I

Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли. К этому времени, отмеченному завершением длительного пребывания человечества на планете, зелени почти не осталось. За эоны, коим несть числа, засухи и песчаные бури опустошили земли. Деревья и кустарники уступили место скрюченной, низко стелющейся поросли, продержавшейся долго, но все равно в итоге сгинувшей под натиском грубой проволочной травы, созданной причудами свыкшейся со всем эволюции.

Неубывающая жара, по мере того как Землю притягивало все ближе и ближе к солнцу, беспощадно иссушала и губила все и вся. Запустение пришло не сразу – перед капитуляцией жизни минули века отчаянных приспособительных преображений, поначалу коснувшихся людей и медленно изменявших их в угоду неуклонно растущей температуре воздуха. И все же настал день, когда люди больше уже не могли выносить раскаленные города без вреда для себя. Тогда-то и началось последовательное отступление – неторопливое, пока еще планомерное. Города и поселки вблизи экватора, естественно, покидались первыми, однако черед дошел и до прочих. Человек, размякший и изнуренный, более не мог противостоять безжалостно усиливавшемуся зною. Неспешная естественная эволюция – плохой союзник в борьбе, и спасительные изменения попросту не успевали толком сформироваться.

Тем не менее не сразу огромные города на экваторе перешли во власть одних лишь пустынных пауков и скорпионов. Поначалу многие жители бросили все свои силы на разработку теплоотражающих экранов и костюмов, спасавших от жары. Отринув страх, они экранировали от захватнического солнца часть строений и создали миниатюрные безопасные мирки, где даже не возникало надобности в спецкостюмах. Они изобретали невероятно хитроумные устройства, благодаря чему какое-то время могли по-прежнему обитать в приходящих в упадок высотках, надеясь таким образом продержаться на обжитых землях, пока зной не спадет. Многие не верили предупреждениям астрономов и ожидали, что былая благодать умеренного климата возвратится снова. Но однажды подданные Дафа[87], из нового города Нияра, подали сигналы в Юанарио, свою столицу с незапамятных времен, но не получили ответа от горстки ее жителей. Когда разведчики пришли в тысячелетний город из соединенных мостами высоток, то застали там лишь тишину. Даже разложившихся тел не осталось: ящеры-падальщики – весьма проворный народец.

Только тогда люди окончательно признали, что эти города для них отныне потеряны и придется навсегда отказаться от них в пользу природы. Последние заступники пламенеющих земель бросили свое безрассудное бдение на форпостах, и полная тишина воцарилась меж высоких базальтовых стен тысяч опустевших городов. Канули в прошлое суетные людские потоки, людские празднества – и на лике новорожденной пустыни, чья шершавая кожа никогда не знала капель дождя, брошенные дома, фабрики и прочие оставленные постройки смотрелись уродливыми волдырями. Зной все прибывал и прибывал.

Впрочем, многие земли солнечная болезнь временно пощадила. Уже скоро беженцы – те, кто вынес тяготы переправы, – ушли с головой в обустройство на новых местах. Века нового процветания шли, и тени заброшенных городов на экваторе постепенно предавались забвению, обрастали причудливыми легендами. Лишь немногие помнили о том, что седой миф был некогда былью – и покосившиеся высотки стояли ровно, и кактусы не росли прямо на улицах.

Людская природа осталась прежней: были и преступно долгие войны, и мирные времена (к чести новых людей, куда более длительные). Солнце все росло в небе по мере не приостанавливавшегося ни на секунду продвижения Земли к породившему ее вечность назад пылкому горнилу.

Через некоторое время пустынная погибель расползлась за пределы уже центрального пояса. Южный Ярат вытлел в необитаемую пустыню – а вслед за ним и север. В Перрате и Бейлине, этих древних городах, где века застыли в раздумьях, если и возникало какое-то движение, то лишь чешуйчатых форм вроде полозов и саламандр; а вскорости и в Лотоне последним звуком сделалось эхо спорадических обрушений древних шпилей и опутанных сетью трещин куполов.

