Бен Хейден всегда слыл настойчивым малым. Стоило ему узнать о странных статуях в горах Адирондак – и вот уже ничто не способно удержать Бена от того, чтобы пойти на них взглянуть. В течение многих лет он оставался лучшим из моих друзей: я – Дамон, он – Пифей[86]. И что мне оставалось, когда решение искать статуи было окончательно принято? Только отправиться за компанию с ним, держа нос по ветру, словно чуткий колли.

– Джек, – спросил он, – ты знаешь Генри Джексона? Того типа, что живет в хижине за озером Плэйсид, – он болен тяжким недугом легких и как-то раз буквально свалился с ног от кашля с кровью. Сейчас он выглядит почти здоровым, горный воздух здорово помог ему – и ему есть что рассказать о кое-чем дьявольски странном в тех краях. Он набрел там на кое-что любопытное и до сих пор не уверен, как к этакой находке относиться.

– И что же он там нашел? – уточнил я.

– Он говорит, что однажды, расхаживая по округе, наткнулся на что-то вроде пещеры, у входа в которую сидела собака. Ну, он встал, ждал, что животинка залает, – а потом как пригляделся, так понял, что это вообще не живая тварь. Собака-то каменной оказалась – но до того на настоящую похожа, вплоть до последней шерстинки. Генри не знал, что и думать: то ли статуя ему попалась до того искусно сработанная, то ли животное окаменевшее. Он даже не сразу духа набрался, чтобы прикоснуться к ней, – но как только потрогал, то там уж сомнений не осталось, что она целиком из камня.

– Забавно. И что дальше?

– А дальше Генри наш настолько осмелел, что вошел в ту пещеру – и там его тоже кое-что ждало. Лежала там поперек прохода полноценная каменная фигура – человеческая, в смысле. То был мужчина, при полном облачении, со странной улыбкой на лице. Тут уж Генри задерживаться не стал и трогать ничего не сподобился, а побежал прямо в деревню Маунтин-Топ – ты знаешь ее. Разумеется, он стал задавать вопросы, но деревенские не слишком-то охотно отвечали ему. Что-то они утаивали – но как спросишь, так головами все качают, крестятся да какого-то Вызлуня Дэна поминают, кто бы он таков ни был. Словом, вернулся Генри, так ничего и не вызнав, на неделю раньше, чем надумывал, – и рассказал мне обо всем. Он-то знает, как я до всяких странных дел охоч. И знаешь, кое-что у меня по этому поводу всплыло! Припоминаешь Артура Уиллера – скульптора, который до такой степени в своем деле наторел, что про него писали, будто он «фотографии в камне» делает? Да, думаю, ты про него хоть раз да слышал. Так вот, Уиллер бесследно исчез как раз в этом районе Адирондакских гор – что на это скажешь? Если здесь вдруг ни с того ни с сего стали появляться страдающие избытком реализма статуи – это точно с ним как-то связано. Пусть деревенские хоть трижды молчат – я нутром чую, здесь есть что разведать.

– Генри Джексон – известный холерик, – заметил я. – Мог и лишнего надумать – по складу своему. Да и что страшного в статуях? Будь я на его месте, не ушел бы оттуда, пока всей правды не узнал.

– На самом деле, Джек, я собираюсь посмотреть на эти статуи – и приглашаю тебя составить мне компанию. Если я не найду самого Уиллера, то уж какую-то из его поделок из камня точно разыщу. В любом случае, немного горного воздуха еще никому не вредило, так ведь?..

Итак, менее чем через неделю, после долгой поездки на поезде и тряски в автобусе мимо живописнейших мест, мы прибыли в Маунтин-Топ поздним июньским вечером, осиянным золотистым светом. Деревня состояла всего из нескольких небольших домов, гостиницы и универсального магазина, у которого остановился наш автобус. Магазин как раз и привлек нас как наиболее верный центр аккумуляции сплетен; компания праздно убивавших время местных жителей собралась у его крыльца. Когда мы отрекомендовались им разыскивающими жилье туристами, приехавшими с целью поправки здоровья, местные не поскупились на советы.

Хотя мы не планировали проводить какое-либо расследование до следующего дня, Бен не смог удержаться от того, чтобы не задать несколько неопределенных и осторожных вопросов, когда подметил старческую болтливость одного из плохо одетых сельчан. Судя по опыту Генри Джексона, начинать разговор со статуй явно не стоило, но Бен решился упомянуть Уиллера как человека, которого мы знали и о судьбе которого, следовательно, имели резон справляться. Толпа заметно всколыхнулась, когда старый Сэм Пул, отложив рубанок, вступил в разговор. Босоногий дряхлеющий горец явно насупился, услышав про Уиллера. Бену стоило большого труда вытянуть из него хоть что-то вразумительное.

