16 июля 1923 года, как только последний рабочий закончил свои труды, я переехал в Экзем-Прайори. Реставрация была грандиозным проектом, поскольку от давно заброшенного здания осталась только стенная кладка. Однако этот замок был колыбелью моих предков, и я не считался с расходами. Здание было необитаемым со времен Якова I, когда ужасная и почти необъяснимая трагедия унесла жизни хозяина замка, его пятерых детей и нескольких слуг. Эта же трагедия погнала прочь от страха и подозрений третьего сына барона – моего прямого предка и единственного выжившего представителя проклятого семейства.

Когда наследник барона был объявлен убийцей, поместье перешло к короне. Наследник не пытался оправдаться или вернуть свою собственность. Охваченный бо́льшим страхом, чем могут пробудить угрызения совести и закон, он горел одним паническим желанием: никогда не видеть древнего замка и целиком стереть его из памяти. Так Уолтер де ла Поэр, одиннадцатый барон Экземский, бежал в Вирджинию и стал родоначальником семейства, которое к началу следующего столетия было известно под фамилией Деллапор.

Экзем-Прайори оставался необитаемым, хотя позже был присоединен к владениям семьи Норрисов и вызвал большой интерес ученых, изучавших его сложную архитектуру: готические башни на саксонском или романском основании, с еще более древней кладкой фундамента – римских и даже друидических или кельтских времен, если верить домыслам. Фундамент был очень своеобразным и с одной стороны вплотную примыкал к высокой известняковой скале, с края которой бывший монастырь смотрел в пустынную долину, в трех милях к западу от селения Энчестер.

Архитекторы и археологи обожали исследовать этот необычный памятник ушедших столетий, но местные жители ненавидели его. Ненависть эта зародилась сотни лет назад, еще когда здесь жили мои предки, и не остыла до сих пор, хотя зданием давно завладели мох и плесень. Я и дня не успел пробыть в Энчестере, как услышал, что происхожу из проклятого рода. А на этой неделе рабочие взорвали Экзем-Прайори и сейчас сравнивают развалины с землей. Я всегда неплохо знал генеалогическое древо нашей семьи, как и тот факт, что мой первый американский предок уехал в колонии при странных обстоятельствах. Однако с деталями я не был знаком, поскольку Деллапоры всегда умалчивали об этом. В отличие от других плантаторов по соседству, мы не хвастались предками-крестоносцами, героями Средних веков или эпохи Возрождения. Не уцелело никаких документов, кроме запечатанного конверта, который до Гражданской войны передавался отцом старшему сыну с наказом вскрыть после его смерти. Основания для гордости были добыты нами уже после иммиграции, и наше семейство уважали в Вирджинии, хотя и считали немного замкнутым и необщительным.

Во время войны удача изменила нам, и вся наша жизнь переменилась после сожжения Карфакса[19], нашего дома на берегу реки Джеймс. Во время того безумного погрома погиб мой престарелый дед, а вместе с ним пропал и конверт, содержавший все наше прошлое. Мне тогда было семь лет, но я хорошо помню тот пожар – крики солдат-федералистов, визг женщин, стенания и молитвы негров. Мой отец в это время был в армии, оборонявшей Ричмонд, и после многочисленных формальностей нас с матерью пропустили к нему через линию фронта.

После войны мы все переехали на Север, откуда была родом моя мать; там я вырос, достиг средних лет, разбогател и стал настоящим янки. Ни я, ни мой отец не знали о содержимом семейного конверта; я втянулся в обыденность массачусетского бизнеса и потерял всякий интерес к тайнам, несомненно таившимся в глубине нашей семейной истории. Если бы я только подозревал, с чем они связаны, с какой радостью я оставил бы Экзем-Прайори его плесени, летучим мышам и паукам!

В 1904 году умер мой отец, не оставив никакого послания ни мне, ни моему единственному сыну, десятилетнему Альфреду, которого я воспитывал сам, без матери. Именно этот мальчик изменил порядок передачи семейных традиций. Я мог поведать ему лишь несерьезные догадки о прошлом, но во время последней войны, когда он стал офицером авиации и служил в Англии, он написал мне о некоторых интересных легендах, касающихся нашей семьи. По всей вероятности, у Деллапоров было яркое и несколько зловещее прошлое, о котором мой сын узнал из рассказов своего друга Эдуарда Норриса, капитана авиационного полка Его Величества; владения семьи Норриса находились возле нашего фамильного замка, в деревне Энчестер. Он знал местные крестьянские поверья, дикость и неправдоподобие которых превосходили воображение любого романиста. Конечно, сам Норрис не воспринимал их всерьез, но они заинтересовали моего сына и дали богатую пищу для его писем мне. Именно эти легенды пробудили во мне интерес к нашим заокеанским корням, и я решил приобрести и отреставрировать наш семейный замок, который Норрис показал Альфреду во всей его живописной заброшенности и предложил выкупить у его дяди, тогдашнего владельца, за удивительно скромную сумму.

Я купил Экзем-Прайори в 1918 году, но планы по его реставрации мне пришлось отложить, так как мой сын вернулся с войны инвалидом. Те два года, которые он прожил, я был настолько поглощен заботами о его здоровье, что даже передал партнерам ведение своих дел.

