В салоне просторного Ил-62 народу почти не было. Старшая из бортпроводников, его давняя знакомая Оленька Потапова, усадила Аркадия поближе к кухне и обслуживала самолично. Много лет назад, как раз на киевском рейсе, Оля принимала роды у пассажирки. Начинающий репортер Аркадий Марков летел в командировку, и репортерский бог явно ему потворствовал, определи на рейс, где произошло столь необычное происшествие. Отгрохав восторженный очерк о стюардессе, Марков тогда получил не только солидный гонорар, но и премию журнала «Огонёк», на обложке которого в аэрофлотовской форме ослепительно улыбалась Оля Потапова. Само собой, девочку, которая приняла на высоте девять тысяч метров Потапова, назвали в её честь Ольгой.

— Чего самолет-то пустой? Я думал, киевский рейс всегда забит…

— Так он всегда и забит. Я сама ничего не пойму, — сказала Оля. — И ты знаешь, что самое странное: сегодня перед рейсом целую кучу билетов сдали. Может, ты знаешь, почему люди лететь в Киев отказались?

— Понятия не имею, — пожал плечами Аркаша. — Я-то сам в какой-то посёлок Чернобыль лечу, там электростанция загорелась. Но это, я специально по карте посмотрел, аж сто тридцать кэмэ от Киева.

Ташкентский рейс приземлился в шесть утра. Странности продолжались: огромная площадь перед аэропортом Борисполь была пустынна. Ни машин, ни людей. Только одинокий дворник поливал площадь из шланга. Оленька так обкормила в самолете Аркашку аэрофлотовскими жареными цыплятами, что его теперь мучила жажда. Насобирав по карманам медяков, он направился к автоматам газ-воды и набрал сразу аж три стакана. Блаженство нарушил дворник.

— Слышь, парень, нельзя воду пить, — сказал он.

— А что, козленочком стану? — пошутил Аркашка.

— Как знаешь, — насупился дворник, — мое дело предупредить.

Дождавшись начала рабочего дня, Марков отправился в ЦК компартии Украины. Должность члена редколлегии открыла ему дверь в кабинет секретаря ЦК по идеологии.

— Все из Киева, а вы в Киев? — вместо приветствия произнес Григорий Исаевич Малоокий. — За какой нуждой?

— Да вот в спецсообщении прочитал, что в поселке Чернобыль, — ударение Аркадий сделал на последнем слоге, — электростанция загорелась.

— Ну, во-первых, это слово произносится с ударением на «о», а во-вторых, не просто электростанция, а атомная электростанция.

— Но об этом ничего сказано не было.

— Надеюсь, вы мне на слово поверите.

— Ну что вы, Григорий Исаевич, — смутился Аркадий. — Я вовсе не то хотел сказать…

— Ладно, ладно, я понял. Вы мне лучше скажите, как там наш Сивец поживает.

Дмитрий Александрович Сивец несколько лет назад приехал в Ташкент из Киева, стал генеральным директором крупнейшего авиастроительного объединения. Крутого нрава, решительный, он был из тех руководителей, про которых говорят: «Строг, но справедлив». Рабочие объединения с почтением говорили: «У нас на заводе не советская власть, у нас на заводе сивецкая власть».

— Дмитрия Александровича буквально пару дней назад видел, был у него в объединении, — ответил Аркадий.

— А давайте-ка мы ему позвоним, — и Малоокий потянулся к трубке правительственного телефона.

«Проверяет», — понял Аркадий. Когда телефонный разговор был завершен, Малоокий вышел из-за стола и пригласил Маркова в комнату отдыха.

— Дмитрий Александрович попросил меня, чтобы я оказал вам максимальное содействие, а его слово для меня закон. Когда-то я начинал под его руководством, он меня, можно сказать, в люди вывел, — доставая из шкафа коньяк, сказал Григорий Исаевич. — Ну так вот, максимальное содействие, которое я вам могу оказать, это отправить вас ближайшим рейсом обратно в Ташкент. Из Киева сейчас ни самолетами, ни поездами выбраться невозможно, все, кто могут, торопятся отсюда уехать. Но вам я билет достану.