– Скульптор? Да-да, тот парнишка скалы взрывал, а из отколышей фигуры ваял… Так вы его знали, а? Ну, я не так чтобы много могу сказать – а может, и то, что могу, вам выкладывать не стоит. Он побывал в хижине Вызлуня Дэна, но надолго там не задержался, да… уж больно Дэну надоел. Добрый был такой, обходительный и знай себе увивался за женушкой Дэна, – вот старый черт и пронюхал, что к чему. Ну, сама-то она тоже от скульптора нос не воротила, миленько так себя с ним держала. Да только его унесло вдруг куда-то – так, что и след простыл. Дэн, видать по всему, имел с ним крутой разговор – он такой, этот Вызлунь, крутого нрава человек! Так что, ребята, держитесь-ка подальше от тех мест: ничего хорошего там нет, а гор и без них хватает. Дэн с того случая все злее делался, а нынче вообще на люди носа не кажет. И жена его тоже не показывается. Видать, он ее под замок засадил, чтоб уж никто больше не позарился!

Сказав так, Сэм вернулся к рубанку, а мы с Беном призадумались. Кое-какая зацепка нашлась, и стоило разобраться в ситуации поосновательнее. Мы поселились в гостинице и наскоро разложили вещи; весь следующий день планировали рыскать по холмистой дикой местности.

На рассвете мы отправились в путь. Каждый нес по рюкзаку, набитому провизией и такими инструментами, которые, по нашему мнению, могли пригодиться в поисках. День подарил нам бодрящий живительный настрой, в коем, однако, находилось место смутным зловещим предчувствиям. Плохая горная дорога быстро стала крутой и извилистой, так что вскоре ноги наши порядочно устали.

Примерно через две мили мы свернули с дороги, пересекли каменную стену справа от нас возле большого вяза и забрали по диагонали к более крутому склону в соответствии с картой и указаниями, которые подготовил для нас Джексон. Путь был нелегок и тернист, но мы знали, что пещера уже близко. В конце концов мы совершенно неожиданно нашли ее жерло – черную, поросшую кустарником расщелину, где земля резко вздымалась кверху. Здесь возле неглубокого каменного пруда застыла маленькая фигурка, соперничая в неподвижности с тем ступором, в какой меня вогнал ее вид.

Это была серая собака – или, вернее, собачья статуя, – и мы не знали, что и думать по поводу подобной находки. Джексон ничего не преувеличивал, описывая ее, – и мы не могли поверить, что рука скульптора преуспела в создании такого совершенства. Каждый волосок на великолепной шерсти животного казался настоящим; шерсть на загривке по-настоящему топорщилась – даром что каменная, – как будто что-то застало животное врасплох. Бен, чуть коснувшись странной твердой опушки, удивленно воскликнул:

– Джек, разрази меня гром, – никакая это не статуя! Ты только посмотри, как волоски лежат! Это не стиль Уиллера – это настоящая собака, хотя одному богу известно, как она вообще оказалась в таком состоянии. Прямо камень, пощупай сам! Как думаешь, может, из пещеры этой время от времени вырывается какой-нибудь газ и таким образом действует на животных? Нам следовало бы получше изучить местные легенды. И если это настоящая собака – или была настоящая, – то и этот человек внутри тоже должен быть настоящим.

Мы поползли на четвереньках в зияющую пустоту пещеры – Бен впереди, а я следом, – охваченные тревожными предчувствиями. Лаз оказался узким – в диаметре меньше трех футов, – однако дальше расширялся, образуя сырую сумеречную камеру, пол которой был усыпан щебнем и детритом. Какое-то время мы могли разглядеть очень мало, но когда поднялись на ноги и напрягли зрение, то впереди начали медленно различать лежащую в темноте фигуру. Бен нащупал свой фонарик, но на мгновение заколебался, прежде чем направить на нее луч света. Мы почти уже не сомневались, что прежде этот стылый кусок камня был живым, дышащим человеком, и эта идея нервировала нас обоих.

Когда фонарик Бена наконец осветил лежащую фигуру, мы увидели, что окаменевший мужчина покоится на боку, спиной к нам. Он был явно из того же материала, что и собака снаружи, но на нем были заплесневелые остатки простого спортивного костюма, не превратившиеся в твердую породу. Ожидаемого потрясения мы поначалу не испытали и вполне спокойно прошли к предмету, чтобы осмотреть его; оно ждало нас позже, когда Бен обошел тело и направил свет фонарика в каменное лицо. Его крик был вполне простителен, и я не мог не повторить его, когда подскочил к нему и разделил зрелище – в котором не было ничего отвратительного или хотя бы пугающего. То был просто вопрос узнавания – ибо, вне всяких сомнений, холодная каменная фигура с испуганным и огорченным выражением лица когда-то была нашим старым знакомым Артуром Уиллером.

