Джентльмены, повторяю, ваши допросы бесполезны. Можете удерживать меня здесь хоть целую вечность, если вам так хочется. Посадите в тюрьму или казните, раз уж вам необходима искупительная жертва для иллюзии, каковую именуете правосудием, но я все равно ничего не смогу добавить к сказанному. Я выложил вам с полнейшей откровенностью все, что только в состоянии вспомнить, ничего не исказил и не утаил, а если что и остается неясным, то лишь по причине нашедшего на мой рассудок морока и туманного характера навлекших его ужасов.

И снова я вам говорю: не знаю, что произошло с Харли Уорреном[63], хотя и думаю – да едва ли не уповаю, – что он пребывает в безмятежном небытии, если подобное блаженство вообще где-либо достижимо. Все верно, на протяжении пяти лет я приходился Уоррену ближайшим другом и время от времени принимал участие в его ужасающих исследованиях неведомого. При всей ненадежности и размытости воспоминаний я не стану оспаривать, что этот ваш свидетель мог видеть, как следует из его показаний, будто мы с Уорреном в половину двенадцатого той кошмарной ночи шли по Гейнсвиллской дороге к Большому Кипарисовому болоту. А то, что при себе у нас имелись электрические фонари, лопаты и интригующая катушка провода с подсоединенными аппаратами, я даже с готовностью подтвержу: все эти предметы играли роль в той единственной чудовищной сцене, что огнем выжжена у меня в памяти. Что касается ваших вопросов о дальнейших событиях и о причине, по которой наутро меня обнаружили на краю болота в одиночестве и полубессознательном состоянии, – вынужден настаивать, что знаю лишь то, что уже неоднократно вам повторял. Вы говорите, что ни на самом болоте, ни рядом с ним нет ничего похожего на описанное мною место. Отвечаю: мне известно лишь то, что я видел. Не знаю, было ли это галлюцинацией или кошмаром, но страстно надеюсь, что да. В моей памяти не осталось ничего, о чем я бы еще не рассказал. А почему не вернулся Харли Уоррен, знают только он сам и его тень – или что-то другое, чему нет имени и что нельзя описать… да, лишь они могут сказать.

Как я уже говорил, потусторонние исследования Харли Уоррена были мне хорошо известны, и в какой-то степени я даже разделял его интересы. В его обширной библиотеке странных раритетных изданий на запретные темы я прочел все книги, написанные на освоенных мною языках, однако число их весьма незначительно по сравнению с трудами, язык чей мне непонятен. Большинство, полагаю, на арабском, но вот дьяволовдохновенная книга, что и привела к ужасному концу – книга, которую Уоррен унес в кармане из нашего бренного мира, – была начертана символами, нигде мне не встречавшимися. Он так никогда и не посвятил меня в ее содержание. Что же до цели наших изысканий – нужно ли мне снова повторять, что о таковой у меня осталось лишь смутное представление? И это только к лучшему, надо полагать, ибо то были ужасные исследования, которыми я занимался скорее из невольного очарования, нежели следуя искреннему влечению. Харли Уоррен постоянно навязывал мне свою волю, и порой я страшился его. Помню, как в ночь перед кошмарными событиями меня привело в содрогание выражение его лица, когда он с таким исступлением разглагольствовал о своей теории, объяснявшей, «почему некоторые трупы абсолютно нетленны и хранят в местах погребения естественную упругость и полноту на протяжении тысячи лет». Но теперь-то я совершенно его не боюсь, потому что, насколько могу догадываться, он познал ужасы за пределами моего понимания. Теперь я боюсь за него.

Еще раз повторяю: не ждите от меня внятного описания наших намерений в ту ночь. С уверенностью могу лишь сказать, что они имели непосредственное отношение к книге, которую Уоррен взял с собой; к той самой древней книге, написанной непостижимыми символами, месяцем ранее доставленной из Индии. Но клянусь: я не имею ни малейшего понятия, что же именно мы рассчитывали найти. Ваш свидетель утверждает, что мы были в полдвенадцатого на Гейнсвиллской дороге, направлялись к Большому Кипарисовому болоту, – думаю, он прав, но память моя – ненадежный свидетель. Все так размыто, и в моей душе осталась единственная картина, что могла разыграться лишь много позднее полуночи – полумесяц изнуренной луны тогда застыл высоко в облачном небе.