— Ничего не понимаю, — признался Аркадий. — Почему все бегут?

— Вы, видно, меня невнимательно слушали, — усмехнулся секретарь ЦК. — Я же вам сказал, что пожар произошел на атомной станции. Там был взрыв, уровень радиации таков, что трагедию Чернобыля можно уже сегодня сравнить с трагедией Хиросимы и Нагасаки. Москва пока не решается обнародовать эту информацию, но рано или поздно нам придется признать, что катастрофа произошла на АЭС.

— Я остаюсь, — решительно сказал Аркадий. — Помогите, пожалуйста, с гостиницей и, если можно, с машиной, чтобы до Чернобыля добраться.

Малоокий долго, в упор, смотрел на своего гостя, потом наполнил рюмки коньяком:

— Ну, добре. С гостиницей проблем не будет, сегодня они только пустеют, машину тоже предоставим.

***

В такой «Волге» Аркаше ездить еще не доводилось. И дело было не только в необычно яркой окраске и противотуманных фарах. В машине была автоматическая коробка передач. За рулем сидел старший лейтенант милиции, представившийся Николаем. Он словоохотливо поведал, что машина из сопровождения первого секретаря ЦК компартии Украины Щербицкого. Вчера по поручению главы республики на этой машине кто-то ездил в Чернобыль. Машину промыли, но из окружения «хозяина республики» велено было убрать. Вот Малоокий и воспользовался бесхозным автомобилем и закрепил за гостем. На окраине Киева остановились перед мрачным каменным зданием.

— Наша тюрьма, — пояснил Николай. Здесь переоденемся.

— Не понял, — удивился Аркадий. — Почему мы должны в тюрьме переодеваться?

— Спецкостюмов пока нет, всем, кто едет в Чернобыль, велено переодеваться в зэковскую робу, чтобы свою одежду не заражать.

— Хлопчики, вы, мабуть, чайку попьете, а то мы завскладом найти не можем, отлучился куда-то, — виновато сообщил начальник тюрьмы. Он с ожесточением накручивал телефонный диск, с кем-то разговаривал, потом сокрушенно развел руками:

— У завскладом фронтовой товарищ скончался, он, оказывается, на похороны подался, так что даже не знаю, что делать.

— А у нас в сто тринадцатой форточник сидит, пусть на склад через форточку залезет и изнутри откроет, — посоветовал «кум», по тюремному начальник оперчасти.

Форточник оказался тщедушным юрким мужичонкой лет пятидесяти. Он ловко дотянулся до форточки и проскользнул в нее, как уж. Вскоре дверь склада изнутри распахнулась. Получив в награду от «кума» пачку сигарет «Прима», довольный зэк под конвоем отправился в свою камеру.

Николаю и Аркадию выдали полный комплект арестанта — нижнее белье, штаны с курткой, носки, ботинки и кепочку, а также по объемистому пакету из плотного, чуть не в палец толщиной, целлофана. В пакет они уложили свою одежду.

Через сто тридцать километров остановились у шлагбаума, поверх которого виднелась надпись: «КПП «Иваньково». Здесь у них тщательно проверили документы. Через пять километров въехали в поселок Чернобыль. Стоял не по-апрельски жаркий день. Чирикали птички, возле пустого детского садика на клумбе распустились яркие цветы. Ничто не напоминало о той катастрофе, которая произошла всего в сотне метров отсюда. На КПП им с Николаем выдали дозиметры и противогазы, уезжая, заглянули в созданный здесь же здравпункт и дозиметры сдали. Взамен получили по бутылке сладкого вина «Кагор» — профилактика от радиации. Покурили, дождались, когда вышел врач и махнул рукой: «Можете ехать, радиация в норме».