Испуг заставил нас выползти из пещеры и спуститься по запутанному склону туда, откуда мы не могли видеть зловещего каменного пса. Мы не знали, что и думать, наши умы были переполнены догадками и опасениями. Бен, который хорошо знал Уиллера, был особенно расстроен – возможно, поэтому, ища про себя намек на виноватого в случившемся, первым высказал мысль о том, что Вызлунь Дэн как-то замешан во всем этом деле. Хотя, конечно, еще раньше ее озвучил старый горец Сэм Пул.

Но оставался, конечно, вопрос объяснения самого феномена. Какого же рода влияние могло преобразить живую материю в камень за столь короткое время, мы понять не могли. Как известно, обычное окаменение – медленный процесс химического замещения, требующий долгих веков. Однако в нашем случае два куска твердой породы – как минимум один, если рассматривать лишь Уиллера, ведь о собаке мы ничего не знали – еще несколько недель назад являлись существами из плоти и крови.

Гадать попусту было ни к чему; очевидно, оставалось только уведомить власти и позволить им распутать дело в меру своих умений. И все же Бен не мог отделаться от мысли, что Вызлуня Дэна стоит расспросить в частном порядке. Когда мы пробились обратно к дороге, Бен не повернул в сторону деревни, а посмотрел вверх: туда, где, по словам старого Сэма, находилась лачуга Дэна. Это был второй дом в деревне – слева от ее главной дороги, – упрятанный в густой роще низкорослых дубов. Не успел я опомниться, как Бен потащил меня вверх по песчаному тракту мимо грязных ферм, в дебри глуши.

Я не стал протестовать, но испытывал определенное чувство нараставшей угрозы по мере того, как знакомых признаков сельского хозяйства и цивилизации становилось все меньше и меньше. Наконец слева от нас открылось начало узкой, заброшенной тропинки, а за хилой порослью полумертвых деревьев показалась остроконечная крыша примитивной, некрашеной постройки. Если это и был дом Вызлуня Дэна, то удивительно, что утонченный Уиллер выбрал столь непривлекательное место для постоя. Я боялся идти по этой заросшей сорняками, негостеприимной тропинке, но не мог и отстать, когда Бен решительно прошел вперед и энергично затарабанил в шаткую, заплесневелую дверь.

Ответа на стук не последовало, и что-то в его эхе нагоняло оторопь – во всяком случае, на меня. Бен, однако, был совершенно невозмутим. Он обошел лачугу в поисках незапертого окна, и третье по счету, в задней части мрачного жилища, оказалось возможным открыть. Уперевшись руками в подоконник, Бен оттолкнулся от земли, резво подпрыгнул – и пролез внутрь, а затем помог взобраться и мне.

Комната, где мы очутились, была полна блоков известняка и гранита. Тут же лежали сложенными инструменты для долбления и формования. Почему опустела эта мастерская Уиллера, было ясно, но до сих пор и в остальном доме не ощущалось признаков жизни и внутри витал не самый приятный, пыльно-затхлый дух. Дверь слева от нас стояла открытой – очевидно, она вела в кухню, потому что, как мы заметили еще прежде, в той стороне дома над крышей торчала труба. Бен шагнул через порог – он был решительно настроен отыскать все, что могло иметь отношение к его злосчастному товарищу. Он опережал меня на несколько шагов, и потому я не сразу увидел, отчего он вдруг встал как вкопанный и испустил приглушенный вскрик.

А еще мгновение спустя я и сам невольно вскрикнул – как тогда, в пещере. Ибо здесь, в лачуге, вдали от каких бы то ни было подземных ходов, через которые из скальных недр могли вырваться неведомые газы и вызвать противоестественные метаморфозы, взглядам нашим предстали две каменные статуи. Они, как я сразу понял, вышли не из-под резца Артура Уиллера. У очага, в грубо сколоченном кресле, восседала человеческая фигура, привязанная к спинке длинным ремнем из сыромятной кожи. На дегенеративном каменном лице немолодого мужчины застыло выражение острого ужаса, приправленного звериной злобой.

На полу неподалеку от кресла покоилась в том же бездвижном состоянии женщина – изящная, молодая и, вне сомнений, на диво красивая при жизни. В ее чертах читалось некое сардоническое удовлетворение. У откинутой в сторону правой руки окаменевшей стояло большое жестяное ведро, слегка запачканное у дна неким темноватым осадком.