Размеренно, всеобще и неумолимо продолжалось выселение людей из краев, испокон веку бывших для них родными. Не уберегли ни один клочок земли в пораженном поясе, и человеческий род вновь стал кочевым. Массовое бегство из городов – то была эпическая, колоссальная драма, фабула которой для ее актеров так и осталась нераскрытой. Перемены растянулись не на годы и даже не на века, но на тысячелетия. Потребовались не годы и даже не столетия – миллиарды лет безжалостных изменений. Курс бедствия не изменился – все то же угрюмое, неизбежное и жестокое опустошение.

Сельское хозяйство сошло на нет: планета стала слишком засушлива для кормовых культур. Проблему разрешили посредством искусственных суррогатов, довольно скоро распространившихся повсеместно. И по мере оставления насиженных мест, что помнили великие деяния смертных, вызволяемые переселенцами ценности все мельчали и мельчали. Предметы громаднейшей значимости бросали в мертвых музеях на произвол веков, и в конечном счете наследие прошлого оказалось преданным забвению. Вместе с вероломной жарой наступило и вырождение – как физическое, так и культурное. Люди жили в комфорте и безопасности столь долго, что исход из прежнего окружения обернулся для них тяжким ударом. Происходящее отнюдь не воспринималось флегматично – повергала в ужас одна лишь медлительность событий. Всеобщая деградация и невоздержанность не заставили себя долго ждать; органы власти упразднились, и цивилизация неприкаянно снисходила к первобытному строю.

Когда же спустя сорок девять веков после начала распространения знойной погибели из экваториального пояса все Западное полушарие обезлюдело, хаос стал всеобъемлющим. В заключительных эпизодах этого колоссального, умопомрачительного переселения уже не оставалось и намека на какой-либо порядок и благопристойность. Бок о бок с кочевниками ступали безумие и неистовство, и фанатики заходились воплями о грядущем конце для всех.

Отныне человечество представляло собой жалкие остатки прежних народов и бежало не только от господствующей жары, но и от собственного упадка. Те, кто еще мог, спешили на север и в Антарктику, прочие погрязали в невообразимых вакханалиях, легкомысленно отмахиваясь от надвигавшейся катастрофы. В городе Борлиго устроили массовую казнь новоявленных пророков, так и не дождавшись исполнения их предсказаний. Неверящие считали бегство на север излишним и совершенно не страшились прогнозируемой гибели. Конец всех этих ничтожных и вздорных созданий, замысливших бросить вызов природе, наверняка был ужасен. Однако обугленные, выжженные города хранят молчание.

Все эти события, впрочем, навряд ли достойны упоминания, ибо для размышлений имеются вещи и поважнее, нежели подобное многогранное и затянувшееся крушение сгинувшей цивилизации. На протяжении долгого периода настроение немногочисленных смельчаков, обосновавшихся на чуждых арктических и антарктических берегах – где в ту пору уже царил умеренный климат, прямо как на берегах южного Ярата в давнем прошлом, – было преисполнено унынием. И все же здесь люди получили передышку. Местная почва отличалась плодородностью, позабытые сельские ремесла вновь возродились. Впервые за долгое время появилось скромное, но вполне удовлетворительное воплощение утраченных земель, пускай даже и без огромных толп и величественных строений. Лишь скудные крохи человечества пережили эоны перемен[88] и населили рассеянные деревушки новейшего мира.

Сколько тысячелетий сохранялись благоприятные условия – неизвестно. Солнце не спешило вторгаться в последнее пристанище человечества, и по прошествии многих эпох в тех краях сформировалось племя крепких и сильных людей, утративших не только память, но и миф о старых, невозвратных землях. Сей новый народ не питал к мореплаванию особой страсти и понятия не имел об устройстве летательных аппаратов. Его приспособления были просты до крайности, культура – недалека от дикарской. Тем не менее такой образ жизни их всецело устраивал, и теплый климат они воспринимали как нечто естественное, само собой разумеющееся.