Нашей целью было старое кладбище – столь древнее, что я трепетал от множества примет незапамятных лет на нем. Раскинулось оно в сырой и глубокой низине, пышно заросшей густотравьем, мхом да диковинными ползучими сорняками. Там меня изводило наваждение, будто мы с Уорреном – первые за целые века живые существа, посягнувшие на здешнюю убийственную тишину. Из-за кромки долины сквозь зловонные испарения, словно бы источающиеся из никому не ведомых катакомб, проглядывала тусклая старая луна, и в ее бледных мерцающих лучах я различил отвратительную вереницу древнейших могильных плит, погребальных урн, кенотафов и склепов – сплошь осыпающихся, мшистых, испещренных подтеками и частично скрытых нездоровой растительностью. Первое четкое осознание собственного присутствия в этом омерзительном некрополе связано с нашей с Уорреном остановкой перед некой полуразрушенной усыпальницей, когда мы положили на землю какие-то вещи, что вроде бы принесли с собой. Только тогда я и обнаружил, что снаряжен электрическим фонарем и двумя лопатами, в то время как у моего спутника имелся такой же фонарь и переносное телефонное оборудование. Не обмолвившись ни единым словом – место и задача, похоже, нам были известны, – мы тут же взялись за лопаты и стали счищать траву, бурьян и нанесенную землю с плоского архаичного могильника. Обнажив всю поверхность, составленную из трех гигантских гранитных плит, мы отошли на некоторое расстояние, дабы обозреть кладбищенский пейзаж, и при этом Уоррен вроде как что-то вычислял в уме. Затем он вернулся к усыпальнице и, используя в качестве рычага лопату, попытался поддеть плиту, ближайшую к груде камней, что осталась от некогда возвышавшегося памятника. У него ничего не получилось, и тогда он жестом подозвал меня на помощь. Совместными усилиями мы в конце концов расшатали камень, затем подняли его и запрокинули набок.

На месте удаленной плиты возник чернеющий проем, из которого хлынул поток столь тошнотворных миазматических газов, что мы сразу отпрянули. По прошествии некоторого времени, однако, мы вновь приблизились к яме и на сей раз сочли испарения терпимыми. Свет фонарей упал на верхние ступеньки каменной лестницы, сочившейся непостижимой мерзостной сукровицей земных недр и заключенной в сырые, покрытые селитровой коркой стены. Я помню, что здесь Уоррен наконец заговорил, обратившись ко мне своим обычным бархатным тенором, на котором не сказалось устрашающее окружение:

– Сожалею, что вынужден попросить тебя остаться на поверхности, – сказал он, – но было бы сущим преступлением позволить спуститься туда человеку с такими слабыми нервами, как у тебя. Ты представить себе не можешь, даже после всего прочитанного и услышанного от меня, что мне предстоит увидеть и совершить. Это дьявольская работа, Картер, и я очень сомневаюсь, что без железной воли ее можно выдержать и затем вернуться живым и в здравом уме. Ни в коем случае не хочу оскорблять тебя, и, ей-богу, я был бы только рад твоей компании, однако ответственность до некоторой степени лежит на мне, и я ни за что не потащу комок нервов вроде тебя вниз, к весьма вероятной смерти или безумию. Поверь мне, тебе даже не вообразить, с чем именно я буду иметь дело! Но я обещаю держать тебя по телефону в курсе каждого своего шага – как видишь, провода у меня хватит до центра Земли и обратно!