Мы ни на шаг не приблизились к этим неведомо отчего ставшим камнями телам и не стали обследовать помещение в надежде выяснить причину случившегося, ограничившись лишь самыми очевидными предположениями. Две «статуи» – это, конечно же, Вызлунь Дэн и его жена; причина их участи – вопрос все такой же спорный и темный. Оглядевшись, мы отметили, что развязка трагедии, похоже, наступила внезапно: хотя плотный слой пыли и покрывал все вокруг, домашняя утварь и остальные вещи были словно бы брошены в разгар обычных домашних дел.

Единственное объяснение этому царству загадки находилось на кухонном столе. В его центре, расчищенном от посуды будто с целью привлечения внимания, лежала тонкая мятая тетрадка, придавленная большой жестяной воронкой. Бен двинулся вперед и взял ее в руки: тетрадь оказалась дневником или, скорее, сводом датированных записей, сделанных весьма неумелой рукой – криво и неразборчиво. Самые первые слова приковали мое внимание, и не прошло и десяти секунд, как я, затаив дыхание, буквально «проглотил» прерывающийся текст, заглядывая через плечо Бена. По мере того, как мы читали дальше – перейдя при этом в соседнюю комнату, где атмосфера была не такой гнетущей, – многое тайное насчет статуй становилось для нас ужасающе явным… и мы трепетали во власти сложных эмоций.

Вот что мы прочли – и что позже прочел коронер. Публике в дешевых региональных газетенках была представлена в высшей степени сенсационно закрученная версия, но в ней содержалась лишь малая часть того подлинного кошмара, действительно потрясшего нас, когда мы познали разгадку тайны лачуги посреди диких холмов, где в гробовой тишине покоились две чудовищные каменные аномалии. Когда мы закончили чтение, Бен спрятал дневник в карман полубрезгливым жестом и промолвил после долгой тишины:

– Давай-ка уберемся отсюда.

Молчаливые, нервно оглядывавшиеся, мы прошли в переднюю часть дома, отперли дверь и начали долгий путь обратно в деревню. В последующие дни нам пришлось сделать много публичных заявлений и ответить на уйму вопросов… Не думаю, что мы с Беном когда-либо сможем избавиться от последствий этого мучительного опыта. Так же, как не смогут перестать ломать голову представители местных властей и городские репортеры, что стеклись сюда, – даже несмотря на то, что они изучили некую книгу и множество бумаг, найденных в коробках на чердаке, и обнаружили большой аппарат в самой глубокой части зловещей пещеры на склоне холма, вывезенный федералами из штата и впоследствии якобы уничтоженный.

ТЕКСТ ИЗ ТЕТРАДИ

5 ноября

Меня зовут Дэниел Моррис. Здесь меня называют Вызлунь Дэн, потому что я верю в Силы, в которые в наши дни больше никто не верит. Когда я поднимаюсь на Грозовой Холм, чтобы отпраздновать Ликование Лис, они думают, что я полоумен, – все, кроме деревенских дурней, которые меня боятся. Вечно пытаются помешать мне принести жертву Черной Козе в канун Дня Всех Святых и мешают совершать Великий Обряд открытия врат. Знали бы они только, что я – ван Каурен по материнской линии! Любой по эту сторону Гудзона расскажет боязливым шепотом, что сулят ван Каурены. Наш род тянется от Николаса ван Каурена – чернокнижника, который был повешен в Витгаарте в 1587 году за то, что заключил пакт с Черным человеком.

Солдаты, посланные сжечь его дом, так и не нашли «Книгу Эйбона». Его внук, Вильям ван Каурен, возил ее с собой повсюду – и в Ренсселарвик, где обосновался поначалу, и на другой берег реки – в Эзопус, куда перебрался позднее. В Кингстоне и в Харли вам любой скажет, что потомки Вильяма ван Каурена могут сделать с теми, кто мешается на их пути. Заодно можете поинтересоваться, успел ли мой дядя Хендрик прихватить с собой «Книгу Эйбона», когда был выдворен из города и с семьей перебрался в эти края, в верховье реки.

Я взялся писать все это – и буду писать до самого конца, – потому что хочу, чтобы люди знали правду, когда меня не станет. И еще я боюсь взаправду сойти с ума, ежели не доверю все, как оно есть, бумаге. Тут все супротив меня. Если так и дальше пойдет, то мне придется воспользоваться ритуалами призыва из «Книги» и заручиться помощью нужных мне Сил.

Три месяца назад в Маунтин-Топ заявился этот скульптор, Артур Уиллер. Его сразу же направили ко мне, потому что я – единственный из всех здешних, кто умеет не только копать картошку, ставить силки да обжуливать летом туристов. Этого типа заинтересовали мои разговоры, и он согласился остановиться у меня на постой со столованием за тринадцать долларов в неделю. Я отвел ему дальнюю комнату, у кухни, разрешив складывать там же заготовки под скульптуры. Еще я договорился с Натом Уильямсом, чтоб подсобил моему постояльцу подрывать скалы и перевозить отколотые куски на повозке, запряженной парой мулов.

