голову, протяжно и скорбно завыл. Желтое козловидное лицо распростертого на полу существа изменило свое выражение, а огромные черные глаза закатились. Пронзительные крики козодоев за окном неожиданно смолкли, и панический гомон с хлопаньем крыльев на время заглушили ропот собирающейся толпы. Огромные облака пернатых часовых заслонили луну и исчезли из виду, поспешно пытаясь догнать то, что по праву считали своей добычей.

Вдруг пес резко вскочил, испуганно тявкнул и нервно выпрыгнул из окна. В толпе закричали, и доктор Армитидж велел стоявшим снаружи никого не впускать до прибытия полиции и медицинского эксперта. Доктор был рад тому, что окна высоко – снаружи заглянуть в них не получилось бы при всем желании, – но на всякий случай тщательно задернул темные занавески. К этому времени прибыло двое полицейских, и встретивший их в вестибюле доктор Морган упрашивал не заходить в пропитанную смрадом читальную залу, пока не приедет коронер и не осмотрит лежащее там тело.

В это время на полу творились ужасные перемены. Ни к чему подробно описывать, каким образом и сколь быстро опадало чудовищное нечто, разлагаясь на глазах у доктора Армитиджа и профессора Райса. Но стоит заметить, что в бывшем «Вильбуре Уэйтли» было крайне мало от человека, если не считать лица и рук. Когда медицинский эксперт прибыл, его глазам предстала лишь липкая беловатая масса, а скверный запах почти совсем рассеялся.

По всей видимости, у Вильбура не было ни черепа, ни костного скелета – по крайней мере в том виде, в каком мы привыкли их понимать. Во многом он, скорее всего, походил на своего неизвестного отца.

VII

Но даже это – лишь пролог к самому данвичскому ужасу. Озадаченные официальные лица соблюли все формальности, от прессы и общественности должным образом скрыли экстравагантные детали, а в Данвич и Эйлсбери послали людей, чтобы осмотреть собственность и уведомить возможных наследников покойного Вильбура Уэйтли. Там посланные узнали, что местные жители в последнее время потеряли покой – как из-за все усиливающегося под округлыми горами рокота, так и из-за странного запаха и похожих на плеск и лакание звуков, которые все чаще слышались из той пустой скорлупы, которую ныне представлял собой заколоченный досками дом Уэйтли. У Эрла Сойера, ухаживавшего в отсутствие Вильбура за лошадьми и скотиной, всерьез расшалились нервы. Официальные лица изобретали предлоги, чтобы не входить в отвратно пахнувший заколоченный дом, и охотно ограничили осмотр одним-единственным визитом в жилые помещения покойного – недавно отремонтированные сараи. Говорят, тяжбы о наследстве до сих пор длятся меж многочисленными Уэйтли, нормальными и деградировавшими, живущими в долине вдоль верхнего течения реки Мискатоник.

В старинном бюро, служившем владельцу письменным столом, нашли абсурдной длины текст, вписанный странными буквами в огромную книгу. Нашедшие рукопись люди пришли к выводу, что в их руках – нечто вроде дневника. В пользу этой версии говорило расположение текста, а также отличие в цвете чернил разных записей и характер почерка. Находка сбила всех с толку, и после недели споров порешили отправить ее вместе с принадлежавшей покойнику коллекцией странных книг в Мискатоникский университет для изучения и, по возможности, перевода. Но даже лучшие лингвисты скоро осознали: рукопись вряд ли удастся расшифровать. К слову, следов старинного золота, которым Вильбур и старик Уэйтли расплачивались по счетам, так и не нашли.

Ужас вырвался на свободу темной ночью девятого сентября. Весь вечер были слышны громкие звуки, раздававшиеся из глубин холмов, и всю ночь яростно лаяли собаки. Те, кто десятого числа встал рано, заметили: по округе разлился необычный неприятный запах.

Примерно в семь часов утра Лютер Браун, работавший по найму у Джорджа Кори пастухом на Десятиакровом лугу, между лощиной Холодных Ключей и деревней, как угорелый примчался с выпаса. Когда Лютер, спотыкаясь, ввалился в хозяйскую кухню, его трясло от страха. Во дворе жалобно мычали и били копытами не менее испуганные животные – охваченные той же паникой, что и мальчик, они приплелись домой. Запинаясь и хватая ртом воздух, Лютер попытался рассказать миссис Кори о том, что с ним приключилось.

– На той дороге за долиной, миссис Кори, там что-то есть! От него пахнет грозой, а все кусты и деревья вдоль дороги умяты, как будто по ней прокатился поезд! И это еще что… На дороге – следы, миссис Кори, огромные, круглые, их словно днищем бочки припечатывали! Глубокие, как от слона, но не на четыре ноги – на поболе! Я, прежде чем убежать, посмотрел – очень, очень там все странно, миссис Кори, как от листа кленового оттиск, нет пальцев, только жилы расходятся… прямо вдавлены в дорогу! А какой тошный запах – ну прямо как вокруг того старого дома, где жил колдун Уэйтли!

Здесь он замолчал и снова затрясся от страха. Не будучи в состоянии получить больше сведений, миссис Кори начала звонить соседям по телефону. Так начался первый приступ паники, предшествовавший основным ужасам. Когда миссис Кори дозвонилась до Салли Сойер, домоправительницы у Сета Бишопа, жившего ближе всех к дому Уэйтли, настал черед слушать, а не рассказывать, поскольку сын Салли, Ченси, в ту ночь спал плохо и утром пошел на холм, что по пути к ферме Уэйтли. Лишь взглянув на старый дом и пастбище, где коровы мистера Бишопа оставались всю ночь, Ченси примчался домой, охваченный ужасом.