В 1921 году я остался один, без семьи и без жизненной цели, на пороге старости и решил посвятить остаток лет своим новоприобретенным владениям. В декабре съездив в Энчестер, я свел знакомство с капитаном Норрисом – дружелюбным молодым человеком корпулентного телосложения, хранившим добрую память о моем сыне. Он-то и предложил мне помощь в сборе сведений и преданий, необходимых для восстановительных работ. Сам Экзем-Прайори – теснившееся на краю пропасти скопище древних развалин, лишенных полов и какой-либо отделки, кроме голого камня стен, и увитых лишайниками и птичьими гнездами – не произвел на меня особого впечатления.

Но постепенно передо мной стал вырисовываться образ величественного здания, которое мои предки покинули триста лет назад. Я начал нанимать рабочих для реставрации. Каждый раз приходилось искать их за пределами селения, так как жители Энчестера относились к постройке с невообразимым страхом и ненавистью. Это их отношение распространялось и на старинных обитателей замка; оно каким-то образом передавалось даже рабочим, нанятым на стороне, периодически вызывая их дезертирство.

Сын рассказывал мне, что, когда он был в Энчестере, его избегали только за то, что он – де ла Поэр. Нечто подобное я ощущал на себе, пока не смог убедить крестьян, что почти ничего не знаю о своих предках. Даже после этого они продолжали недолюбливать меня, и собирать их предания я мог только через Норриса. Похоже, люди не могли простить того, что я собираюсь восстановить ненавистный им замок, который они – обоснованно или нет – считали не чем иным, как логовом злых духов и оборотней.

Анализируя собранные Норрисом легенды и дополнив их свидетельствами изучавших развалины специалистов, я пришел к выводу, что Экзем-Прайори стоял на месте очень древнего храма друидической или додруидической эпохи. Мало кто сомневался, что здесь совершались неописуемые обряды; сохранились малоприятные истории о слиянии этих обрядов с культом Кибелы, занесенным римлянами.

На подвальной кладке сохранились надписи, безошибочно читавшиеся как “DIV… OPS… MAGNA MAT…” – следы деятельности культа Великой Матери, темное поклонение которой тщетно запрещалось римским гражданам. Как доказали раскопки, Энчестер был лагерем Третьего легиона Августа, и именно там процветал храм Кибелы, где толпы верующих исполняли безумные ритуалы под руководством фригийского жреца. Легенда гласит, что падение старой религии не прекратило оргии в замке, а жрецы перешли в новую веру, не изменив своего образа жизни. Тайные церемонии не прекратились и после падения римского владычества; некоторые из саксов восстановили разрушенный храм и придали ему сохранившийся доселе облик, основав там центр загадочного культа, которого боялись во всех семи англосакских королевствах. Около 1000 года нашей эры Экзем-Прайори упоминается в летописи как мощный каменный монастырь, принадлежавший странному и могущественному монашескому ордену и окруженный обширными садами, которые не нуждались в изгороди, ибо окрестное население панически боялось к ним приближаться. Монастырь не был разрушен викингами, но после норманнского завоевания он, должно быть, пришел в упадок, поскольку в 1261 году Генрих III беспрепятственно передал замок в дар моему предку Гилберту де ла Поэру, первому барону Экземскому.

До той поры репутация нашего рода была чиста, но потом случилось нечто странное. В одной из хроник некий де ла Поэр упоминается как «проклятый Господом в 1307 году», а в народных преданиях замок, построенный на месте древнего храма и монастыря, прослыл зловещим и страшным местом. Эти предания были способны напугать кого угодно, и страх еще более усиливался множеством недомолвок и мрачных намеков. Они представляли моих предков демоническими отродьями, рядом с коими Жиль де Ре и маркиз де Сад показались бы робкими юнцами, и возлагали на них вину за случавшиеся на протяжении нескольких поколений исчезновения людей.

Самыми отрицательными персонажами легенд были сами бароны и их прямые наследники, о которых ходило больше всего зловещих слухов. Если кто-либо из них и склонялся к добру, то он неизменно умирал быстро и таинственно, уступая место очередному злодею. Казалось, у баронов Экземов был свой собственный тайный культ, открытый лишь некоторым членам семьи и руководимый главой рода. Строился он, по всей видимости, не столько на кровном родстве, сколько на общих наклонностях, ибо к нему принадлежали и люди, вошедшие в семью извне. Например, леди Маргарет Тревор из Корнуолла – жена Годфри, второго сына пятого барона Экзема – стала пугалом для детей по всей округе, и у границ Уэльса до сих пор распевают зловещие баллады о женщине-демоне. В них упоминается, хотя и по другому поводу, ужасная история леди Мэри де ла Поэр, вышедшей замуж за герцога Шрусфилда и вскоре после свадьбы убитой им и его матерью. Священник, которому убийцы признались в том, чего не рассказали более никому, благословил их и отпустил им грехи.

Все эти мифы и баллады, типичные плоды грубых суеверий, всерьез задевали меня. Особенно досадным было стойкое недоверие к моему роду, уходившее далеко в глубь веков. Однако я не мог не сопоставить эти темные предания о моих предках с известным мне скандалом, касавшимся моего ближайшего родственника – юного кузена Рэндольфа Деллапора из Карфакса, который после войны в Мексике[20] сблизился на религиозной почве с неграми и стал жрецом вуду.