Все это было три месяца назад, и лишь теперь я понял, с чего этому прохиндею у меня сразу же понравилось. Не россказни мои его привлекли, а моя жена Роуз – старшенькая из дочурок Осборна Чандлера. Она на шестнадцать лет моложе меня и вовсю строит глазки городским парням, стоит ей оказаться за околицей деревни. Но у меня с ней все шелково было, покуда не появился этот грязный шакал; правда, она, бывало, артачилась – не хотела помогать мне совершать обряды Вакха на Страстную пятницу и в ночь Хеллоуина. Уиллер явно морочит ей голову и завлекает все сильнее – на меня она почти и не смотрит; рано или поздно погань, нутром чую, сподобится подбить ее на побег.

Однако успех свой он закрепляет не спеша, как все прохиндеи от природы, так что у меня вполне хватит времени придумать что-нибудь. Ни прелюбодей, ни изменница пока не подозревают, что я об их интрижке прознал; ничего, скоро они оба поймут, какова расплата за разворошенный семейный очаг ван Кауренов.

Романтики захотелось?

Ее будет с лихвой!

25 ноября

Нынче День благодарения! Нечего сказать, остроумно! Ладно, когда закончу начатое, я найду, кого и за что благодарить. Теперь уже ясно как день: Уиллер пытается увести у меня жену. Но пока что пусть живет в свое удовольствие. А я тем временем просматриваю «Книгу Эйбона» – на прошлой неделе достал ее с чердака, из сундука дяди Хендрика. Ищу подходящую формулу, где все требуемое будет мне по силам. Мне надо разделаться с этими двумя вероломными тварями, но так, чтобы самому быть как бы ни при чем. Чем драматичнее для них это будет, тем лучше. Я подумывал, не прибегнуть ли к эманации Йота, но для этого потребна детская кровь, а мне с соседями надо вести себя поосторожней. Неплохой видится формула Зеленого Распада, но тогда не только им, но и мне малость плохо будет. Я все ж не переношу некоторые запахи и зрелища!

10 декабря

Эврика! Нашел-таки! О, как сладка будет месть – повезло же тебе, ваятель! Еще бы, тебе, змееныш, предстоит изваять лучшую статую! Ее купят прежде всех твоих глыб, уже не первую неделю обтесываемых. Твое искусство придерживается реализма, ты говорил? Что ж, новому произведению реализма будет не занимать! На странице 679-й «Книги» нашел рукописный вкладыш с необходимой формулой. Судя по почерку, писал мой прадед Барух Пиктерс ван Каурен – тот самый, что в 1839 году исчез из Нью-Пэльтца. О, хвала моей славной Шаб-Ниггурат и ее темной молоди!

Итак, я нашел способ превратить их порочную плоть в каменные статуи. Простое до смешного дело, и по большей части все сводится к химии, а не к Силам Извне. Удастся достать нужное вещество – сварю зелье, которое легко выдать за домашнее вино; от одного его глотка придет конец всякому живому существу, кроме разве что слона. Зелье вызывает окаменение, быстрое и тотальное. Весь организм до отказа забивают соли кальция и бария; минеральные вещества до того скоренько заменяют живые клетки, что остановить процесс невозможно. Видимо, этот секрет – из тех, что выторговал мой прадед на Великом Шабаше в Шугар-Лоуф, что в горах Катскилл. Странные дела там творились. Помнится, я слышал, как в 1834 году в Нью-Пэльтце местный судья сквайр Хасбрук «покрылся камнем» из-за того, что дико досадил ван Кауренам. Теперь понимаю, что к чему!

Первым делом закажу в Олбани или Монреале пять основополагающих реактивов. На эксперименты у меня еще уйма времени. Когда дело будет сделано, продам останки, выдав за работы Уиллера, – вот и окуплю все, что он мне задолжал за постой! Он слыл реалистом и эгоистом: кому же, как не ему, запечатлеть себя в камне, а для другого шедевра взять мою жену в натурщицы – что он, собственно, и делает последние полмесяца! Ручаюсь, любители искусства даже не поинтересуются, из какой каменоломни прибыли диковинные камешки!