– Да, миссус Кори, – рассказывала дрожащим голосом Салли по телефонной линии, – Шэнси примчался домой, как бумеранг, от страха двух слов сложить не мог. Позже сказал: мол, дом семейки Уэйтли весь как разорвало – кругом обломки, как будто сызнутри шахтерский запал рванул. Только нижний этаж цел, да и тот как гуталином залило, ну, только что никакой гуталин так вонять не может. А уж какой кавардак во дворе учинили! Там какие-то лунки в земле, каждая больше башки хряка, и в них тоже эта липкая гуталиновая дрянь плавает, как и у дома. Шэнси сказал, след шел к лугам – там настоящая просека осталась, ширше бороны, и даром что почва каменистая – продавил ее тот, кто там шагал, изрядно продавил. Хоть Шэнси и перепугался знатно, миссус Кори, а решил все же посмотреть, как там коровки Сета. Нашел их на верхнем пастбище, неподалеку от Хмельника Дьявола… Что с бедной скотиной той сталось! Половина канула с концами – ни рожек, ни ножек. Остальные – страх Божий! Из туш будто кровь посливали, все бока, все шеи изжеваны, истрепаны, прямо как у коров старого Уэйтли повелось с тех пор, как черный баштард Лавинии народился…Теперь на них сам мистер Бишоп ушел посмотреть, хотя я-то точно знаю, что навряд ли он осмелится приблизиться к дому проклятого Богом Уэйтли! Шэнси, конечно, не стал смотреть, куда та полоса уходила с пастбища, но понял так, что уводит она через дол да за деревню. Вот что я вам скажу, миссус Кори: что-то тут рядом этакое, чего в помине быть не должно. И я думаю, что вырастил это не кто иной, как этот черномаз Вильбур Уэйтли – вот уж кто заслужил конец, каковой ему выпал. Он ведь даже человеком нормальным не был, я всегда всем про то говорила! Вокруг Данвича ужо исстари незримки шастали, хоть и живые, а глазом не различаемые, и не люди совсем, хоть и разумеющие, и людям с ними встречаться – одна беда. Прошлой ночью земля опять говором говаривала, а под утро Шэнси козодоев заслышал. Так громко вопили в лощине Холодных Ключей, окаянные, что он глаз не сомкнул. А потом услыхал звук со стороны дома Уэйтли – как если б где-то огромный скворечник ломали, ну, я ужо вам говорила, что он увидел, когда туда прибег. Такая жуть, такая жуть! Надобно всем нашим мужчинам как-то сойтись да покончить с этой окаянщиной раз и навсегда. Я ужо за себя боюсь, если честно, и мне порой кажется, что скоро настанет мой час, хотя все в длани Господней. Ваш Лютер, часом, не глянул, куда вели те следы великановы? Нет? Тогда, миссус Кори, ежели они шли вдоль дороги да к лощине, а у вашего дома до сих пор не появились – значит, в лощину тот холиаф и убрел. Отож всегда говорю: гиблое место – лощина Холодных Ключей! Козодои и светляки ведут себя там так, будто под дудку самого диявола пляшут. А ежели встать аккурат меж каменями поваленными и Мишуковой Падью – заслушать можешь, как твари воздушные с тобой говаривают да шуршмя шуршат…

К полудню того дня три четверти мужчин Данвича обходили дороги и луга между превращенным в руины домом Уэйтли и лощиной Холодных Ключей, в ужасе взирая на огромные, чудовищные следы, на трупы изуродованных животных Бишопа, на вытоптанные травы в полях и подле тракта. Чем бы ни было то, что неожиданно очутилось в этом мире, оно явно спустилось потом в овраг, ибо все деревья, росшие на его склонах, были погнуты и сломаны, а в подлеске протоптали огромную плешь. Казалось, по зарослям, укрывающим отвесный склон, сполз подхваченный лавиной локомотив. Снизу – ни звука, зато доносился слабый мускусный запах. Немудрено, что мужчины предпочли стоять и спорить на краю оврага, вместо того чтобы спуститься туда и помериться силами с несказанным ужасом прямо у него в логове. Сначала три сопровождавших отряд пса заливались яростным лаем, но, оказавшись у лощины, вдруг испуганно сдали назад.

Кто-то отзвонился с последними новостями в редакцию эйлсберийской газеты Transcript, но редакторы, пообвыкшиеся с дикими происшествиями в Данвиче, выдали на сей счет лишь короткую заметку в откровенно юмористическом ключе, перепечатанную позже в Associated Press.

Вечер не принес новостей, и все разбрелись восвояси. Но каждый дом и хлев тогда был забаррикадирован настолько основательно, насколько это было возможно. Нет нужды говорить, что ни один хозяин не оставил скотину пастись на воле.

Примерно в два часа ночи терпкое зловоние и дикий лай собак разбудили домочадцев Элмера Фрая, который жил у восточного края лощины Холодных Ключей. Все жители дома пришли к общему мнению, что слышат идущий снаружи приглушенный звук – не то свистящий, не то сосущий. Миссис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер был готов с ней согласиться, но в этот миг их прервал треск дерева. Было очевидно, что шум доносится со стороны хлева. Сразу же после этого раздался ужасающий визг, а потом – топот животных. Собаки трусливо прижались к ногам онемевших от ужаса людей. Фрай зажег фонарь, зная, что выйти в темноту двора равносильно смерти. Дети и женщины тихо плакали, но какой-то смутный, рудиментарный инстинкт самосохранения удерживал их от того, чтобы кричать; он внушал, что от молчания зависит их жизнь. Наконец издаваемый скотиной шум почти затих, превратившись в жалобные стоны, за которыми последовали щелканье, треск и хруст. Сбившиеся в гостиной в одну кучу Фраи не решались пошевелиться до тех пор, пока в лощине Холодных Ключей не затихло последнее эхо. Затем, среди сдавленных стонов из хлева и демонических криков еще не успевших вернуться в лощину козодоев, Селина Фрай неверной походкой подошла к телефону и сообщила своим соседям о случившемся.

На следующий день деревню и ее окрестности охватила паника. Группки испуганных, молчаливых людей то и дело приходили к тому месту, где произошли жуткие события. Две гигантские просеки протянулись от лощины к ферме Фраев – голые участки земли истоптал неведомый титан, а одна сторона старого красного хлева была полностью вдавлена внутрь. Из скота в хлеву нашлась лишь четверть. От иных остались одни куски, а всех уцелевших пришлось пристрелить.

Эрл Сойер предложил послать за помощью в Эйлсбери или Аркхем, но остальные решили, что пользы от этого не будет. Старый Завулон Уэйтли – представитель той ветви семейства, что колебалась где-то между нормой и деградацией, – выступил с туманными и дикими предложениями об обрядах, которые стоило бы совершить на вершинах холмов. В его семье еще жили древние традиции, и воспоминания о протяжном пении у огромных каменных столбов не были связаны лишь с Вильбуром и его дедом.

Наконец на запуганную (и оттого слишком пассивную, чтобы защитить себя от зла) общину пала тьма. Семьи, что были связаны родством, собирались вместе и под одной крышей, во мраке, ждали развития событий. Снова, как прошлой ночью, возвели баррикады, зарядили мушкеты и приготовили вилы – мера совершенно бесполезная. Однако ничего той ночью не произошло, за исключением небольшого шума в районе холмов. С приходом нового дня у многих затеплилась надежда, что ужас миновал так же быстро, как и нагрянул. Нашлись даже смельчаки, предлагавшие снарядить экспедицию вниз, в лощину, хотя сами и не решались подать пример большинству.