Значительно меньше меня волновали туманные истории о воплях и стонах в пустой, продуваемой ветрами долине под известняковой скалой, о кладбищенском зловонии, поднимавшемся оттуда после весенних дождей, о визжавшей белой твари, которая кинулась однажды под ноги лошади сэра Джона Клейва, когда он ехал ночью по пустынному полю, и о слуге, который сошел с ума, заглянув однажды в замок средь бела дня. Это были обычные сказки о привидениях, а я в то время еще оставался убежденным скептиком. Сложнее было отбросить рассказы о пропавших крестьянах, хотя в Средние века такое не было редкостью. Смерть могла быть расплатой за чрезмерное любопытство, и не одна отрубленная голова красовалась на срытых теперь бастионах Экзем-Прайори.

Некоторые легенды были настолько живописны, что я пожалел, что в молодости не изучал сравнительную мифологию. Например, одно поверье объясняло обилие разводимых в садах замка кормовых овощей тем, что они служили пищей оборотням с крыльями летучих мышей; эти оборотни якобы каждую субботу слетались туда на шабаш. Но самым диким было предание о крысах – о полчищах гнусных паразитов, которые лавиной вырвались из замка три месяца спустя после трагедии, обрекшей его на запустение. Эта грязная и ненасытная орда смела все на своем пути и сожрала в округе всех кур, кошек, собак, поросят, овец и даже двух несчастных людей, прежде чем ее ярость утихла. Достопамятное нашествие грызунов, опустошившее деревню и посеявшее страх в сердцах ее жителей, породило свой собственный цикл мифов.

Все это было мне известно, когда я со старческим упрямством взялся восстанавливать обитель предков. Не следует воображать, что эти сказки хоть сколько-нибудь повлияли на мое нынешнее психическое состояние. К тому же меня постоянно поддерживали капитан Норрис и помогавшие мне ученые. Через два года задача была выполнена, и я осматривал просторные комнаты, обитые дубовыми панелями стены, сводчатые потолки, стрельчатые окна и широкие лестничные пролеты с гордостью, компенсировавшей громадные расходы на реставрацию. Все черты Средневековья здесь были тщательно сохранены, и современные детали превосходно подошли к старинным стенам и фундаментам. Дом моих предков был восстановлен, и теперь я мечтал оправдать в глазах округи репутацию древнего рода, последним представителем которого был. Я намеревался поселиться здесь и доказать всем, что де ла Поэру – я восстановил первоначальное написание нашей фамилии – совсем не обязательно быть злодеем. Жизнь обещала стать приятной еще и потому, что, несмотря на стилизацию под Средневековье, все интерьеры Экзем-Прайори были совершенно новыми, свободными и от древних паразитов, и от призраков прошлого.

Как уже говорилось, я переехал в замок 16 июня 1923 года, взяв с собой семерых слуг и девять кошек – последних существ, к которым испытывал привязанность. Самого старого кота, семилетнего Негра, я привез с собой из Болтона, что в штате Массачусетс, а остальными обзавелся, пока жил в семье капитана Норриса во время реставрации замка.

Пять дней наша жизнь протекала в полном спокойствии, и я занимался в основном систематизацией сведений о нашей семье. Я сумел получить довольно подробный отчет о последней здешней трагедии и бегстве Уолтера де ла Поэра; сдается мне, этот отчет и был содержанием конверта, пропавшего во время пожара в Карфаксе. Выходило, что моего предка не без оснований обвиняли в убийстве всех обитателей замка, кроме четверых доверенных слуг. За две недели до случившегося он сделал некое шокирующее открытие, изменившее весь его образ мыслей, но оставшееся не известным никому, кроме, может быть, слуг, которые помогли ему в осуществлении кровавого замысла и впоследствии бежали неведомо куда.

Эту преднамеренную резню, жертвами которой стали отец, три брата и две сестры, местные крестьяне охотно простили, а служители закона отнеслись к ней так спокойно, что виновнику удалось ускользнуть в Вирджинию безо всякого вреда для жизни и даже для чести. По общему мнению, он очистил землю от некоего древнего проклятия. Я с трудом мог предположить, какое открытие толкнуло его на столь ужасный поступок. Зловещие предания о своей семье были, без сомнения, известны Уолтеру де ла Поэру с самого детства и вряд ли могли так сильно повлиять на него. Быть может, он стал свидетелем какого-то жуткого древнего обряда или отыскал в самом замке либо в его окрестностях некий пугающий символ? В Англии его помнили тихим, скромным юношей, в Вирджинии же он оставил впечатление человека пугливого и осторожного, но никак не жестокого. В дневнике одного знатного путешественника, Франциска Харли из Бельвью, он описан как образец чести, достоинства и такта.

22 июля произошел первый странный случай, оставленный тогда почти без внимания, но приобретший важное значение в свете последующих событий. Происшествие было довольно незначительным, и странно, что его вообще заметили в тех обстоятельствах: я уже упоминал, что поселился в окружении разумных и здравомыслящих слуг в замке, где было новым все, кроме каменных стен, – и всякая мнительность казалась мне абсурдной.

В тот раз я обратил внимание, что мой старый черный кот, чьи повадки я хорошо знал, казался неестественно встревоженным и беспокойным. Он нервно бегал из комнаты в комнату и постоянно обнюхивал стены, оставшиеся от старинного здания. Я понимаю, как банально это звучит – как архетипический пес в готическом романе, который всегда рычит перед тем, как хозяин видит привидение, – но не могу подавить в себе этих воспоминаний.