Эти слова, произнесенные с поразительной невозмутимостью, так и звучат у меня в ушах, и я прекрасно помню свои бурные возражения. Мне отчаянно хотелось сопровождать друга в эту могильную бездну, однако Уоррен был тверд и непреклонен. В какой-то момент он даже пригрозил отменить экспедицию, если я буду продолжать настаивать, – и угроза эта возымела действие, поскольку он единственный обладал ключом к цели. Все это запечатлелось в моей памяти, хотя теперь для меня и составляет загадку, что мы пытались там отыскать. Заручившись моим неохотным согласием, Уоррен поднял катушку провода и подготовил аппараты. По его кивку я взял один из них и уселся на старинное выцветшее надгробие поблизости от только что вскрытого проема. Уоррен пожал мне руку, взвалил на плечо катушку и исчез в этом неописуемом склепе. Какое-то время еще виднелось свечение его фонаря и слышалось шуршание провода, который он прокладывал за собой, но отсвет вскорости резко пропал – по-видимому, из-за поворота каменной лестницы, – а звук стих. Я остался в одиночестве, хотя и связанным с неведомыми недрами посредством магических жил, чья изоляционная оболочка зеленела в пробивавшихся лучах старой луны.

В уединенной тишине дряхлого и заброшенного города мертвых разум мой порождал леденящие кровь фантазии и иллюзии, и гротескные гробницы и монолиты словно бы обзаводились жуткой личностью, неким частичным сознанием. В темных краях удушаемой сорными травами низины, казалось, таились некие аморфные тени, что вдруг проносились нечестивыми ритуальными процессиями мимо порталов истлевающих склепов в склоне – тени, что никак не мог отбрасывать проглядывавший бледный лунный серп. Я все смотрел в свете электрического фонаря на часы, с лихорадочным беспокойством вслушивался в телефонную трубку, однако более четверти часа аппарат безмолвствовал. Но вот из него раздалось едва различимое пощелкивание, и я сдавленным голосом позвал своего друга. Вопреки переполнявшим меня дурным предчувствиям, я все-таки оказался не готов к словам, что пробились из этого сверхъестественного подземелья с куда более встревоженной и нетвердой интонацией, нежели мне когда-либо доводилось слышать от Харли Уоррена. Тот самый человек, что совсем недавно покинул меня с невероятным спокойствием, теперь отзывался из глубин дрожащим шепотом, пугавшим сильнее самого пронзительного крика:

– Боже! Если бы ты только видел то, что вижу я!

Меня не хватило на ответ. Разом лишившись дара речи, я только и был способен, что ждать. И исступленное шептание раздалось вновь:

– Картер, это так ужасно… Чудовищно… Невообразимо!

На этот раз я совладал со своим языком и осыпал его целым ворохом вопросов. Я продолжал испуганно повторять:

– Уоррен, где ты? Уоррен, что там?

И снова послышался тенор моего друга, по-прежнему сиплый от страха, однако теперь и явственно исполненный отчаяния:

– Картер, я не могу сказать! Тут нечто совершенно немыслимое… Я просто не смею говорить об этом… Человек не может жить с таким знанием… Боже праведный! Подобное мне и не снилось!

Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь моими уже откровенно бессвязными расспросами. Наконец Уоррен отозвался, на сей раз и вовсе в диком ужасе:

– Картер! Ради всего святого, толкни плиту на место и убирайся отсюда, если можешь! Живо! Бросай вещи и беги прочь – это твой единственный шанс! Делай как говорю, без всяких объяснений!

Я слышал его, но только и мог лихорадочно повторять вопрос за вопросом. Меня окружали гробницы, тьма и тени, а внизу таилась некая угроза за пределами людского воображения. Но мой друг находился в еще большей опасности, и сквозь ужас я негодовал: Уоррен, видать, полагает, что я могу бросить его при таких обстоятельствах! И вот опять – щелчки, пауза, за ними – жалобный вскрик:

– Тикай отсюда! Ради бога, опрокинь плиту и тикай отсюда, Картер!

Нечто в мальчишеском словечке товарища, со всей очевидностью перепуганного до смерти, придало мне сил. Моментально придя к решению, я прокричал:

– Уоррен, держись! Я спускаюсь!

Однако в ответ он и вовсе сорвался на вопли полнейшего отчаяния:

– Нет! Ты не понимаешь! Слишком поздно… и виноват только я сам! Опусти плиту и беги! Больше ты уже ничего не сможешь поделать, и никто не сможет!

Его тон снова сменился – стал гораздо спокойнее, словно от безысходного смирения. Лишь тревога за меня по-прежнему придавала его голосу звенящую напряженность:

– Торопись! Пока не стало слишком поздно!