Когда наступила следующая ночь, баррикады возвели вновь, хотя вместе собрались уже не так много семей.

Наутро домочадцы Фрая и Сета Бишопа сообщили о волнении среди собак, далеких и неясных звуках и запахах. Первые вышедшие из домов с ужасом обнаружили свежие ямы на дороге, огибавшей Дозорный Холм. Как и раньше, по сторонам дороги были ясно видны разрушения, причиненные огромным монстром, а расположение следов говорило о том, что они, похоже, вели в двух направлениях, как будто титан прибыл из лощины Холодных Ключей и тем же путем вернулся назад. От подножия холма наверх вела тропа, даже скорее просека, шириной в девять метров, усеянная обломанными сучьями молодого кустарника, и рыщущий люд ахнул, увидев, что, несмотря на крутизну подъема, просека та неумолимо вела вверх, не обходя даже самые отвесные участки. Стало ясно, что взобраться наверх ужасному существу не помешал даже голый, почти вертикальный утес; когда следопыты достигли вершины холма другой, менее опасной тропой, то увидели, что следы там обрываются или, скорее, поворачивают обратно.

Именно на этом месте в первую майскую ночь и День Всех Святых семейство Уэйтли разводило когда-то адские костры и, распевая песни, совершало у столовидного камня свои адские ритуалы. Теперь этот самый камень был в центре обширного пространства, вытоптанного ужасным гигантом, а слегка вогнутую поверхность покрывал толстый слой все той же зловонной, похожей на смолу липкой субстанции, какую обнаружили на полу разрушенного дома Уэйтли после того, как оттуда ушел его ужасный обитатель. Люди переглядывались и что-то бормотали, затем устремили взгляды вниз, к подножию холма. Очевидно, существо спустилось тем же путем, каким поднялось наверх.

Рассуждать на эту тему было бессмысленно. Разум, логика и нормальные разъяснения в данном случае не годились. Разве что старый Завулон, которого не было в составе отряда, мог бы оценить ситуацию или предложить правдоподобную версию.

Ночь со среды на четверг началась почти так же, как обычные ночи, но кончилась она значительно хуже. Козодои кричали в долине с такой необычайной настойчивостью, что многие не могли заснуть, и в три часа ночи все телефоны почти одновременно лихорадочно зазвонили. Те, кто снял трубку, услышали пронзительный, полный страха и отчаяния голос: «О Боже, помогите!» За призывом последовал грохот – и на этом все кончилось; что-либо предпринять никто не решился. До самого утра люди не знали, откуда поступил вызов, пока не обзвонили всех на линии и не обнаружили, что не отвечают только Фраи. Правда вскрылась часом позже, когда поспешно собранный отряд вооруженных мужчин отправился к дому Фрая, находившемуся на краю долины.

То, что они увидели, как и ожидалось, было ужасно. Растительность вокруг дома была примята, земля изрыта ямами-следами. Дома больше не было – его вдавило внутрь, точно яичную скорлупу; среди руин не обнаружили никого – ни живого, ни мертвого, только зловоние и похожее на смолу липкое вещество. Семью Элмера Фрая вычеркнули из дальнейшей истории Данвича.

VIII

В это же самое время в Аркхеме за закрытой дверью комнаты, уставленной книгами, разворачивалась иная фаза ужасных событий – внешне спокойная, но в сути своей тревожная и чрезвычайно напряженная.

Принадлежавшие Вильбуру Уэйтли рукописные материалы, напоминающие дневник и доставленные в Мискатоникский университет для перевода, вызвали немалое волнение и недоумение среди специалистов как по древним, так и по современным языкам. Алфавит рукописи отчасти напоминал почти исчезнувшую разновидность арабского языка, имевшую хождение в Месопотамии, однако был неизвестен никому из экспертов. В конце концов лингвисты пришли к заключению, что в тексте пользовались алфавитом искусственным, похожим по своей сути на шифр; впрочем, ни один из обычных криптографических методов не смог предоставить ключа, пусть и были испробованы все мыслимые языки, на которых мог писать автор. Старинные книги, спасенные из жилища Уэйтли, оказались невероятно интересными, а некоторые из них обещали открыть новые, порой ужасающие перспективы для философов и ученых, однако в данном вопросе они оказались бесполезными.

Одна из этих книг, представляющая собой тяжелый фолиант с железной застежкой, была написана буквами еще одного неизвестного алфавита, который на этот раз походил на санскрит. Найденную в доме Уэйтли старинную рукопись в конце концов передали в полное владение доктора Армитиджа, так как он ко всей этой истории питал особый интерес и к тому же обладал широкими лингвистическими познаниями и навыками расшифровки мистических формул Античности и Средневековья.

Армитидж допускал, что вышеуказанным алфавитом могли тайно пользоваться некие запретные культы, корнями уходившие в глубокую древность и унаследовавшие многие формы и традиции колдунов сарацинского мира. Вопрос этот, однако, не имел первостепенной важности: если символами, как подозревал ученый, в каком-то современном языке пользовались для шифра, знать их происхождение было необязательно. Армитидж считал, что, учитывая огромный объем текста, его автор почти наверняка пользовался родным языком – разве что за исключением некоторых формул и заклинаний. В связи с этим доктор взялся за рукопись, исходя из предположения, что бо́льшая часть текста была написана по-английски.

Зная о множестве неудачных попыток коллег, доктор Армитидж понимал, что стоящая перед ним загадка достаточно серьезна и на простое решение рассчитывать не приходится. В течение всех последних дней августа ученый изучал криптографические труды, пользуясь обширнейшим фондом университетской библиотеки, тратя долгие вечерние часы на постижение «Полиграфии» Тритемия, «О скрытом значении букв» Джамбаттисты делла Порта, «Трактата о шифрах» Блеза де Виженера, Cryptomenysis Раtefacta Фальконера; а после – на трактаты восемнадцатого столетия, написанные Дейвисом и Тикнесом, и труды таких относительно новых светил, как Блэйр, фон Мартен и Клюбер, автор Kryptographik. Со временем Армитидж пришел к убеждению, что имеет дело с одной из самых сложных и оригинальных криптограмм, в которой многочисленные отдельные листы соответствовали буквам и были расположены в виде таблицы умножения, а смысл зашифрован при помощи произвольно выбранных ключевых слов, известных лишь посвященным. Авторитеты веков минувших были здесь полезнее современных ученых, и Армитидж сделал заключение, что код манускрипта разработали в глубокой древности и что, без сомнения, дошел он до наших дней благодаря длинной череде экспериментаторов-мистиков. Несколько раз доктору казалось, что он близок к цели, но его всегда отбрасывало назад непредвиденное препятствие. Затем, с приближением сентября, туман начал рассеиваться. Получилось безошибочно и точно определить отдельные буквы, встречавшиеся в той или иной части манускрипта, и сделалось очевидным, что текст был действительно на английском.