На следующий день слуга пожаловался, что все кошки в замке ведут себя беспокойно. Он явился в мой кабинет, обширную комнату на втором этаже, с арочными сводами, панелями из темного дуба и трехстворчатым готическим окном, глядевшим в пустынную долину под известковой скалой. Я тут же припомнил, как Негр крался вдоль западной стены и скреб когтями новые панели, покрывавшие старую каменную кладку.

Я ответил слуге, что, должно быть, камни под панелями испускают запахи или испарения, неуловимые для людей, но воздействующие на чуткое обоняние кошек даже через деревянную преграду. Я действительно так думал и, когда слуга заговорил о наличии мышей или крыс, возразил, что их не было здесь триста лет и что даже полевые мыши не могли бы сюда забраться. В тот же день я заехал к капитану Норрису, и он заверил меня, что полевые мыши ни в коем случае не стали бы проникать в каменный замок столь странным образом.

Тем вечером, отдав обычные распоряжения камердинеру, я удалился в спальню западной башни, которую выбрал для себя. Из кабинета в нее вела старинная каменная лестница и короткая галерея, отделанная заново. Сама спальня была круглой, с высоким потолком; ее стены были украшены не деревянными панелями, а гобеленами, которые я лично выбрал в Лондоне.

Впустив в комнату Негра, я закрыл тяжелую готическую дверь, разделся при свете электрической лампы, искусно имитировавшей канделябр, потом выключил свет и улегся на резном ложе под балдахином, а кот занял свое законное место у меня в ногах. Полог я не задернул и лежал, глядя в узкое окошко. В небе догорала заря, и ажурные створки окна образовывали причудливый узор.

Должно быть, некоторое время спустя я заснул, поскольку помню, что очнулся от довольно странных снов, когда кот резко вскочил со своего уютного места. В тусклом свете зари я видел его силуэт: голова вытянута вперед, передние лапы опираются на мои лодыжки, задние напряжены. Он не отрываясь смотрел в какую-то точку на стене; я не заметил там ничего особенного, но тем не менее стал всматриваться туда.

Приглядевшись, я понял: кот волновался не напрасно. Не могу сказать, действительно ли драпировки на стенах двигались, но в ту минуту мне казалось, что это так. В чем я могу поклясться, так это в том, что за ними я слышал тихую отдаленную возню крыс или мышей. Через мгновение кот прыгнул на один из гобеленов и своим весом обрушил его на пол, обнажив древний камень стены, там и сям подлатанной реставраторами, но не открыв никаких следов надоедливых грызунов.

Негр начал бегать вдоль стены, царапая когтями упавший гобелен и пытаясь время от времени просунуть лапу между стеной и дубовым полом. Он ничего не нашел и нехотя вернулся на кровать. Я так и не двинулся с места, но заснуть уже не мог.

Утром я опросил всех слуг, но никто не заметил ничего странного; только кухарка вспомнила, что кот, спавший у нее в комнате на подоконнике, среди ночи вдруг завопил, разбудив ее, а потом выскочил в открытую дверь и побежал вниз по лестнице. Я проспал до обеда, а потом поехал к капитану Норрису, который чрезвычайно заинтересовался моим рассказом. Эти происшествия – столь же незначительные, сколь и необычные, – будили его воображение, и он тут же припомнил некоторые местные легенды. Мы оба были озадачены присутствием крыс, и Норрис дал мне крысиный яд и несколько мышеловок, которые я по возвращении велел слугам расставить по всему замку.

Заснул я очень рано, чувствуя сильную усталость, но меня мучили страшные сны. С большой высоты я смотрел в полутемный грот, где, по колено в грязи, белобородый демон-пастух погонял неких разжиревших, отечных зверей, чей вид пробудил во мне неописуемое отвращение. Затем он остановился, кивнул кому-то – и тут же огромная стая крыс хлынула в смрадную пропасть, чтобы пожрать и страшный скот, и его погонщика.

От кошмара меня пробудила возня Негра, который, как обычно, спал у меня в ногах. В этот раз мне были понятны и его шипение, и страх, заставивший кота запустить когти в мою щиколотку: со всех сторон доносились отвратительные звуки копошившихся за стенами огромных голодных крыс. Зари в небе не было, и я не мог разглядеть, шевелятся ли повешенные вновь драпировки, а потому поспешил включить свет.

При свете лампы я увидел, что все гобелены сверху донизу ходят ходуном в зловещем танце, напоминавшем пляску смерти. Почти сразу же это движение прекратилось вместе со звуками. Вскочив с кровати, я схватил металлическую грелку с углями и ее длинной ручкой приподнял угол гобелена, чтобы поглядеть, что за ним скрывается. Там не было ничего, кроме оштукатуренной каменной стены, и даже кот перестал нервничать. Осмотрев поставленную в спальне мышеловку, я увидел, что она захлопнулась, но никаких следов пленников не было.

О том, чтобы снова лечь спать, не могло быть и речи, и поэтому я, взяв свечу, открыл дверь и вместе с Негром пошел по галерее к лестнице, ведущей в мой кабинет. Не успели мы приблизиться к каменным ступеням, как Негр рванулся вперед и исчез. Спускаясь по ступенькам, я сразу же услышал внизу звуки, в природе которых не могло быть никаких сомнений.

Дубовые панели кишели крысами, и Негр метался возле них с яростью охотника, упустившего добычу. Спустившись вниз, я зажег свет, но на этот раз шум не прекратился. Крысы продолжали свое шуршание, топая с такой силой и настойчивостью, что я сумел определить направление их движения. Эти твари в невообразимом количестве совершали колоссальную миграцию откуда-то сверху вниз, в вообразимую или невообразимую глубь.