25 декабря

Рождество. Да будет мир – и все такое прочее. Двое голубков таращат глазки друг на друга, будто меня уже и вовсе нет поблизости. Или они думают, что я слеп и глух? Итак, в прошлый четверг из Олбани доставлены сульфат бария и хлористый кальций, а со дня на день из Монреаля пришлют кислоты, катализаторы и аппаратуру. Дело движется – пусть медленно, но верно. Зелье буду готовить в пещере Аллена, что в лесах на нижнем плато; а здесь, в подвале, буду тем временем не таясь настаивать вино. Надобно еще найти и повод угостить их. Хотя чего тут долго думать: влюбленных дурачков легко обдурить. Вот только как заставить Роуз пригубить вина? Она ведь прикидывается, что до него не охоча. Опыты на живых тварях буду проводить там, куда зимой сроду никто не захаживает. Ради отвода глаз нарублю в лесу дров, принесу домой вязанку-другую, чтобы сбить их с толку, – этого вполне хватит.

20 января

Все не так просто, как надеялся поначалу. Многое зависит от точности соотношений. Реактивы из Монреаля доставлены, но придется заказать еще ацетиленовую лампу и весы поточнее. Там, в деревне, уже любопытствуют. Жаль, что почтовое отделение размещается в магазине Стэнвика. Делаю разные варианты смесей и испытываю их на воробьях, которые купаются в луже талой воды перед пещерой. В одних случаях птички погибают, в других – улетают. Какой-то важный момент в приготовлении я явно упустил из виду. Роуз и Уиллер-выскочка, уж конечно, сполна пользуются моим отсутствием… ничего, пускай. Все одно – последнее слово будет за мной.

11 февраля

Получилось наконец! Налил сегодня свежую порцию в лужу – та с каждым днем становится все больше, – и первая же птица, напившись, упала, как подстреленная. Я ее тут же подобрал – окаменела насквозь, до последнего перышка и коготка. Птица как приникла к воде, так и застыла в этой позе: видать, померла, когда растворенное в воде зелье попало ей в желудок. Такого быстрого окаменения я не ожидал. Но для оценки действия на человека опытов с воробьями недостаточно. Нужен экземпляр покрупнее, чтобы не ошибиться в дозе для моих голубков. Пожалуй, сгодится Рекс, пес жены. В следующий раз возьму с собой, а потом скажу, что его загрыз волк. Роуз шибко дорожит своим Рексиком; будет славно, если до финальной расплаты я устрою ей маленький траур. А дневник этот надо подальше от нее держать. Она иногда шарит там, где и не подумаешь.

15 февраля

Уже почти то что надо! Опробовал на Рексе: чудодейственно, и это всего-навсего при двойной дозе! Подлил зелье в скальную лужу, пригласил пса попить. Похоже, Рекс почуял подвох в последний момент: ощетинился, зарычал, но не успел кинуться – закаменел вмиг. Раствор надо было сделать покрепче, а уж для человека доза должна быть и того больше. Кажется, секрет зелья в моих руках; я почти готов заняться этим щенком Уиллером. На вкус отрава, похоже, никак не ощущается, но на всякий случай подправлю ее крепленым вином – тем, что сейчас делаю в доме. Знай я точно, что вещество совершенно безвкусное, так подлил бы его в воду – и не пришлось бы уговаривать Роуз попробовать вина. Я с ними разделаюсь поодиночке: с Уиллером – здесь, у пещеры, с Роуз – там, дома. Закончу готовку крепкого раствора и уберу перед входом в пещеру все подозрительное. Когда сказал Роуз, что Рекса загрыз волк, она заскулила, словно сама собачонкой обернулась, а Уиллер весь расшаркался со своими делаными соболезнованиями.

1 марта

Будь славен, Гатанозоа! Будь могуч, Цаттогва! Наконец-то разделался с угодником чужих жен! Сказал ему, что нашел на пути домой пласт ломкого известняка; тот потрусил следом за мной, как глупый щенок. Вот уж и вправду – простак! Я прихватил с собой зелье, подправленное вином, и когда мы добрались до места, он с радостью согласился глотнуть из моей походной фляжки. Он и глазом не моргнул: залпом выпил все до дна и рухнул как подкошенный. Но он понял, что это я с ним расквитался: я на него так посмотрел, что не понять было просто невозможно. И когда он свалился, по лицу было видно: догадался. Две минуты спустя он весь стал каменный.

Я отволок его в пещеру, а Рекса опять поставил перед входом. Пусть собачья фигура отпугивает народ. Приближается время весенней охоты, а тут еще приехал этот чахоточник Джексон и поселился в хижине за перевалом. Казалось бы, больной, краше в гроб кладут, а все время рыщет по всей округе. Мне ни к чему, чтобы кто-то именно сейчас обнаружил мою лабораторию и склад химикатов! Вернувшись, сказал Роуз, что в деревне Уиллера ждала телеграмма: мол, срочно езжай домой. Не знаю, поверила ли она, но это уже неважно. Для видимости собрал пожитки Уиллера и понес в деревню, объяснив Роуз, что хочу отправить ему вдогонку, а сам выбросил поклажу в пересохший колодец близ заброшенного особняка Рипли. Что ж, пришел черед Роуз!