В четверг, 2 сентября, «орешек» шифра раскололся-таки, и впервые доктор Армитидж смог прочесть крупный фрагмент из записей Вильбура Уэйтли. Как все и думали, это был дневник, изложенный стилем, который указывал на глубокую осведомленность автора в оккультных дисциплинах, но демонстрировал его вящую безграмотность. Почти первый же большой отрывок, расшифрованный Армитиджем, от 26 ноября 1916 года, оказался в высшей степени ошеломляющим и вызвал самые дурные предчувствия. Армитидж с дрожью вспоминал, что запись эту сделал, по сути, еще ребенок трех с половиной лет от роду, хоть и выглядевший как подросток лет двенадцати-тринадцати.

Вот что говорилось в тексте.

Сиводня узнал Акло[32] для Саваофа. Не панравилось – отвичают на него с холма, а не из воздуха. Этот верхний абходит меня быстрее, чем я думал, и, похоже, в нем очень много земного интиллекта. Выстрелил в колли Элама Хатчинса, когда та хотела меня укусит, и Элам сказал, что убьет меня, если его шавка умрет. Думаю, что не убьет. Вчера вечером дед заставлял меня произносить формулу Дхо, и, кажецца, я увидел на двух могнитных полюсах внутренний город. Я отправлюсь к этим полюсам, когда земля будет ачищена. Может, формула Дхо-Хна поможет мне там прорвацца. Те, кто в воздухе, сказали мне на Шаббат, что пройдут годы, прежде чем я смогу ачистить землю. Думаю, дед к тому времени умрет, так-что мне придецца выучить всю геаметрию и все формулы от Ир до Ноонг’р. Те‚ снаружи, мне помогут, но они не могут взять тело без человечьей крови. Верхний, пахоже, подходит па всем параметрам. Я могу кое-что видеть, когда показываю знак Вуров или сдуваю на него порошок Ибн-Гази, и он похож на тех, кто появляецца в канун мая на холме. Его лицо, наверное, еще изменицца. Хотел бы знать, как буду выглядеть, когда земля очистицца и на ней не будет земной твари. Тот, кто откликнулся на Акло для Саваофа, мне сказал, что я буду преображацца и что во внешних сферах йесть многа работы.

Утро доктор Армитидж встретил в холодном поту. Всю ночь он сосредоточенно корпел над рукописью, сидя у стола и переворачивая дрожащими руками страницы в свете электрической лампы, пытаясь как можно скорее расшифровать таинственный текст.

Нервничая, Армитидж позвонил жене, чтобы предупредить, что сегодня не вернется домой; когда та принесла из дома завтрак, он почти к нему не притронулся – продолжал читать дневник, местами спотыкаясь, когда возникала необходимость применить ключ сложнее прежнего. Подали обед и ужин, но Армитидж сподобился проглотить лишь крохотную порцию. К середине следующей ночи он задремал в кресле, но вскоре проснулся от сумбурного кошмара, столь же ужасного, как и обнаруженная правда.

Утром 4 сентября профессор Райс и доктор Морган настояли на том, чтобы повидаться с коллегой. Ушли они от него дрожащими и бледными.

В ту ночь доктор Армитидж лег в постель, но спал лишь урывками. В среду, на следующий день, он снова сел за рукопись и начал делать большие выписки по ходу чтения текста, а также из той его части, которую уже расшифровал. В предрассветные часы доктор немного поспал в кресле, но, не дождавшись рассвета, снова сел за рукопись. Где-то перед полуднем к Армитиджу зашел врач, доктор Хартвелл: он настоял, чтобы тот прекратил работать. Доктор Армитидж отказался, заметив, что для него крайне важно дочитать дневник до конца, и пообещал все объяснить в надлежащее время.

Когда стали сгущаться сумерки, Армитидж закончил свое леденящее душу чтение и в изнеможении откинулся в кресле. Принесшая обед жена обнаружила мужа в полуобморочном состоянии, но он нашел в себе силы резким криком остановить ее, когда та попыталась прочесть записи. Еле-еле поднявшись, доктор Армитидж собрал исписанные торопливым почерком бумаги и запечатал их в большой конверт, тотчас же убранный с глаз. У мужчины хватило сил добраться до дома, но он так явно нуждался в медицинской помощи, что снова вызвали доктора Хартвелла. Когда врач укладывал Армитиджа в постель, тот повторял раз за разом:

– Но что, Боже, что же мы можем поделать?

В конце концов доктор Армитидж уснул, но на следующий день был как в бреду. Хартвеллу Армитидж ничего не объяснил, но в более-менее спокойные минуты все время говорил о настоятельной необходимости провести долгое совещание с Райсом и Морганом. Его бред внушал всё бо́льшую тревогу: Армитидж отчаянно призывал уничтожить что-то в забитом досками доме и твердил о каком-то фантастическом плане уничтожения всего рода человеческого, а также всей животной и растительной жизни на планете неким более древним родом существ из другого измерения. Мужчина кричал, что мир в опасности, ибо «Великие Древние» намерены обнажить его и извлечь из Солнечной системы и материального космоса в какую-то другую плоскость или фазу бытия, из которой он низвергся дециллиарды[33] эпох назад; раз за разом просил принести страшный «Некрономикон» и Remigii Daemonolatreia[34], в которых надеялся найти некую формулу, способную остановить воображаемую угрозу.

– Остановите, остановите Их! – кричал он. – Эти Уэйтли хотели Их впустить, и самое худшее еще впереди. Скажите Райсу и Моргану: надо что-то предпринять! Его не кормили со 2 августа, когда Вильбур нашел здесь смерть, и при таких темпах…

Несмотря на свои семьдесят три года, Армитидж обладал хорошим здоровьем и смог заснуть в ту ночь, не впадая в жар. Поздно в пятницу он проснулся с чистой головой, хотя и терзаемый страхом и чувством ответственности. Во второй половине дня в субботу доктор отправился-таки в библиотеку и начал разговор с Морганом и Райсом; остаток дня и вечер трое ученых выдвигали невероятные предположения, которые потом горячо обсуждались. С книжных стеллажей и из укромных хранилищ извлекались странные увесистые книги. Из них с лихорадочной торопливостью выписывался невероятный объем диаграмм и формул. При этом скептицизм был отброшен напрочь – ведь все трое видели тело Вильбура Уэйтли, лежавшее на полу этого самого здания; после подобного никто из них не мог воспринимать дневник как бред сумасшедшего. Мнения разошлись по поводу того, стоит ли вызывать полицию штата Массачусетс, но в конце концов решили этого не делать: речь шла о вещах, в которые трудно было поверить не повидавшим того, что видели ученые; последующие расследования подтвердили правильность этого решения.