Я услышал шаги в коридоре, и в следующий миг тяжелую дверь отворили двое слуг. Оказалось, что все остальные кошки по неизвестной причине пришли в дикое возбуждение, а потом рванулись вниз по лестнице и сейчас мяукали и скреблись у двери в подвал. Я спросил, не слышали ли слуги крыс, но они ответили отрицательно. Я уже собирался обратить их внимание на звуки за панелями, как вдруг всё стихло.

В сопровождении слуг я спустился к двери в подвал, но кошки уже разбежались. Я решил обследовать подземелье позже, а пока ограничился осмотром мышеловок. Все они сработали, но все оказались пустыми. До утра я просидел в раздумьях в кабинете, отмечая, что звуки слышали только кошки и я, и припоминая все известные мне легенды о замке, в котором поселился. До полудня я дремал в библиотеке в уютном кресле, которое не стал изгонять в угоду средневековым интерьерам. После этого я позвонил капитану Норрису с тем, чтобы он приехал и помог обследовать подвал.

Мы не нашли ничего примечательного, хотя не могли унять дрожь при мысли, что этот подземный склеп был возведен руками римлян. Низкие арки и массивные столбы были подлинно римскими: отнюдь не убогими подражаниями грубых саксов, но гармоничными и стройными постройками эпохи цезарей. На стенах виднелось множество уже хорошо известных археологам надписей, например “P. GETAE. PROP… TEMP… DONA…” или “L. PRAEG… VS… PONTIFI… ATYS”.

При упоминании Атиса я вздрогнул, вспомнив, что читал у Катулла о бесчеловечных обрядах в честь этого восточного бога, чей культ соединился с почитанием Кибелы. При свете фонарей мы с Норрисом без особого успеха попытались разобрать полустершиеся рисунки на прямоугольных каменных блоках, служивших алтарями. Мы вспомнили, что один из рисунков, похожий на солнце с лучами, ученые датировали доримским периодом, предположив, что алтари были взяты римскими жрецами из более древнего храма коренных жителей, стоявшего на этом месте. Мое внимание привлекли бурые пятна на одном из алтарей. Судя по поверхности самого большого алтаря, установленного в центре помещения, на нем разводили огонь – вероятно, для сожжения жертв.

Так выглядел склеп, у дверей которого скреблись кошки и где мы с Норрисом теперь решили провести ночь. Слуги снесли вниз диваны, и им было приказано не обращать внимания на ночную беготню кошек. Негра мы взяли с собой – как из-за его чутья, так и просто за компанию. Мы закрыли тяжелую дубовую дверь, сработанную на манер средневековой, но с отверстиями для вентиляции, после чего зажгли фонари и стали ждать.

Подземелье в основании замка было очень глубоким – его фундамент, похоже, уходил вглубь известняковой скалы, нависавшей над долиной. Я не сомневался, что невесть откуда взявшиеся крысы стремились именно туда, хотя и не мог объяснить, с какой целью. Пока мы лежали в ожидании, я временами погружался в сон, от которого меня пробуждали нервные движения кота.

Мои сны весьма напоминали тот кошмар, что привиделся предыдущей ночью. Я снова видел полутемный грот и пастуха с его копошившимися в грязи раздутыми зверями, но в этот раз все детали сна словно приблизились, были видны отчетливее. Я разглядел расплывшиеся черты одного из животных – и пробудился с таким криком, что Негр прыгнул в сторону, а бодрствовавший капитан Норрис громко рассмеялся. Он смеялся бы еще больше – или, может быть, меньше, – узнай он причину моего крика. Но я мало что помню из дальнейшего – предельный ужас иногда поражает память весьма кстати.

Норрис вывел меня из кошмара, слегка похлопав по плечу и предложив прислушаться к кошкам. Из-за закрытой двери доносились душераздирающее мяуканье и скрежет когтей, в то время как Негр, не обращая внимания на сородичей снаружи, метался вдоль голых каменных стен, за которыми слышалось то же столпотворение кишевших крыс, которое разбудило меня предыдущей ночью.

Я почувствовал нараставший ужас, поскольку эта аномалия не поддавалась никакому разумному объяснению. Крысы, если только они не были плодом безумия, охватившего меня заодно с кошками, шуршали и скреблись внутри римских стен, которые я считал сделанными из монолитных известняковых блоков. Но если там действительно были живые существа, то почему Норрис не слышал их отвратительной возни? Почему он обращал внимание на Негра и кошек снаружи и не догадывался, чем вызвано их поведение?

Когда я, со всей возможной рациональностью, смог поведать Норрису о звуках, которые, как мне кажется, слышал, шум постепенно утих. Он удалялся куда-то вниз, вглубь, ниже всех возможных подвалов, пока мне не показалось, что вся скала под нами заполнилась копошившимися крысами. Норрис вовсе не проявил скептицизм, как я опасался, а, напротив, выслушал меня внимательно. Он жестом показал мне, что и кошки за дверью стихли, как будто потеряли след крыс; однако Негр вновь пришел в возбуждение и теперь бешено царапал основание алтаря, размещенного в центре склепа.