Я пытался не обращать внимания на его слова, пытался стряхнуть с себя сковавший паралич и выполнить обещание броситься вниз на помощь. Однако следующая реплика Уоррена, изреченная шепотом, пронзила меня беспросветным ужасом:

– Картер… живее! Бесполезно… уходи… уж лучше один, чем двое… плита…

Пауза, пощелкивание – и снова его слабый голос:

– Ну вот почти и все… Ты делаешь только хуже… Закрой эту проклятую лестницу и спасайся… Не теряй времени… Ну, бывай, Картер… Больше мы с тобой не увидимся.

После шепот Уоррена переродился в крик – крик, постепенно поднявшийся до визга:

– Будьте прокляты, бесы! Их тут легионы… Боже! Прочь! Прочь! Прочь!!!

После этого – тишина. Не знаю, сколь долго я ошеломленно сидел и шептал, бормотал, звал, кричал в этот телефон. Снова и снова я шептал и бормотал, звал и кричал:

– Уоррен! Уоррен! Ответь! Ты слушаешь?

А затем я очнулся, коронованый ужасом – невероятным, невообразимым, почти что необъяснимым. Казалось, вечность минула с тех пор, как Уоррен выкрикнул свое последнее отчаянное предостережение, – лишь мой собственный голос растревоживал обволакивавшую тишину. Но вот в трубке защелкало, и я весь обратился в слух. Вновь я воззвал: «Уоррен, как слышно?» – и ответ принес помрачение разуму.

Я не пытаюсь, джентльмены, объяснить то нечто… его голос… я даже не отважусь подробно описать его, поскольку первые же слова лишили меня чувств и разверзли в моем сознании пропасть, поглотившую меня, – до того самого момента, когда я пришел в себя в больнице. Скажем так, голос был низким. Глухим. Студенистым. Далеким. Потусторонним. Нечеловеческим. Бесплотным. Что еще сказать? Так закончилось мое приключение, и так заканчивается мое повествование. Я услышал этот голос – и на этом все. Услышал, когда сидел, оцепенев, на том неизвестном кладбище в низине, среди осыпа́вшихся могильных плит и заваливавшихся гробниц, буйной растительности и миазматических испарений. Услышал его изливающимся из глубочайших недр той проклятой вскрытой усыпальницы, пока созерцал танцы аморфных трупоядных теней под треклятой старой луной. И вот что сказал этот голос:

– Дурень, УОРРЕН – МЕРТВ![64]

Перевод Дениса Попова

Примечание

Рассказ написан Лавкрафтом в декабре 1919-го года и впервые опубликован в «The Vagrant», № 13 (май 1920-го); с. 41–48. Форма повествования, по видимости, представляет собой расшифровку фонозаписи – на восковой диск, как можно предположить на основании времени создания рассказа, – или же стенограммы явственно не первых показаний героя произведения, данных на полицейском допросе. В письме от 27 декабря 1919 года Рейнхарту Кляйнеру (1892–1949), издателю-любителю, одно время даже занимавшему пост мирового судьи, Лавкрафт сообщает: «Я только что завершил рассказ ужасов под названием “Показания Рэндольфа Картера”, основанный на моем настоящем сне…» Сон тот был навеян его профессиональной деятельностью: «Лавкрафт вел в письмах полемику с Лавменом о рассказах ужасов и в начале декабря получил от него письмо на эту тему. В ту же ночь ему приснился кошмар, в котором он вместе с Лавменом выполнял ночью некую загадочную миссию» (Л. Спрэг де Камп. Лавкрафт: Биография. СПб., Амфора, 2008; стр. 184). В чем бы ни заключалась эта литературная полемика, «Показания Рэндольфа Картера» служат наглядным примером лавкрафтовского видения рассказа ужаса, главное в котором отнюдь не продуманность и внятность сюжета, но сама атмосфера страха. И вправду, в ночном кошмаре логика едва ли имеет значение, главное в нем – ощущения и переживания. Потому цель экспедиции двух оккультистов толком не объясняется, лишь туманно сводится к «древней книге, написанной непостижимыми символами», и читателю только и остается предположить, что намерения героев были некоторым образом связаны с нетленными тысячелетними трупами, о которых упоенно распространялся Харли Уоррен.