Неприхотливые земледельцы даже не подозревали о тех суровых катаклизмах, что ждали их впереди. Пока поколения сменяли друг друга, воды безбрежного непостижимого океана медленно убывали – все еще увлажняя воздух и сухую почву, но с каждым веком опускаясь все ниже и ниже. Пенящийся прибой по-прежнему ярко вспыхивал на солнце, и водовороты тоже пока еще кружили, однако над водными просторами уже нависал рок осушения. Впрочем, их убыль если и можно было распознать, то только при помощи куда более чувствительных расходомеров, нежели имевшиеся в распоряжении тех племен. Даже догадайся люди об отступлении океана, вряд ли это вызвало бы у них сильную тревогу или великое волнение, ведь потери были такими незначительными, а моря – столь огромными. Лишь с десяток сантиметров за несколько веков – но века шли за веками, сантиметры – за сантиметрами…

В конечном счете океаны на выжженном солнцем земном шаре исчезли, а вода стала редкостью. Человек постепенно расселился по всем арктическим и антарктическим землям, экваториальные же города, равно как и большинство поздних обиталищ, стерлись даже из смутных легенд.

И снова покой был нарушен – из-за скудных запасов воды, отыскиваемой лишь в глубоких пещерах. Однако и там ее было мало, и люди умирали от жажды, странствуя по отдаленным районам. Тем не менее гибельные изменения происходили столь медленно, что каждому новому поколению не верилось в рассказы родителей. У людей в голове не укладывалось, что когда-то жара была слабее, а воды всем хватало; не желали они и внимать предостережениям, что впереди еще более жестокие зной и засуха. И подобных настроений придерживались даже тогда, когда под лютующим солнцем остались задыхаться всего несколько сотен человеческих созданий – жалкая скученная группка вместо всех тех несметных миллионов, что некогда попирали ногами обреченную планету.

А потом сотни незаметно разменялись на десятки – десятки страдальцев, припавших к исчезавшей на глазах пещерной влаге и понимавших, что конец все же есть и он уже близок. Столь узок был ареал обитания землян, что никто из них в жизни не видал мизерных мифических ледников, что сохранились вблизи полюсов, если таковые действительно еще существовали. Впрочем, даже если бы запасы льда и имелись и человек знал бы, где их найти, все равно никому уже было не под силу добраться до них по нетореным дорогам.

Цепная реакция, не поддающаяся должному описанию, приведшая к депопуляции целой планеты, слишком грандиозна для охвата любого, даже самого смелого воображения. Из всех обитателей Земли эпохи благоденствия лишь единицы пророков и безумцев были способны постичь грядущее, уловить видения безмолвных мертвых земель и давным-давно опустевшего океанского ложа. Остальные не верили – как не верили и в тень перемен на планете, и в тень рока на всем людском роде. Ибо человек всегда мнил себя бессмертным хозяином природы.

II[89]

Когда агонии старухи пришел конец, Улл побрел в благоговейном оцепенении меж раскаленных песков. Старуха была страшна как грех, сморщенная и сухая, будто мертвая осина. Ее лицо цветом уподобилось больной желтой траве, шелестевшей на горячем ветру, и она была страшно, преступно стара.

Так не осталось у Улла собеседницы, с которой можно было пошептаться о смутных страхах, поболтать о чем-то невероятном; товарища, чтобы делиться надеждами на помощь из поселений за горами, что упорно не желали себя выдавать. Ему просто не верилось, что в других местах больше никто не живет, ведь Улл был молод и питал какие-то надежды.

Вот уже много лет он только и знал что эту старуху по имени Младдна[90]. Объявилась та на одиннадцатом году его жизни, в день, когда все промысловики отправились на поиски пищи и больше не вернулись. Улл не помнил лица своей матери, знал только, что та умерла. Женщин вообще было мало в их мизерном племени – всего-то три: две старухи и совсем еще девчонка.

Когда стало ясно, что добытчики не возвратятся, великий стон пошел над племенем, и младшенькая покончила с собой, бросившись грудью на остро заточенный сук. Старики отправились рыть для нее неглубокую могилу – единственным инструментом им служили ногти. Улл был один, когда Младдна, уже тогда безобразно древняя, пришла к ним.

Карга опиралась на сучковатую жердь – бесценную реликвию из лесов прошлого, залубеневшую и затертую до блеска за годы блужданий. Она ни словом не обмолвилась, откуда взялась, просто проковыляла в пустую лачугу, пока хоронили самоубийцу. Там она дождалась возвращения двух других женщин, и те приняли ее без вопросов.