Поздно ночью совет был закончен. Его участники не выработали конкретного плана, но все воскресенье Армитидж занимался тем, что с помощью собранных формул готовил химикаты, позаимствованные в университетской лаборатории. Чем больше он размышлял о дьявольском дневнике, тем сильнее сомневался, что хоть одно оружие материальной природы способно уничтожить существо, которое оставил после себя Вильбур Уэйтли.

А существо это вскоре должно было выбраться на волю и стать центром незабываемых и ужасных данвичских событий.

Понедельник для доктора Армитиджа стал повторением воскресенья, ибо стоявшая перед ним задача требовала бесконечных исследований и экспериментов. Дальнейшие обращения к кошмарному дневнику внесли в план различные изменения, и ученый знал, что полной ясности не будет даже в самом конце. Ко вторнику Армитидж выработал определенную линию действия; он планировал съездить в Данвич в течение недели. Но в среду доктора ждало большое потрясение: в Arkham Advertiser он прочел мелкую комическую заметку о том, как изготовленный в поселке самогон породил побивающее все рекорды чудовище. Ошеломленный Армитидж только и смог, что позвонить Райсу и Моргану. Их дискуссия продолжалась до глубокой ночи, а следующий день все трое посвятили лихорадочным приготовлениям. Армитидж знал, что ему предстоит столкнуться с ужасными силами, но понимал, что иного способа извести непомерное зло нет.

IX

В пятницу утром Армитидж, Райс и Морган выехали на машине в Данвич. Прибыли они в поселок около часа пополудни. Стоял приятный день, но даже яркий солнечный свет не мог рассеять ощущение затаившегося ужаса и предчувствия беды, которое, казалось, зависло над странными куполообразными холмами и глубокими тенистыми ущельями.

Время от времени на горных вершинах можно было заметить мрачные каменные круги, выделявшиеся на фоне неба. По атмосфере молчаливого страха, царившей в магазинчике Осборна, ученые смогли понять, что случилось нечто ужасное.

Вскоре они узнали о произошедшем с семьей и домом Элмера Фрая. Весь остаток дня ученые разъезжали по Данвичу, расспрашивая местных жителей о случившемся. Затем с растущим чувством страха увидели мрачные развалины жилища Фраев с еще заметными остатками смолистого липкого вещества, невероятные следы во дворе разрушенной фермы, изуродованный скот Сета Бишопа и гигантские отпечатки на земле. След, уводивший на вершину Дозорного Холма и обратно, наполнил душу Армитиджа предчувствием катастрофы, и он долго смотрел на маячивший на вершине зловещий каменный алтарь.

Узнав, что в поселок в ответ на первые телефонные сообщения о доме Фраев этим утром из Эйлсбери прибыл отряд полиции, ученые решили найти полицейских и обменяться впечатлениями. Решить, впрочем, легко, а вот претворить в жизнь оказалось внезапно куда сложнее, ибо никаких полицейских нигде не было видно. Они приехали впятером на машине, но та сейчас стояла пустая у развалин во дворе Фраев. Местные жители, общавшиеся со стражами порядка, вначале тоже ничего не поняли, а потом старый Сэм Хатчинс задумался и побледнел. Он толкнул локтем Фреда Фарра и показал на сырую глубокую падь неподалеку.

– Бохтымой, – пробухтел он изумленно. – Ховорил же я им: не спущайтесь тудыть, и ужо решил, нихто и не пойдет – после следов всех энтих, да козодоева ора, да и темноты, что даже днем стоит…

Местные жители и приезжие ощутили холодную дрожь. Казалось, все они напряженно и инстинктивно вслушивались в звуки, доносившиеся из зиявших под ногами глубин. Увидев чудовищные следы, Армитидж затрепетал, осознав всю полноту ответственности, которая на нем лежала. Приближалась ночь, а именно ночью ужасный титан выходил на свой жуткий промысел, яко страх нощный[35]. Старый библиотекарь твердил про себя заученные формулы и сжимал в руках бумагу с записанной на ней инвокацией, которую он не сумел запомнить. Он убедился, что электрический фонарь действует исправно. Стоявший рядом Райс достал из саквояжа металлический фумигатор, подобный тем, которыми пользуются при борьбе с насекомыми. Морган достал из футляра крупнокалиберную винтовку: он всё же полагался на нее, несмотря на предупреждение коллеги, что ни одно материальное оружие не поможет.

Прочитав ужасный дневник, Армитидж мучительно и ясно представлял, чьего явления им стоило ожидать. Но усиливать страх обитателей Данвича доктор не хотел. Когда стали сгущаться сумерки, местные жители начали расходиться по домам, стремясь как можно скорее оказаться в четырех стенах, – хотя любые изобретенные человеком замки и засовы были не в состоянии остановить существо, которое могло легко корчевать деревья и разрушать дома. В ответ на предложение приезжих из Аркхема сесть засадой у руин дома Фраев, близ лощины, селяне отрицательно покачали головами и ушли, мало надеясь вновь увидеть ночных наблюдателей.

В ту ночь под холмами раздавался рокот, а козодои угрожающе распевали свои песни. Иногда ветер приносил из лощины неописуемо отвратительный запах, который уже чувствовали трое ученых, когда стояли над умирающим существом, прожившим как человек пятнадцать с половиной лет. Армитидж предупредил коллег, что атаковать тварь в темноте равносильно суициду.

Стало медленно рассветать, и ночные звуки стихли. День был серым и тусклым, время от времени начинал накрапывать дождь, а за холмами к северо-западу от Данвича набухли тяжелые тучи. Аркхемские ученые пришли в замешательство; укрывшись от непогоды в одной из немногих уцелевших построек фермы Фраев, они затеяли спор о том, будет ли верно ждать дальше – или же стоит предпринять активные действия и спуститься в дол в поисках чудовища. Дождь усиливался, и далеко у горизонта рокотал гром. Небо рассекали отблески молний, и вскоре ветвистый разряд блеснул где-то совсем рядом, в проклятой лощине. Небо почернело, и троим наблюдателям оставалось лишь надеяться, что гроза будет сильной, но короткой и что за ней наступит ясная погода.