Он стал ездить сюда почти каждый день. На разрушенный реактор его, понятное дело, не пускали, но и вокруг было полно тем для репортажей, которые Аркадий диктовал по телефону ежедневно. Стенографистки, Танечка и Наденька, записывая, только ахали и просили дорогого Аркашу быть поосторожнее. Несколько раз трубку брал Сафаров.

— Может, вернешься? — спрашивал он и, выслушав отказ, говорил, — Ладно, тебе виднее. Хочу сказать, что из-за твоих чернобыльских репортажей нам теперь приходится дополнительный тираж печатать. В киосках нашу газету теперь только рано утром купить можно, расхватывают до единого экземпляра. Ты только не зазнавайся, но ни в одной газете Союза нет таких подробных репортажей, как у нас.

Да он и не думал зазнаваться, ему просто было некогда. Рано утром заезжал Коля, ехали уже привычным маршрутом: гостиница — тюрьма — КПП «Иваньково» — поселок Чернобыль. В штабе по ликвидации аварии журналиста Маркова уже все знали в лицо. На третий день подскочил к нему взволнованный Николай:

— В Припять отправляют милицейский патруль. Там командует майор знакомый, я договорился, если хотите, можете с ними поехать.

Аркадий уже знал, что Припять — это городок атомщиков, на окраине которого, собственно, и находится Чернобыльская АЭС и тот самый злосчастный четвертый энергоблок, что взорвался 26 апреля. Он со всех ног бросился к бронетранспортеру. В машине ему первым делом велели надеть противогаз, заставили застегнуться на все пуговицы. Было невыносимо душно и жарко, дышать через прорезиненный мешок невероятно тяжело, но он терпел. Все терпели, а он — как все.

Пройдет много лет, а Аркадию будет снится один и тот же кошмар. Он, в составе милицейского патруля, идет по опустевшему безлюдному городу. Эхо от их ботинок разносится на сотни метров. На ветру, как жестяные, гремят пересохшие простыни, одежда. Город не просто пуст. Он мертв и не оживет уже никогда.

…Патрулирование заканчивалось, когда из одного подъезда, испуганно озираясь, выскользнула худенькая молодая женщина. Один из патрульных бросился вдогонку, схватил ее.

— Послушайте, что вы меня хватаете! — сердилась женщина. — Я ни у кого ничего не украла, я в своей квартире была. Нас когда эвакуировали, то в автобусы грузили срочно. Я халатик только, вот этот, что на мне, на голое тело накинула, ни документов не успела взять, ничего. Отправили в Бородянку. А там, в магазинах, шаром покати, уже всё раскупили. Так и хожу без трусов. Показать? — и она ухватилась за подол халата.

— Нет-нет, не надо, — поспешно проговорил майор. — Мы все понимаем, но вас же предупреждали, что в Припять заходить категорически запрещено, это же очень опасно. Для вас, в первую очередь.

— Ну и что вы со мной сделаете, арестуете, в тюрьму посадите? — чуть ли не истерически захохотала женщина…

В этот день он все-таки хватанул свою первую дозу. И противогаз не уберег. Да и не мог уберечь — спустя несколько недель выяснилось, что на складах гражданской обороны Киевской области были только антибактериологические противогазы, которые от радиации не уберегали, а только мешали дышать. Так что вред от них был очевидный, а пользы — никакой.

А в тот день, вернувшись из Припяти, они сдали свои дозиметры, потягивали из горлышка сладенькое винцо, покуривали и травили анекдоты.

— Ну что, братва, с боевым вас крещеньицем, — сказал вышедший на крыльцо доктор. — Хватанули маленько.

Все шестеро, вернувшиеся из Припяти, взглянули на врача с тревогой.

— Ничего страшного, — успокоил он их. — Доза пустяковая. Зато узнаете, как себя чувствуют беременные бабы во время токсикоза. Да, хочу предупредить — если температурка поднимется, не пугайтесь. Это на пару-тройку дней, не больше.

