В киевском госпитале МВД его отвели в душ, забрав одежду для стерилизации. В душевой пожилой санитар выдал Аркадию женскую ночную сорочку, к тому же ещё и рваную: «Пижам нету не одной, халатов тоже нет, — пояснил санитар, — мабуть, завтра привезут». В этом идиотском облачении ему пришлось идти сдавать кровь, мерить давление, проходить еще какие-то процедуры. После чего Маркова отвели в кабинет, где с ним беседовал врач.

— Когда вы приехали в Чернобыль? — спроси доктор.

— Полгода назад.

— А почему так долго работали без смены?

«Он что, даже не удосужился посмотреть, кто я по профессии?», — с удивлением подумал Аркадий, но, не вдаваясь в подробности, ответил уклончиво:

— Такова специфика моей работы.

Врач что-то записал в историю болезни — похоже, этот ничего не значащий ответ его устроил.

— Вас предупреждали, что внутри энергоблока вы можете находиться не более трех минут?

— Предупреждали.

— А вы пробыли там семь минут, то есть в два с лишним раза превысили нормативное время.

Аркадию надоел этот бессмысленный разговор, скорее напоминающий допрос. Он чувствовал, как с каждой минутой покидают его силы, раздражает эта нелепая, одетая на голое тело, рваная рубаха и то, что во рту снова появился отвратительный медный привкус и скопилась горькая слюна.

— Что вы меня отчитываете, как школьника, который опоздал на урок. Ну пробыл я на реакторе больше положенного, так что? Вы теперь откажете мне в лечении, или укол от бешенства сделаете? Я лечь хочу, понимаете, элементарно хочу лечь, — он уже почти кричал.

— Вы здесь свои порядки не устанавливайте, — грубо оборвал его врач. — Мы знаем, когда вам нужно лечь. Я еще не закончил беседу с вами.

— А я закончил, — Аркадий поднялся со стула, но ноги подкосились, и он, ловя руками воздух, рухнул на пол.

В санитарный самолет его внесли на носилках. В салоне он очнулся. Очень хотелось пить. Он лежал все в той же идиотской женской сорочке, но рядом с ним находилась, уже простерилизованная, его тюремная роба. И такой родной она ему в тот момент показалась.

***

Профессор Левин посмотрел историю болезни вновь прибывшего Маркова и помрачнел: лучший в стране специалист-гематолог, мировая величина, он яснее других осознавал, что с такой дозой не живут. У Геннадия Соломоновича Левина до сих пор перед глазами стояли эти ребята, что в муках, начиная с 9 мая, когда умер первый из пожарных, уходили из жизни один за другим. Левин делал иногда в сутки до восемнадцати операций, валился с ног, но все было тщетно. В Японии уже давно существовали препараты и иные методики лечения лучевой болезни, но Советский Союз отказывался принять от японцев гуманитарную медицинскую помощь.

Один из помощников Горбачева, ухоженный, в безукоризненно сшитом костюме, благоухающий французским парфюмом, с нескрываемой угрозой в голосе попенял ученому:

— Вы, товарищ Левин, вероятно, хороший ученый, но плохой патриот. Обращение к японцам за помощью будет означать признание масштабов катастрофы и нашу неспособность оказать действенное лечение. А это недопустимо.

— А хоронить каждый день десятки людей допустимо?! — вспылил Левин. — И вы еще смеете здесь рассуждать о патриотизме.

— Не забывайтесь, товарищ Левин! — прикрикнул на него чинуша.

— Я не забываюсь, а вот вы забылись, и, судя по всему, очень давно, — ответил он, теперь уже совершенно спокойно.

Левин написал подробную докладную записку Горбачеву и передал ее академику Чазову. Личный врач генсека и министр здравоохранения, Чазов сумел передать докладную Горбачеву, и — о чудо! — генеральный секретарь ЦК КПСС с доводами академика Левина согласился.

***

Первым в Москву прибыл японский профессор Таро Ямадо. Его заслуги в области гематологии были признаны во всем мире. С Левиным они встретились как добрые друзья, академики были знакомы уже не один десяток лет. Без лишних предисловий Геннадий Соломонович показал Ямадо две истории болезни: журналиста Маркова и подполковника пожарной охраны Героя Советского Союза Телятникова.

— Телятников одним из первых прибыл на тушение пожара, дозу облучения получил такую же, как и все остальные. Переведен к нам из киевского госпиталя 29 мая. С такой дозой облучения он из всех пожарных выжил единственный. Марков, доза облучения такая же, как у Телятникова. Поступил к нам тоже из киевского госпиталя месяц назад.

— Никогда не постичь нам тайн природы человека, — вздохнул японский ученый. — С такими показателями эти двое должны были уже давно нас покинуть, а они живы. Я предлагаю попробовать на них совершенно новую методику. Полное заменное переливание крови, но не разовое, а четырехразовое.

— А схема уже отработана? — заинтересовался Левин.