Немногим более часа спустя – было еще темно – от дороги донесся нестройный шум людских голосов. Через мгновение показалась группа из двенадцати человек; каждый из них был очень напуган. Идущий впереди, задыхаясь, стал что-то выкрикивать; разобрав его слова, аркхемцы невольно содрогнулись от ужаса.

– О Боже, Боже ты мой, – кричал человек на дороге. – Снова идет, да средь бела дня! Вышло, идет на нас! Боже, что сейчас будет!

Позже все узнали, что произошло. Где-то час назад Завулон Уэйтли услышал телефонный звонок. Это была миссис Кори, жена Джорджа, жившего у перекрестка. Она сказала, что наемный пастушок загонял коров от грозы после удара большой молнии и вдруг увидел, как у спуска в лощину – с противоположной стороны – гнутся деревья, и почувствовал тот же самый ужасный запах. Пастушок сказал, что слышал шуршащий, похожий на плеск шум. Вдруг деревья по одной стороне дороги стали гнуться; раздался ужасный топот и чавканье по грязи. Лютер не увидел ничего, кроме гнувшихся деревьев, но потом далеко впереди, где под дорогой течет ручей Бишоп-Брук, услыхал ужасный скрип и грохот на мосту, будто звук ломающегося дерева. Когда шуршащий звук значительно отдалился, переместившись к дому Колдуна Уэйтли и Дозорному Холму, у Лютера хватило духу направиться туда, откуда шли все эти шумы, и осмотреть землю. Вокруг была одна грязь и вода, небо хранило насыщенно-темный цвет, дождь смывал все следы очень быстро. Но у входа в лощину, там, где шевелились деревья, всё еще виднелись отпечатки размером с днище бочки – такие же, какие Лютер видел в понедельник.

Пежде чем Завулон стал обзванивать остальных, к нему пробился звонок от Сета Бишопа. Его домоправительница Салли билась в страшной истерике.

– Все, кто был у старика Завулона, услыхали, – сказал один из местных, – как Салли кричит, что деревья ломаются и шум такой, будто слон идет. Ну а потом как завизжит, что сарай повалился и частокол весь размело, а ветра нет.

– И что в дом к ним что-то влетело! – добавил другой испуганный селянин.

– Молния? Возможно, шаровая? – предположил бледный профессор Райс.

– Нет, но что-то такое, чего глазом было не видать… прямо с парадной ворвалось, и сразу вонь пошла такая, какую мальчишка у руин Уэйтли унюхивал! Тут уж они все вместе закричали – и Шонси, и Салли. И старого Сета Бишопа было слышно, и то, как будто дом их трясется, а потом… потом… Салли крикнула: «Крыша падает!» – и опять вопли, а потом уже ничего…

Испуганный рассказчик замолчал, и заговорил кто-то еще из толпы:

– Неча больше говорить – после этого линию как оборвало, вот… Все, кто это слышал, собрали народец покрепше, погрузились да поехали вас встречать. Вот теперича скажите, что ж нам поделать? Хотя все это, вестимо, кара Божья, и никто от нее не уйдет!

Армитидж понял, что настало время действовать, и решительно обратился к группе испуганных сельских жителей.

– Мы должны его нагнать, друзья, – сказал он как можно более бодрым голосом. – Я думаю, еще есть шанс оставить эту нечисть не у дел. Вы ведь знаете, что эти Уэйтли были колдунами; так вот, их тварь произведена на свет магией, и убивать ее надо ровно таким же способом. Я видел дневник Вильбура Уэйтли и читал некоторые из его странных книг. Думаю, что знаю способ повергнуть зверя. Конечно, полностью уверенным быть нельзя, но всегда можно попробовать. Глазом его не увидать, я это знал, но у профессора Райса в окуривателе есть порошок, который сделает врага видимым на миг. Это, конечно, ужасное создание, но сейчас оно не так опасно, как было бы, если бы Вильбур остался жив. Вы никогда не узнаете, чего избежал мир. Сейчас нам нужно сразиться лишь с одним таким существом – размножаться оно не в состоянии, но может, однако, принести много вреда, так что мы должны избавить от него Данвич. Нам нужно его преследовать, и начать мы должны с того места, что было разрушено. Пусть кто-нибудь нас ведет – я не очень хорошо знаю местные дороги… думаю, что во многих местах можно будет срезать путь. Ну так как?

Мужчины поколебались некоторое время, и Эрл Сойер, тыча грязным пальцем куда-то за завесу утихающего дождя, тихо пробормотал:

– Шустрей всего до дома Бишопа – это пересечь нижний луг, перейти ручей, где мелко, а затем подняться через покос Кэрриэра и через лесок. Так выйдем на верхнюю дорогу совсем рядом с домом Сета – правда, чутка с другой стороны.

Армитидж, Райс и Морган отправились в указанном направлении. За ними неспешно последовало большинство местных. Небо начало светлеть – кажется, гроза сходила на нет. Когда Армитидж случайно повернул не в том направлении, Джоуи Осборн предупредил его об этом и прошел вперед, чтобы показать верный путь. Уверенность и смелость отряда росли, хотя почти отвесный лесистый склон и темень среди чудны́х старых деревьев, между которыми пришлось пробираться, будто бы по крутой лестнице, не сулили ничего хорошего.

Когда люди наконец вышли на грязную дорогу, в небе уже ярко сияло солнце. Теперь они находились позади дома Сета Бишопа. Погнутые стволы и ужасные следы говорили о том, кто здесь побывал. Все было точно так же, как с фермой Фраев: среди руин дома и хлева ни живых, ни мертвых не обнаружилось.

Никто не хотел оставаться здесь, среди зловония и луж напоминавшего смолу липкого вещества, и люди инстинктивно повернулись к цепочке страшных следов, ведущих к разрушенной ферме Уэйтли и Дозорному Холму. Когда отряд миновал то место, где когда-то стояло жилище Вильбура Уэйтли, мужчины дрогнули; похоже, их желание поймать нечисть вновь пошатнулось. Шутка ли – они преследовали нечто огромное, как дом, нечто невидимое и обладавшее демонической злобой.

У подножия Дозорного Холма следы с дороги исчезли. Вдоль широкой просеки, которую чудовище протоптало на вершину и обратно, виднелись свежесломанные кусты и деревья. Армитидж достал мощную карманную оптическую трубу, стал оглядывать крутой склон холма. Затем передал инструмент Моргану, более остроглазому.