3 марта

Не смог убедить Роуз выпить хоть немного вина. Надеюсь, что мое зелье достаточно безвкусно, чтобы она не заметила его в воде. Я пытался подмешать его в чай или кофе, но там оно выпадает в осадок, так что этот вариант отпадает. Но если попробовать с водой, то дозу придется уменьшить и рассчитывать на более постепенное действие. Днем ко мне заглянула чета Хьюго – ну и намучился же я, уводя разговор в сторону от отъезда своего жильца. Мы с Роуз говорим, что Уиллера выкликали в Нью-Йорк, но нельзя, чтобы слух разошелся по округе, ибо все деревенские знают, что никакой телеграммы не было и никаким автобусом Уиллер никуда не отправлялся.

Роуз во всей этой истории ведет себя как-то непонятно. Придется затеять с ней ссору и запереть на чердаке. Вот бы заставить ее напиться! Тогда бы все прошло как по маслу.

7 марта

Дуреха не стала пить вино, так что я сначала всыпал ей ремня, а потом оттащил на чердак и там запер. Она никогда не спустится оттуда живой. Даю ей соленый хлеб и соленое мясо, а также кадку со слегка отравленной водой дважды в день. Соленая пища вызовет у нее сильную жажду, и вскоре начнется действие отравы. Мне не нравится то, что она кричит насчет Уиллера, когда я подхожу к двери. Все остальное время она проводит в молчании.

9 марта

Чертовски необычно, как медленно яд действует на Роуз. Мне следует сделать дозу сильнее; возможно, она и не почувствует его среди той соленой еды, которой я кормлю ее. Если даже это не поможет, есть масса других способов покончить с ней. Но мне хочется обстряпать именно этот ловкий план! Нынешним утром сходил в пещеру, там все спокойно. Порой сверху я слышу шаги Роуз; кажется, они становятся все более шаркающими. Зелье определенно действует, но слишком медленно. Оно недостаточно сильное. С этого момента я резко увеличу дозу.

11 марта

Диву даюсь – все еще жива и даже передвигается. Во вторник ночью услыхал, как она возится с окном: пришлось подняться на чердак и отхлестать ее. Стерва выглядит скорее озлобленной, нежели напуганной. Из окна ей наземь ни за что не спрыгнуть без риска шею свернуть, и спуститься не по чему. По ночам мне снятся тяжелые сны: шум ее черепашьего шага действует на нервы. Порою кажется, что она пытается открыть дверной замок.

15 марта

Еще жива, несмотря на все мои увеличенные дозы. Нет, тут дело нечисто. Она теперь редко ходит – больше ползает, и звуки, с которыми ее колени трутся об пол, ужасны. По-прежнему трясет оконные рамы и ковыряется в замке. Если так будет и дальше, придется засечь ее насмерть.

Мне почти все время хочется спать. Может, Роуз меня раскусила? Да, но зелье, судя по всему, пьет. Эта моя сонливость жутко раздражает – видимо, сказывается напряжение. Надо взять паузу от всех забот, немного отдохнуть.

[Дальше сделанная неумелой рукой запись становится неразборчивой и еле заметной, а ниже начинается другая; почерк твердый – похоже, что женский, – с сильным нажимом, что свидетельствует о большом волнении писавшей.]

16 марта, 4 часа пополудни. Добавлено Розой С. Моррис, находящейся при смерти. Пожалуйста, сообщите, что со мной стало, моему отцу, Осборну Ю. Чандлеру, по адресу: улица Рут, дом 2, Маунтин-Топ, штат Нью-Йорк. Я только что прочла все, что написал этот зверь. Так и знала, что именно он убил Артура Уиллера, но не была в этом уверена до тех пор, пока не прочла этот гнусный дневник. Та же участь грозила и мне. Я заметила, что у воды, которую он мне давал, странный вкус, и потому больше первого глотка не пила – все выливала за окно. Но даже тот один глоток наполовину парализовал меня. Могу двигаться, но с большим трудом. Сказывается ужасная жажда, но я старалась как можно меньше есть соленую еду, а потом раздобыла немного воды, поставив брошенные здесь сковородки и посуду под теми местами, где протекала крыша.