Уже подъезжая к гостинице, Аркадий почувствовал тошноту, головокружение, во рту появился неприятный, какой-то металлический привкус. Похоже, что действительно поползла вверх температура. Больше всего он боялся, что об этом дознается Малоокий и тогда уже Григорий Исаевич точно отправит его в Ташкент.

— Коля, у меня много материала накопилось, хочу пару дней посидеть в номере, написать сразу несколько статей. Так что ты завтра не приезжай. Я сам тебя наберу, когда освобожусь.

***

Позвонил Сафаров:

— Аркаша, в Чернобыль отправляется отряд гидростроителей из Узбекистана, одиннадцать человек. В ЦК просили тебе передать, чтобы ты обязательно подготовил не один, а серию репортажей о том, как они там будут трудиться. Ну сам понимаешь, в духе: «если бы не одиннадцать узбекских гидростроителей, то ликвидировать последствия атомной катастрофы не удалось бы».

— Рубен Акопович, а с ними связь какая-нибудь есть?

— Завтра их бригадир должен мне звонить, чтобы я ему дал твои координаты.

— А нельзя ли его попросить, чтобы он мне кое-что привез из Ташкента?

— Все, что скажешь, ты же у нас герой. Тем более они везут с собой какое-то оборудование, так что диктуй, что тебе надо.

— Мне нужен казан и все для плова, человек на десять. И если можно, пусть одну хорошую дыню захватят.

— Ты что, там чайхану открывать собираешься? — засмеялся главный редактор. — Ладно, все тебе привезут, не сомневайся.

Знать бы, чем этот плов обернется, он бы язык себе откусил, прежде чем с этой просьбой обращаться. Но в книгу судеб нам заглянуть не дано…

***

Конечно, все ему доставили в лучшем виде. Чудесный чугунный казан, мясо горного барашка, желтую морковь и длинный белый лук — «рапкан-пиёз», красноватый рис — «девзра» — и янтарно-желтого цвета пахучую мирзачульскую дыню. Аркадий позвонил Григорию Исаевичу и рассказал, какую ему привезли посылку.

— Очень хочу, Григорий Исаевич, вас настоящим узбекским пловом угостить. Вот только где приготовить, не знаю.

— У меня на даче, — не раздумывая ответил Малоокий.

Плов ему удался на славу, он давно уже освоил это прекрасное блюдо и опозориться не опасался. Приглашенные секретарем ЦК гости ели да нахваливали мастера, поражаясь, как он умудрился приготовить блюдо, в котором каждая рисинка от рисинки отделялась. Ну а сладчайшая дыня довершила пиршество.

— Ну угодил так угодил, Аркаша, — восхищался Малоокий. — Даже не знаю, как тебя благодарить.

— А отблагодарите меня пропуском «всюду», — осмелел Аркашка. Такие пропуска он видел только у членов штаба по ликвидации аварии.

— Ну что, генерал, ты слышал, что гость просит? — спросил Малоокий начальника киевской милиции, своего соседа по даче.

— Слышать-то слышал, но только боюсь, Григорий Исаевич, что твой ташкентский гость, как только пропуск получит, так сразу на реактор и рванет.

— А мы с него слово возьмем, чтобы на четвертый энергоблок не совался. Дайте нам, Аркадий, слово коммуниста.

Он дал им это слово с легкостью, поскольку в партии коммунистов не состоял. Малоокому же и в голову не могла прийти мысль, что член редакционной коллеги крупнейшей в стране партийной газеты может быть беспартийным. На следующий день в приемной генерала ему вручили запаянный в пластик пропуск с красной полосой по диагонали. «Всюду. С правом въезда в закрытую зону», — было написано на пропуске. В левом верхнем уголке прямоугольника красовалась его, Аркадия Маркова, фотография. Еще с густой шевелюрой.

Вернувшись в гостиницу, он продиктовал Танечке репортаж под названием «Снова цветут каштаны». В Киеве действительно, несмотря на сентябрь, второй раз за год, зацвели каштаны.