Морган вскрикнул и сунул оптический прибор Эрлу Сойеру, указывая пальцем на какое-то место на склоне. Сойер минуту возился с трубой; он был неловок, как и все люди, никогда не пользовавшиеся оптическими приспособлениями, но в конце концов по указке Армитиджа навел резкость – и закричал, пожалуй, еще громче Моргана:

– Боже праведный! Трава и кусты шевелятся! Ползет… ползет прямиком к вершине, и небу только известно зачем!

Меж людей блеснула и разошлась первая искра паники. Одно дело – искать безымянное существо, и совсем другое – найти его. Возможно, магия и поможет, а вдруг нет? Армитиджа стали расспрашивать о том, что ему известно о загадочной твари, но его ответы, похоже, никого не удовлетворяли. Казалось, каждый ощущал близость к темным сферам природы, недоступным и запретным любому здравомыслящему человеку.

X

В конце концов трое аркхемских ученых – старый, седобородый доктор Армитидж, коренастый пепельноволосый профессор Райс и худощавый моложавый доктор Морган – одни поднялись по склону холма. После долгих и терпеливых объяснений по поводу наведения и фокусировки трубы они вручили инструмент оставшимся на дороге селянам; те стали наблюдать за подъемом, передавая трубу друг другу. Путь наверх был тяжел, старому Армитиджу не раз пришлось оказывать помощь.

Далеко впереди группы, взбиравшейся к вершине, шевелилась растительность – это с упрямством гигантской улитки продвигалось исчадие ада. Затем расстояние между монстром и учеными стало заметно сокращаться.

Труба находилась в руках Кертиса Уэйтли (из сохранившей цивилизованность ветви семьи), когда аркхемцы вдруг резко отклонились с пути. Кертис сообщил толпе, что ученые, похоже, хотят добраться до одной из вершин поменьше, значительно дальше того места, где шевелились кусты. Догадка оказалась правдивой. Маленький отряд взобрался на эту возвышенность вскоре после того, как ее миновало невидимое чудовище.

Затем Кори Уэсли, взявший трубу, крикнул, что Армитидж налаживает окуриватель, который держит Райс, и что-то вот-вот случится. Толпа тревожно зашевелилась, вспомнив, что именно это приспособление должно было на мгновение сделать существо видимым. Двое или трое людей закрыли глаза, но Кертис Уэйтли снова выхватил трубу и до предела напряг зрение. Он увидел, что у Райса была прекрасная возможность раскурить порошок с максимальным эффектом, ибо ученый и его спутники находились на выгодной для того позиции.

Те, у кого не было трубы, лишь на секунду увидели проявившееся у вершины холма серое облако, размером со средней величины дом. Кертис, державший инструмент, уронил его в дорожную грязь с пронзительным криком. Селянин закачался, чуть было не рухнул на землю, но двое или трое мужчин подхватили его. Бедняга мог лишь еле слышно стонать:

– О Боже, великий Боже… Это… Это…

Посыпались расспросы, и один лишь Генри Уиллер догадался поднять упавшую трубу и очистить ее от грязи. Говорить связно Кертис был не способен и мог только отпускать короткие реплики.

– Больше, чем хлев… Весь из извивающихся канатов… Тело вроде куриного яйца, но такое большое… с дюжиной ног, величиной со свиную голову каждая, и они складываются пополам, когда он бредет… ничего твердого – весь как студень, и сам из отдельных извивающихся штук, близко друг к другу прилаженных… глаза, большие выпученные очи… Десять или двадцать ртов, или хоботов, торчат со всех сторон, широкие, как печные трубы, движутся, открываются-закрываются… Все оно серое, но с синими и лиловыми кольцами… И, Боже ты мой! Эта половина лица наверху…

Последнее почему-то особенно сильно поразило Кертиса, и он лишился чувств, ничего больше не сказав. Сэм Хатчинс и Фред Фарр перенесли земляка к краю дороги на мокрую траву. Дрожащий Генри Уиллер направил подзорную трубу на холм, пытаясь хоть что-то разглядеть. Он увидел три крошечные фигурки, бежавшие что было мочи на вершину – так быстро, как позволяла крутизна склона. Только это – и ничего сверх. Затем всеобщее внимание приковал резкий шум, который доносился со дна расстилавшейся внизу лощины и из подлеска на Дозорном Холме. Это были крики бесчисленных козодоев. Казалось, в их безумном хоре звучала нота напряженного и зловещего ожидания.

В этот момент подзорную трубу взял Эрл Сойер. Он сообщил, что три фигуры стоят на самом высоком хребте, практически на одном уровне с алтарем, но на значительном от него расстоянии. По его словам, одна из фигур поднимала руки над головой с ритмичными интервалами. Когда он упомянул это обстоятельство, людям показалось, что они услышали слабый мелодичный звук, идущий издалека, словно жесты человека сопровождало громкое монотонное пение.

Странный силуэт на далекой вершине являл собой бесконечно гротескную и вместе с тем впечатляющую картину, но ни один из наблюдавших ее людей не был в настроении заниматься эстетическими оценками.

– Похоже, заклинание произносит, – сказал Уиллер, снова взявшись за трубу. Дико орали козодои, и в высшей степени странный ритм их жалобных криков не совпадал с тем, что происходило на глазах данвичцев.

Неожиданно потемнело, хотя ни туч, ни облаков видно не было, – крайне необычный феномен, на который все обратили внимание. Где-то в глубинах холмов раздавался грохот. В небесной выси засверкала молния, но толпа напрасно искала другие признаки надвигавшейся грозы. Несомненно, оттуда, где стояли ученые, слышалось пение, и сквозь подзорную трубу Уиллер видел, что все они яростно воздевают руки в ритм заклинанию. С какой-то отдаленной фермы раздавался остервенелый лай собак.

Дневной свет мерк на глазах, и толпа с изумлением созерцала горизонт. На рокочущие холмы спускалась лиловая мгла, сгущавшаяся из небесной синевы. Затем снова сверкнула молния – на этот раз еще ярче – и словно вычертила вокруг стоявшего на далекой вершине алтаря некий расплывчатый контур. В это мгновение, однако, никто в подзорную трубу не смотрел. Пульсация дисгармоничной птичьей песни не стихала, и мужчины собрали все свои силы, замерев в ожидании невидимой угрозы, которой, казалось, пропитался воздух по всей округе.