Мой страх перед непостижимым в тот миг достиг пика. Творилось нечто невероятное, и я видел, что капитан Норрис, куда более молодой и реалистичный, чем я, тоже был не на шутку встревожен – возможно потому, что всю жизнь выслушивал местные легенды. Какое-то время мы бездеятельно наблюдали за старым черным котом, который с настойчивостью царапал основание алтаря, время от времени взывая ко мне настойчивым мяуканьем, с помощью которого обычно добивался внимания.

Норрис перенес фонарь поближе к алтарю, изучая место, которое царапал Негр; потом молча опустился на колени и стал соскребать старые лишайники, за столетия наросшие на стыке массивной доримской плиты с мозаичным полом. Он ничего не нашел и уже хотел оставить свои усилия, когда я заметил то, что заставило меня задрожать и лишь подтвердило мои подозрения.

Я указал на это Норрису, и некоторое время мы с изумлением, сменившимся восторгом открытия, наблюдали неоспоримый феномен: пламя фонаря, поставленного около алтаря, слабо, но заметно отклонялось в сторону, как бывает при сквозняке. Струя воздуха, несомненно, исходила из щели между полом и алтарем, от которой Норрис отскреб лишайники.

Остаток ночи мы провели в ярко освещенном кабинете, в возбуждении планируя дальнейшие действия. Одного только открытия, что под древней римской кладкой есть еще одно глубочайшее подземелье, не обнаруженное никем из работавших здесь за триста лет археологов, было бы достаточно, чтобы взволновать человека, – даже оставляя в стороне зловещие легенды. Возбужденное сознание подсказывало два выхода, и мы терзались сомнениями, что делать: свернуть поиски и навсегда оставить замок во власти старинных суеверий или дать волю нашей страсти к приключениям и смело устремиться навстречу ужасам, которые могли поджидать нас в неведомых безднах.

К утру мы нашли компромисс: поехать в Лондон, набрать группу профессиональных археологов и ученых и с их помощью раскрыть тайну. Следует отметить: прежде чем покинуть подземелье, мы безуспешно пытались сдвинуть с места алтарь, за которым разглядели дверь в пугающую неизвестность. Увидеть, какие тайны скрываются за этой дверью, предстояло людям более сведущим, чем мы.

Мы с капитаном Норрисом долгое время провели в Лондоне, излагая наши факты, соображения и легенды пяти авторитетным ученым, на которых можно было положиться в том случае, если в ходе дальнейших исследований всплывут какие-либо неприглядные семейные тайны. Мы увидели, что они не расположены высмеивать нас, но, напротив, выражают крайний интерес и искреннее сочувствие. Нет необходимости упоминать все имена, но могу назвать, например, сэра Уильяма Бринтона, чьи раскопки в Троаде[21] в те времена стали известны по всему миру. Когда мы все вместе ехали на поезде в Энчестер, я вдруг почувствовал, что стою на пороге ужасных открытий. Возможно, это чувство было усилено охватившей многих американцев скорбью из-за безвременной кончины президента[22] по ту сторону океана.

Вечером 7 августа мы прибыли в Экзем-Прайори и узнали, что в наше отсутствие ничего необычного не произошло. Кошки, включая старого Негра, были на диво спокойны, и ни одна мышеловка не сработала. К исследованиям мы собирались приступить уже на следующий день, и я разместил гостей по комнатам.

Потом, держа под мышкой Негра, я удалился в свою спальню в башне. Уснул быстро, но тут же меня одолели кошмары. Мне снилось римское празднество, наподобие описанного Петронием тримальхионова пира[23], где на большом закрытом блюде покоилось нечто страшное. Потом опять появился проклятый пастух с грязным стадом в полутемном гроте. Пробудился я поздно: уже наступил день, дом был полон мирных звуков. Крысы, настоящие или мнимые, меня не потревожили, и Негр еще крепко спал. Спустившись вниз, я увидел, что в доме царит спокойствие. Один из исследователей, психолог Торнтон, довольно нелепо попытался объяснить установившийся покой тем, что определенные силы уже показали мне то, что я должен был увидеть.

Все было готово к работе. В одиннадцать часов утра наша группа из семи человек, вооруженная мощными электрическими фонарями и всем необходимым археологическим снаряжением, спустилась в подвал и закрыла за собой дверь. Ученые решили взять с собой Негра, полагаясь на его чутье в случае встречи с крысами. Мы бегло осмотрели римские надписи и украшения алтаря, так как трое из ученых их уже видели, а прочие читали их описание. Все внимание было обращено на центральный алтарь, и уже через час сэр Уильям Бринтон смог сдвинуть его в сторону, приведя в действие какой-то непонятный противовес.

Если бы мы не были подготовлены, то открывшееся жуткое зрелище привело бы нас в ужас. Через квадратный люк в мозаичном полу мы увидели лестницу с такими истертыми ступенями, что они почти сливались в ровную пологую поверхность. Вся лестница была усыпана человеческими костями. Позы сохранившихся скелетов выражали панический ужас, многие были обглоданы грызунами, а черепа указывали на явный идиотизм или обезьяноподобие их обладателей. Вниз от кошмарных ступеней уходил тоннель, прорезанный в твердой скале, – скорее всего, он обеспечивал приток воздуха, потому что вместо затхлых миазмов отверстого склепа мы ощутили прохладный ветерок, отдающий свежестью полей. Чуть помедлив, мы с содроганием принялись расчищать проход. Сэр Уильям, осмотрев иссеченные стены, сделал странное заключение, что тоннель, судя по направлению стесов, был пробит снизу.