Минуло еще какое-то время, и все старцы, включая двух оставшихся женщин, один за другим слегали с хворями. Никого из них Младдна исцелить не смогла. В сравнении с ней, ужасающе древней, старики племени казались еще крепкими, но недуги сгубили их, а не ее. Улл остался наедине с незнакомкой. Он рыдал всю ночь, покуда потерявшая терпение Младдна не сказала ему, что сама умрет, если он не уймет свои стенания. Тогда Улл, вняв ее словам, утих – уж полного-то одиночества ему точно не хотелось.

С тех пор они жили вместе, собирая коренья для пропитания. Гнилые зубы Младдны плохо справлялись с едой такого рода, и Уллу приходилось отдельно разжевывать корни для старухи. Утомительная рутина поисков и монотонная работа челюстями – вот из чего слагалось его детство.

Теперь, в свои девятнадцать лет, он был сильным и крепким, а старухи просто не стало. Причин оставаться не имелось совершенно, так что Улл тут же принял решение отыскать мифические хижины за горами и поселиться с тамошними людьми. Брать с собой в дорогу ему было нечего. Оставив покойницу в лачуге, Улл закрыл за собой дверь, толком даже не зная зачем, ведь животные исчезли в округе вот уже много лет назад. Все еще пребывая в некотором оцепенении и страшась собственной отваги, он долгие часы брел по сухой траве и в конце концов достиг подножья первых холмов. День был в самом разгаре, Улл лез вверх, пока не выбился из сил, и наконец, изможденный, растянулся на склоне и предался раздумьям. Он размышлял об уйме разных вещей, дивился превратностям судьбы, страстно мечтал об обнаружении забытого поселения за горами… так его и сморил сон.

Когда он проснулся, небо уже усеивали звезды, и Улл чувствовал себя отдохнувшим. Теперь, когда солнце на какое-то время скрылось, он продвигался гораздо бодрее. На еду юноша почти не прерывался, задумав проделать путь как можно быстрее, пока отсутствие воды не станет совсем невыносимым. С собой запасов у него не было, поскольку последние люди держались одного места и не испытывали надобности уносить куда-либо драгоценную влагу, так что сосудов попросту не изготовляли. Улл надеялся достичь своей цели в течение суток, с тем избежав жажды, вот он и спешил в свете ярких звезд теплой ночи, то срываясь на бег, то переходя на трусцу.

Улл держал такой темп до самого восхода, но его по-прежнему окружали невысокие холмы, а три массивных горных пика все еще маячили впереди. В их тени он снова немного отдохнул, потом все утро продолжал восхождение – и в середине дня одолел первый пик, где и расположился на время и принялся разглядывать местность перед следующей грядой.

…Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли…

Наступила вторая ночь, заставшая Улла среди скалистых пиков, – долина и место его предыдущего отдыха остались далеко позади. Он уже почти перевалил через вторую гряду, но все равно торопился. В тот день его обуяла жажда, и он горько раскаялся в проявленном безрассудстве. И все же не мог Улл остаться в той хижине с мертвой старухой, в полном одиночестве среди пустынь. Убедив себя в правильности избранного пути, он продолжил идти – выбиваясь из сил, но не сдаваясь.

И вот лишь несколько шагов отделяли его от расщелины в отвесной скале, откуда открывался вид на земли за горным хребтом. Улл обессиленно ковылял по каменьям, раз за разом спотыкаясь и ушибаясь. Она была уже почти перед ним – земля, где, по слухам, еще оставались люди. Земля, о которой в детстве он слышал столько легенд. Путь был долог, но и цель того стоила. Вид Уллу заслоняла глыба огромных размеров, и он нетерпеливо вскарабкался на валун. Наконец-то в лучах заходящего светила он мог лицезреть желанную цель! Жажда и ноющие мышцы враз позабылись, стоило ему с ликованием приметить кучку строений у самого основания скалистого склона в отдалении.

Отдыхать Улл не стал. Вид впереди дал ему сил кое-как пробежать, проковылять, а под конец и проползти оставшиеся полмили. Ему даже чудилось, будто меж убогих лачуг мелькают фигуры. Солнце почти село – ненавистное смертоносное солнце, враг человека. Деталей было не разобрать, но до строений оставалось уже совсем чуть-чуть.

Они оказались очень старыми – как-никак, в безветренной сухости умирающего мира глиняные кирпичи сохранялись в целостности невообразимо долго. Менялось вообще мало что, за исключением живого – травы да последних людей.