Дважды шел сильный дождь. Я думала, этот изверг хочет меня отравить, хотя даже не поняла, что это за яд. То, что он написал о себе и обо мне, – ложь от начала до конца. Мы никогда не были счастливы; я вышла за него, наверное, лишь потому, что он меня околдовал – он это умеет делать. Очевидно, он внушил что-то и моему отцу – неслучайно этого изверга все вокруг ненавидели, боялись и подозревали в дьявольщине. Отец так и сказал о нем когда-то: «Этот тип – самому черту брат». И ведь был прав! Что мне пришлось вытерпеть, будучи его женой, – никто на свете не узнает. Нет, это была не просто жестокость – хотя, видит Бог, ее в нем хватало, и он не раз бил меня ремнем. Нет, то было нечто более ужасное – настолько жуткое, что ныне живущим понять не дано. Дэн был настоящим чудовищем и устраивал всевозможные бесовские игрища, справляя мерзкие обычаи своих предков по материнской линии. Он и меня всячески использовал – не решаюсь обмолвиться об этом. Если отказывалась, он меня избивал. Грех лишения жизни за ним уже тогда водился, я ведь знаю, что однажды он принес в жертву на Грозовом Холме. Порочный насквозь человек! Четыре раза я бежала, но он все время отлавливал меня и избивал до полусмерти. Кроме того, у него была своего рода власть над моим сознанием и даже над волей моего отца.

А что до Артура Уиллера, то мне нечего стыдиться. Да, мы полюбили друг друга, но отношения наши были чисты. С тех пор, как я покинула отцовский дом, он был первым, кто отнесся ко мне по-доброму. Он хотел вырвать меня из лап этого поганца. Артур несколько раз говорил с моим отцом и собирался помочь мне уехать в западные штаты. А потом, когда я разведусь, мы хотели пожениться.

С того самого момента, как Дэн запер меня на чердаке, я решила, что непременно его убью, когда освобожусь. На ночь я всегда приберегала яд, надеясь, что сумею выбраться, подкрасться к нему, когда он спит, и свершить расправу. Поначалу он просыпался, едва я начинала дергать дверной замок и шатать рамы окон, но со временем стал больше уставать и крепче спать. Я легко узнавала по храпу, бодрствует он или нет.

Сегодня ночью он спал так крепко, что не пробудился, даже когда я выломала замок. Мне было тяжело спускаться по лестнице с моим параличом, но я все-таки смогла. Он сидел в кресле и спал. На столе лежал его дневник, рядом горела лампа. В углу висел ремень из сыромятной кожи, которым я была не раз бита; им-то я как можно крепче привязала Дэна к стулу, а шею перетянула так, что в глотку стало можно влить что угодно – не сплюнет.

Он проснулся, когда дело было почти сделано, и, по-моему, сразу понял, что пропал. Стал грозить и проклинать, пытался бубнить какие-то дикарские заклинания, но я заткнула ему рот полотенцем. Увидела дневник, за писанием которого он заснул, прочла. Дрожала от негодования и ужаса – просто в голове не укладывалось, насколько он низок. После этого я три часа подряд высказывала этому дьяволу все что о нем думала: и то, что накопилось за долгие годы моего супружеского рабства, и то, что думаю про его писанные откровения.

Когда я закончила речь, он был уже фиолетовым и, кажется, почти потерял сознание. Тогда я взяла воронку с посудной полки и, проредив кляп, вставила ее ему в рот. Он знал, что я собираюсь делать, но противиться не мог. Я взяла ведро с отравленной водой и без колебаний вылила добрую половину в воронку.

Должно быть, доза была очень большая: почти сразу этот зверь начал коченеть и превращаться в однородную серую глыбу. Через десять минут он окончательно затвердел. Ни за что на свете не прикоснулась бы к нему, но пришлось вынимать воронку изо рта. Жесть звякнула, задев его губы, – ужасный звук! Заставить бы подонка умереть более мучительной и медленной смертью. Но и такой достаточно.

Больше мне добавить нечего. Я наполовину парализована, а после убийства Артура мне и вовсе нет причины жить. Я довершу дело, выпив остаток яда, но сперва положу тетрадь Дэна туда, где ее можно будет без труда найти. Через четверть часа я превращусь в изваяние. Мое единственное желание – быть похороненной рядом со статуей, которая была Артуром, когда ее найдут в той пещере, где ее оставил мой муж. Бедный доверчивый Рекс должен лежать у наших ног. Что до каменного дьявола, привязанного к стулу, – в высшей степени безразлично, как с ним поступят.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан летом 1932-го и опубликован в октябре того же года в журнале “Weird Tales” совместно с Хэйзел Хилд. Как и «Из древности», обыгрывает тему превращения живой материи в камень или минерал, но, по воспоминаниям Хилд, в данном случае большая часть текста принадлежала ей. Нет причин не верить такому заявлению – «Каменный человек» написан в более раскованной, чем обычно свойственно прозе Лавкрафта, манере, изобилует диалогической речью, в предфинальный момент фокусируется на проблемах и восприятии женского персонажа.