И тогда совершенно нежданно на них посыпались мощные трескучие звуки, которые пораженные люди будут помнить потом всю оставшуюся жизнь. Человеческая глотка не могла их породить, ибо связки людские не в состоянии выдавать столь невероятные звуки. Казалось, они скорее вылетали из самой впадины, – однако их очевидным источником был стоящий на вершине камень-алтарь. Их почти невозможно было назвать просто звуками, ведь они явно напоминали слова – правда, не вполне отчетливые. Звуки эти были громки, столь же громки, как подземный рокот и гром, но их источника не было видно; и поскольку воображение подсказывало, что находился он в мире невидимых существ, толпа у подножия холма напряженно застыла, словно ожидая удара.

– Игна’айих… игна’айих… зфл, зх… нга’а… Йог-Сотот!.. – звучал из пространства ужасающий хрип. – Йа ббатханк… хихьех’н, грд, клд…

На этом месте речь изменила существу, словно оно переживало тяжелое психическое давление. Генри Уиллер вцепился в трубу, однако видел лишь три нелепые человеческие фигурки, торопливо махавшие руками, продолжая свое заклинание и уже почти доведя его до конца. Из каких смоляных колодцев Ахеронова страха, из какой незапечатанной каверны внеземной жизни – или жизни, все-таки порожденной непонятной, долго ждавшей своего часа наследственностью – доносились эти безумные хрипы и выкрики? Вот они набрали новую силу, и теперь казались еще страшнее, четче и неистовее:

– Э-я-я-я-яздееесь, е’яаяаяаяааааз-з-здееес… нг’аааааа… нг’ааа… де тыы… де тыы… помоги! ПОМОГИ!.. от-от-от-ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!..

Но большего не прозвучало. Группа стоявших у дороги мертвенно-бледных селян была ошеломлена тем, что из безумной пустоты, образовавшейся рядом с чудовищным алтарем, доносились, подобно мощному грому, несомненно, английские слова.

Звуки резко оборвались, и грянуло нечто вроде страшного взрыва, сотрясшего холмы. Никто из слышавших этот оглушительный раскат не смог определить его источник – с неба ли он исходил или из земных недр? Из лилового зенита прямо в каменный алтарь ударила одинокая молния, и по всей местности пронеслась с холма огромная волна безликой силы и невыразимого зловония. Деревья, кустарники и трава были яростно смяты, а панически напуганную толпу у подножия, почти потерявшую сознание от тлетворного запаха, чуть не снесло с ног. Вовсю заливались лаем псы вдалеке, зеленые трава и листва стали невиданного, нездорового желто-серого цвета, на поле и лес с неба градом посыпались тушки мертвых козодоев.

Вонь вскоре выветрилась, однако овощи в тех местах и сейчас растут плохо. Есть по сей день что-то странное и нечестивое на холме и подле него. Кертис Уэйтли вновь пришел в себя лишь тогда, когда ученые из Аркхема неспешно спустились с горы в лучах снова яркого и чистого солнечного света. Они были серьезны и молчаливы, все еще находясь под властью увиденного. В ответ на град вопросов аркхемцы только головами покачали и подтвердили всего один наиважнейший факт:

– Оно исчезло навсегда, – сказал Армитидж, – расщепилось на элементы, из которых когда-то было создано. Оно уже не вернется к жизни – в нашей обыденной реальности ему попросту не бывать. Лишь малейшая его частица в общепринятом смысле была материей. Оно было похоже на своего отца, и бо́льшая его часть вернулась к родителю в некую иносферу, в измерение за пределами нашей материальной Вселенной. Только самые проклятые из обрядов человеческого богохульства могли вызвать существо на мгновение из чуждых бездн на эти земные холмы.

На секунду все смолкли. Ошеломленный Кертис Уэйтли стал приходить в себя – но тут же со стоном схватился за голову: похоже, снова вспомнил зрелище, из-за которого потерял сознание.

– О Боже ты мой, эти пол-лица, эти пол-лица наверху… Эта рожа с красными глазами, бледная и бледноволосая, альбиносская, и подбородка, почитай, нет, как у этих Уэйтли… тварь этакая, будто спрут, или паук, или гад какой ползучий, но спереди у ней – половина лица человечьего, в точности как у колдуна Уэйтли, разве что огроменная, во много метров…

Он умолк, обессиленный; вся группа селян смотрела на него в недоумении. Лишь старый Завулон Уэйтли, отрывками помнивший события старины, но до сих пор скромно молчавший, пробормотал:

– Лет пятнадцать назад слыхал я, как старший Уэйтли смолвил: «Придет время, и тисы на Дозорном Холме услышат, как чадо Лавинии огласит имя отца своего с самой вершины!»

Но его бормоток заглушил зычный Джоуи Осборн, вновь обратившийся к аркхемцам с вопросом:

– Так что же это было? Младший Уэйтли выкликал эту тварь из эфира, да? Надо же ей откуда-то было взяться!

Армитидж ответил, тщательно подбирая слова:

– Это было… В первую очередь это была, скажем так, сила, которой не место в той части пространства, где находимся мы; сила, действующая, растущая и принимающая форму согласно законам, отличным от тех, что управляют нашей природой. Мы не имеем права вызывать подобное извне, и лишь самые злые люди и самые зловещие культы пытаются такое провернуть. В самом Вильбуре Уэйтли было нечто подобное… и этого «нечто» вполне хватило для того, чтобы превратить в дьявола, монстра – и сделать из его смерти ужасное зрелище. Я собираюсь сжечь проклятый дневник, и если у вас есть хоть капля благоразумия, то вы, люди, должны взорвать тот алтарь и снести все каменные кольца – и на других холмах тоже. Подобные вещи привлекают в наш мир существ, которыми так гордились Уэйтли… тех самых существ, что в любой момент могут сломить волю людского рода и увлечь Землю в неизвестные космические дали для неизвестных целей. А насчет того, кого мы только что отправили обратно… Уэйтли вскормили это существо для исполнения ужасной роли в грядущих событиях. Оно быстро росло по той же причине, по которой так быстро стал большим и развитым Вильбур, – даже быстрее Вильбура, ведь чуждой материи, инаковости в нем было значительно больше. Не спрашивайте, как Вильбур вызвал тварь из эфира. Он не вызывал – это был его брат-близнец, просто сильнее походивший на отца.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ (по объему скорее небольшая повесть; иногда определяется исследователями творчества как short novel, «малый роман») был написан в 1928 году и впервые опубликован в апрельском выпуске журнала “Weird Tales”. Описываемый в самом начале пустынный ландшафт основан на вполне реальной местности – пригороде Уилбрахама, что в штате Массачусетс, и окрестностях округа Хэмпдон. Лавкрафт бывал в тех местах в начале лета 1928 года, непосредственно перед написанием «Ужаса Данвича».