Перед Уллом качалась на грубо вытесанных колышках открытая дверь. До смерти уставший, в меркнувшем свете он ввалился внутрь, жадно выискивая желанные лица.

Мгновение спустя он обрушился наземь, плача навзрыд. За единственным в хижине столом восседал высушенный временем человеческий скелет.

III

Через какое-то время Улл поднялся – на грани помешательства от жажды, вне себя от нестерпимой боли и величайшего разочарования, какое только может выпасть на долю смертного. Стало быть, он – последнее живое существо на земном шаре. Ему в наследство досталась вся планета… все ее пространства – и всё равным образом абсолютно бесполезно для него. Улл с усилием выпрямился, стараясь не смотреть на тускло белевшие в лунном свете кости, и выбрался наружу. В поисках воды он стал бродить по пустынной деревушке, изучая давно обезлюдевшее место, превращенное неподвижным воздухом в сущий призрак. Здесь было чье-то жилье, там – примитивная мастерская, где изготавливали всякую утварь. Вот только в глиняных сосудах лежала лишь пыль, и нигде не было ни капли влаги утолить мучительную жажду.

И вдруг в центре деревушки Улл увидал колодец.

Ему сразу стало понятно, что это, – о подобных вещах рассказывала Младдна. Радость шевельнулась в нем, и он нетвердо доковылял до сооружения и перегнулся через горловину. Наконец-то его поиски увенчались успехом: взору его предстала вода – илистая, застойная, буквально на самом дне, но все же вода.

Издав стон раненого зверя, Улл принялся нашаривать цепь с ведерком. Внезапно рука его сорвалась со склизкого края, и он повалился грудью на кромку горловины. Один момент тело его сохраняло равновесие, а затем – беззвучно рухнуло в черное жерло.

Мутный мелкий водоем отозвался лишь тихим всплеском, когда Улл врезался в какой-то притопленный камень, вечность назад выпавший из кладки массивной стены. А потом на потревоженном дне колодца вновь воцарилась тишина.

И вот теперь Земля окончательно умерла. Ее последний жалкий наследник погиб. Все кишевшие миллиарды, неспешные эоны, все человеческие империи и цивилизации свелись к этой злосчастной скорчившейся фигуре, и какой же колоссальной бессмыслицей все это обернулось! Теперь-то поистине настал конец и апогей всех трудов человечества, да какой чудовищный, какой невообразимый апогей – разве могли представить подобное беспечные абдеритяне[91] былых зажиточных дней?

Никогда снова планете не знавать громоподобного топота многомиллионных толп – и даже ползания ящериц и жужжания насекомых, ведь и они сгинули. Так настало царство бессочных побегов да бесконечных полей проволочной травы. Земля в безмолвии своем уподобилась хладной и невозмутимой спутнице – Луне.

Но звезды бормочут о том, что в каком-то далеком, необозримом будущем цикл возобновится. Тривиальный конец первого цикла ничего не изменил – все так же Вселенная обновляется, изменяется, порождает новые солнца и гасит безнадежно старые. Род людской – столь малый штрих, крупица краски на циклопическом полотне; он тихо и кропотливо эволюционировал, выстраивал свой быт, но вот исчез – и будто его и не было.

Но когда первые смертоносные лучи встающего солнца пролегли через долину, свет все-таки нашел свой путь к усталому лицу мертвого человека, лежавшего на дне колодца в луже мутной воды.

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ в соавторстве с Робертом Барлоу закончен в январе 1935 года, впервые опубликован в “The Californian”, вып. 3, № 1 (лето 1935-го); с. 3–7. Название рассказа – прямая цитата из песни шотландского поэта и фольклориста Роберта Бёрнса (1759–1796) «Красная, красная роза» (A Red, Red Rose, 1794), в переводе С. Я. Маршака – «Любовь»: «Сильнее красоты твоей // Моя любовь одна. // Она с тобой, пока моря // Не высохнут до дна». В начале девятнадцатого века широкую известность обрела версия песни на фольклорный мотив, и ее популярность сохранялась на протяжении довольно долгого времени, так что для англоязычных читателей рассказа – по крайней мере, в лавкрафтовскую эпоху – название отдавало некоторым цинизмом (к слову, российский читатель может быть знаком с версией песни на слова Маршака и музыку В. Я. Шаинского).