Теперь я должен быть осторожным и тщательно подбирать слова… Пройдя несколько ступенек по обглоданным костям, мы увидели впереди свет – отнюдь не мистическое фосфорное свечение, а нормальный дневной свет, который не мог проникнуть ниоткуда, кроме неизвестных расщелин в известняковой скале, на которой стоял замок. В том, что эти отверстия не были найдены нами ранее, нет ничего удивительного: долина совершенно необитаема, а скала, нависающая над ней под углом, столь высока, что целиком осмотреть ее по плечу только альпинисту. Еще через несколько шагов у нас буквально перехватило дыхание от нового кошмара, и Торнтон упал в обморок на руки застывшего без движения соседа, Норрис, пухлые щеки которого вдруг побелели и обвисли, дико закричал, а я издал что-то вроде хрипа или шипения и закрыл глаза.

Ученый, стоявший за мной – мой единственный ровесник в нашей компании, – сухим, безжизненным голосом пробормотал: «О боже». Из семерых мужчин только сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание, хотя шел во главе группы и увидел это зрелище первым.

Перед нами раскинулся наполовину погруженный во мрак грот гигантских размеров, простиравшийся дальше, чем достигал взгляд; целый подземный мир беспредельных тайн и ужасающих догадок. Здесь высились здания и другие сооружения разных эпох – одним пораженным взглядом я мог охватить примитивный каменный могильник, варварский круг монолитов, римское строение с низким куполом, грубую саксонскую хижину, древнюю английскую деревянную постройку. Но все это меркло на фоне жуткого зрелища: от основания лестницы начинались безумные нагромождения костей, человеческих или столь же похожих на человеческие, как те, что мы видели на ступенях. Эти белесые груды напоминали морские волны; некоторые кости валялись отдельно, другие еще держались в скелетах, чьи позы указывали на демоническую ярость их обладателей: перед смертью они или отбивались от нападения, или с кровожадными намерениями хватали других.

Доктор Траск, антрополог, взявшись обследовать черепа, вскоре признал, что имеет дело с неизвестным ему деградировавшим типом человеческого этноса. Черты некоторых черепов говорили о более высокой, нежели неандертальская, стадии развития, другие же черепа принадлежали представителям вполне высокоразвитого, современного типа. Все кости были обглоданы – большей частью крысами, хотя на некоторых виднелись отпечатки человеческих зубов. Вперемешку с ними валялись тонкие косточки крыс – павших бойцов армии, завершившей древнюю битву.

Удивительно, но после всех ужасающих открытий этого дня мы были живы и даже сохранили рассудок. Ни Гофман, ни Гюисманс не смогли бы измыслить сцены более невероятной, более отталкивающей или более пугающей, чем этот полутемный грот, через который мы пробирались всемером. На каждом шагу делая новые страшные открытия, мы старались не думать о том, что творилось в этой преисподней триста, или тысячу, или две тысячи, или десять тысяч лет назад. Несчастный Торнтон снова упал в обморок, когда Траск сказал, что, судя по состоянию их коленных чашечек, многие из тех, чьи останки мы обнаружили, при жизни передвигались на четвереньках – как и их предки на протяжении двадцати или более поколений.

Ужас громоздился на ужас, когда мы начали исследовать строения. Четвероногих людей, среди которых порой попадались и двуногие, содержали в каменных загонах, откуда они потом вырвались, гонимые голодом или страхом перед крысами. Их были целые стада, питавшиеся, очевидно, кормовыми овощами, остатки которых еще гнили в силосных ямах на дне каменных закромов, более древних, чем Рим. Теперь я понял, зачем моим предкам были нужны такие огромные сады… о господи, если бы я мог забыть это! Не нужно было спрашивать и о том, для чего предназначались людские стада.

Сэр Уильям, стоя с фонарем в руке в римской постройке, вслух переводил надписи, говорившие о самом немыслимом ритуале, о котором я когда-либо слышал, и рассказывал об особой диете жрецов доисторического культа, который после слился с культом Кибелы. Норрис, проведший годы в окопах, не смог устоять на ногах, когда вышел из английского дома. Это была одновременно бойня и кухня, как он предполагал, – но видеть в таком месте привычную английскую утварь и читать английские надписи, последняя из которых относилась к 1610 году!.. Я так и не смог войти в этот дом, где прежде кипела дьявольская работа, пресеченная лишь кинжалом моего предка Уолтера де ла Поэра.

Я отважился войти в низкое саксонское строение с отвалившейся дубовой дверью, где нашел ужасный ряд из десяти каменных клеток с проржавевшими решетками. В трех из них были узники – скелеты высокой степени эволюции. На пальце у одного из них я обнаружил перстень с печатью, на которой красовался герб нашего семейства. Сэр Уильям нашел более древний каземат под римским зданием, но там камеры были пусты. Под ними виднелась узкая каменная крипта с аккуратно разложенными костями; на некоторых были вырезаны богохульные надписи на латинском, греческом и фригийском языках.

Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических могильников и извлек черепа, напоминавшие человеческие ненамного больше, чем череп гориллы, а также несколько табличек с вырезанными на них иероглифами. Среди всего этого кошмара спокойствие сохранял только кот. Увидев, как он невозмутимо уселся на куче костей, я подумал о том, какие тайны могут хранить его желтые глаза.