— Аркаша, а ты сейчас где, в гостинице? — спросила его стенографистка, когда он закончил диктовать.

— Ну да.

— А ты можешь сегодня никуда не ездить? — задала Татьяна странный вопрос.

— С чего бы это? — опешил он.

— Ну, во-первых, сегодня тринадцатое сентября, число нехорошее. А во-вторых, мне ночью какой-то сон неприятный снился.

— Предрассудки, — беззаботно рассмеялся Аркадий. — Я в тринадцатое число не верю, оно у меня любимое. Я, между прочим, в нашей газете начал работать тринадцатого числа, и в «Андижанской газете» тоже тринадцатого. Так что мне на «чертову дюжину» везет.

Конечно же, он первым делом отправился на реактор. У въезда на территорию взорвавшегося четвертого энергоблока стоял усиленный патруль — двое военных и двое милицейских. Внимательно рассмотрев пропуск, они сверили фотографию с оригиналом и все четверо с почтением откозыряли. Машина по просьбе Маркова остановилась у костра. Здесь работяги разогревали «шило». Аркадий уже знал, что на смену каждому рабочему выдавали по сто пятьдесят граммов медицинского спирта, что, по их мнению, было ничтожно мало. В солдатских чайниках «шило» смешивали с водой, кипятили на костре, и горячая смесь проникала в кровь не через девять минут, как обычный алкоголь, а мгновенно. Поговорив с минуток пятнадцать с рабочими, Марков вдруг увидел «миксер» — бетономешалку с надписью «Бухара» на лобовом стекле. «Точно кто-то из земляков», — подумал он, запрыгнул в свою «Волгу» и велел Николаю догнать «миксер». Тяжелая машина, груженная жидким бетоном, перла по раздолбанной дороге АЭС как танк. Легонькая «Волга» то и дело подлетала на ухабах. Бетономешалка въехала в здание разрушенного энергоблока и остановилась. Аркадия остановили и на въезде еще раз проверили пропуск. Николая не пустили, так что журналисту пришлось идти пешком. Дежуривший на въезде сержант предупредил, что больше трех минут задерживаться на реакторе нельзя. Аркаша подбежал, уже запыхавшись, к машине, спросил водителя: «Вы из Бухары?»

— Нет, — ответил водила, — это машина из Бухары, а сам я из Горького. А вам зачем?

— Напишу, как водитель из города Горького работает на машине, которую прислали из узбекского города Бухары…

— Не, не напишите, — перебил водитель и пояснил, — я удошник, ну условно-досрочно освобожденный.

Аркашка от досады аж сплюнул. Удошников на ликвидации аварии было хоть пруд пруди, но писать о них цензурой было запрещено. Задумавшись, как выкрутиться из этой ситуации, он свернул не туда, потом возвращался в поисках выхода. Дежурный укоризненно покачал головой:

— Вы находились внутри энергоблока семь минут вместо трех положенных. Извините, но я вынужден об этом доложить по инстанции.

— Вынужден, так докладывай, — равнодушно ответил журналист. Ему было все равно.

Во дворе здравпункта толпился народ, ожидая расшифровки данных дозиметров. Он выпил «Кагору», присел, как обычно, закурить.

Врач что-то долго не появлялся. Во двор въехала машина «скорой помощи».

— Видать, кто-то хватанул дозу, — сказал Коля, и Аркадий согласно кивнул. Они знали, что «скорая» помощь приезжает только в тех случаях, когда надо кого-то отвезти в госпиталь. В этот момент на крыльце появился доктор. Заглянув в листок бумаги, зычно позвал:

— Марков. Марков здесь?»

— Здесь я, — откликнулся Аркадий.

— Садитесь в «скорую», — распорядился медик. — В госпиталь поедете. Вот расшифровка ваших данных, там отдадите.

— А что, у меня что-то не так? — забеспокоился Аркадий.

— Вам в госпитале все объяснят, — уклонился от ответа врач и предпочел скрыться за дверью.