Осмыслив до некоторой степени пугающие открытия, сделанные в этом сумеречном гроте, о котором меня предупредил вещий сон, мы направились к тем бескрайним глубинам пещеры, куда не пробивался ни один луч света из отверстий в скале. Мы никогда уже не узнаем, какие темные стигийские миры скрываются там, ибо было решено, что эти тайны опасны для слабых душой. Удивительных открытий хватало и вблизи; первые же несколько шагов явили нам ряды бездонных ям, в которых обычно пировали крысы. Когда ямы вдруг перестали пополняться, армия грызунов сначала взялась за живых узников подземелья, а после вырвалась из замка и отправилась в миссию опустошения, какую никогда не забудут местные крестьяне.

Великий Боже… все эти черные провалы, полные расщепленных, объеденных костей и вскрытых черепов! Эти кошмарные рвы, за бессчетные столетия ужаса переполнившиеся костями питекантропов, кельтов, римлян и англичан! Одни оказались забиты доверху, и определить их глубину было невозможно; другие зияли пропастью, чью тьму не пробивал свет наших фонарей – и в тьме той было тесно от неведомых страхов! Я подумал о бедных крысах, угодивших в эти разверстые ловушки в своих скитаниях по мрачному Тартару[24]. Я и сам чуть не сорвался в пропасть – нога соскользнула в одном месте, зависнув над черной пустотой, и спазм животного испуга сдавил сердце. Я, должно быть, простоял там долгое время, потому что рядом уже не было никого, кроме капитана Норриса. Вдруг откуда-то из этих бассейнов бескрайней черноты и глубины донесся звук, показавшийся мне знакомым. Мой кот рванулся туда, в неведомую бездну, будто бесстрашный солдат армии Бастет[25]. Не отставал и я; через секунду мне уже слышны были жуткие звуки, с которыми дьявольские крысы пробивали путь к новым ужасам, готовясь увести меня к пещерам в самом центре Земли, где безликий и безумный бог Ньярлатхотеп[26] завывает в темноте под несмолкающую музыку двух оплывших идиотов-флейтистов.

Мой фонарь разбился, но я продолжал бежать. Я слышал голоса, крики и эхо, но все заглушали эти гнусные, предательские звуки. Они поднимались и поднимались, как окоченевший раздутый труп поднимается по маслянистой глади реки, что течет под бесконечными ониксовыми мостами к черному отравленному морю.

Что-то наскочило на меня – мягкое, пухлое. Должно быть, это крысы; вязкая, плотная, алчная масса, пожирающая мертвых и живых… Почему бы крысам не сожрать де ла Поэра, раз де ла Поэры ели запретную пищу?.. Война сожрала моего мальчика, черт бы их всех побрал… янки сожрали Карфакс вместе с моим дедом и его секретами… Нет, нет, я не тот дьявольский пастух в полутемном гроте! И лицо одного из раздутых животных не было пухлым лицом Эдуарда Норриса! Кто вообще сказал, что я – де ла Поэр? Норрис жив, а вот моего мальчика нет… Почему Норрису принадлежат земли де ла Поэров?.. Это всё вуду, вот что я вам скажу… коварный аспид в высокой траве… Проклятый Торнтон, ох и отучу я тебя падать в обморок при виде того, что делает наша семья! Это же кровь, ты, смерд, да будет ведом тебе ее вкус… Кто смеет посягать на наши права?.. О Великая Матерь, Великая Матерь!.. Атис…Dia ad aghaidh’s ad aodann… agus bas dunach ort! Dhonas dholas ort, agus leat-sa![27].. Ungl… ungl… rrrlh… shshsh…

Говорят, что я кричал эти слова в темноту, когда через три часа меня нашли вцепившимся в полусъеденное тело капитана Норриса, рядом с моим котом, пытавшимся впиться мне в горло. Теперь они взорвали Экзем-Прайори, забрали моего Негра и заперли меня в этой комнате с решетками, где все боязливо шепчутся о моей наследственности и подсознании. Торнтон находится в соседней комнате, но мне не дают говорить с ним. От меня скрывают большинство фактов о случившемся в замке. Когда я говорю о бедняге Норрисе, меня обвиняют в немыслимом преступлении, но люди должны знать, что это сделал не я. Они должны знать, что это крысы, шныряющие, шмыгающие крысы, чей топот вечно не дает мне спать, дьявольские крысы, которые бегают за обшивкой этой комнаты и зовут меня к ужасам еще страшнее тех, что я пережил, крысы, которых никто из них не слышит, крысы, крысы в стенах.

Перевод Вадима Эрлихмана

Примечание

Рассказ написан в августе-сентябре 1923 года; впервые был опубликован в мартовском выпуске журнала “Weird Tales” в 1924-м; был отклонен журналом “Argosy All-Story Weekly”, прежде чем его приняли в “Weird Tales”, – Лавкрафт позже писал, что журнал счел его «слишком ужасным для нежных чувств взращенных на кисее читателей». Издатель “Weird Tales” Якоб Кларк Хеннебергер в письме Лавкрафту назвал рассказ лучшим из когда-либо напечатанных в его журнале. Это один из немногих рассказов Лавкрафта, антологизированных при его жизни: вместе с его произведением «Йигов сглаз» он вошел в сборник «Включите свет» (Switch on the Light) 1931 года под редакцией Флавии Ричардсон (псевдоним британской писательницы Кристины Кэмпбелл Томпсон).