— Да, лабораторные исследования и множественные эксперименты привели меня к выводу, что полное заменное переливание, именно в четырехразовом цикле, можно делать один раз в два месяца. При этом замена крови производится в течение суток в специальной барокамере. Чертежи я привез, полагаю, вашим инженерам не предоставит особого труда такую барокамеру изготовить.

***

Через неделю барокамера была готова, но пока только одна. Первым на операцию отправили Телятникова. Через 24 часа 15 минут, как и утверждал японский специалист, кровь удалось заменить полностью.

Через сутки в барокамеру поместили и Маркова. Пробыв там 24 часа, он еще трое суток провел в реанимации.

Как только закончилось переливание крови Маркова, профессор Ямада поспешил в аэропорт — советские власти не нашли достаточных оснований для продления визы японскому ученому. Прощаясь с Левиным в международном аэропорту Шереметьево-2, академик Ямада посоветовал коллеге: «Я бы обоих больных поместил в одну палату. Так вам будет удобнее не только наблюдать за ними, но и контролировать разницу в изменении тенденций после каждого переливания. Не забывайте, что вы находитесь только в начале пути, впереди еще три операции».

Ни Маркова, ни Леонида Телятникова никто в больнице не навещал, посещения больных чернобыльцев были запрещены самым строжайшим образом. Правда, в московский госпиталь один раз на пожарной машине обманом сумели проникнуть сослуживцы Телятникова. Они были разоблачены, но успели просунуть Леониду в форточку бутылку водки и черный хлеб. Подружившиеся Лёня и Аркаша устроили ночной пир, после которого спали без сновидений.

Через девять месяцев, спускаясь по широкой пологой лестнице в вестибюль больницы, Аркадий увидел в огромном во всю стену зеркале худющего мужчину, на котором одежда болталась как на вешалке — в больнице он похудел на восемнадцать килограммов. На костистом лице этого доходяги в зеркале смешно торчали нос и уши, на голове, напоминающей бильярдный шар, не было ни единого волоска. В этом малосимпатичном субъекте выписанный из клиники пациент с большим трудом узнал того самого Аркадия Маркова, что весной прошлого года вылетал на пару дней из Ташкента, чтобы написать репортаж о пожаре на неведомой ему электростанции.

***

Дома ждал его страшный удар. Первой ушла баба Сима. Она всегда говорила, что проживет ровно девяносто лет, и прожила ровно девяносто. Накануне, отец рассказал потом о этом Камилу, она пожаловалась бывшему зятю:

— Не знаю, Саша, за какие грехи меня Бог наказал, заставив пережить всех моих трех детей. Но мне уже девяносто. Скоро уйду.

И ушла.

Александр Семенович похоронил тещу и вскоре сам оказался на больничной койке, в онкологической клинике Камила Закировича. Рак легких последней стадии забрал его через пару месяцев. В последний путь Маркова-старшего провожали друзья сына.

***

Известие о смерти близких подкосило и без того слабого Аркашу. Он провалялся в постели около двух недель, не желая никого видеть. Понемногу приходя в себя, стал отвечать на телефонные звонки, дверь отворял. Приезжали проведать друзья, коллеги. Аркаша обратил внимание, что здороваются с ним, как бы это сказать, с опаской, что ли. Даже руку протягивают для пожатия, вытянув на всю длину и стараясь не приближаться. Его это рассмешило. Пришедшему к нему Вите Воронину, старому дружку своему, он сказал:

— Ну, что ты, Витёк, жмешься подальше. Радиация — это же не заразно, тем более доктора говорят, что всю эту гадость — уран, стронций, цезий — из меня вытравили. Так что давай, друг, обнимемся по-братски. Витька от смущения покраснел аж до корней волос, потом пробормотал:

— Да ну тебя к черту с твоими шуточками. Выкарабкался каким-то чудом с того света, так и веди себя пристойно…

Работать в полную силу он пока еще не мог, проводил в редакции по полдня, но Сафаров делал вид, что не замечает отсутствия своего заведующего репортажем — должность за ним сохранили.

Появился Камил, до которого Аркашке никак не удавалось дозвониться, и он даже начал сердиться, что старый друг носу не кажет. Они встретились в кооперативном кафе, которые теперь как грибы после дождя повылазили по всей стране. Кафе почему-то называлось «Болгария», но в меню значилось: «Еврейская национальная кухня». Для Ташкента это было диво.

Камил выглядел удрученным, всегда щеголеватый, был в несвежей рубашке, давно нуждавшихся в утюге брюках. Выпив по первой за чудесное выздоровление Аркадия, Камил огорошил друга: арестовали его жену, она уже почти год находится в следственном изоляторе. Зухра, закончившая юридический факультет университета, работала начальником квартирного отдела города. Её обвинили в том, что она за огромные взятки выписывала ордера на квартиры в строящихся домах, которые уже были выделены другим людям. Подследственной Зухре Зияевой инкриминировали получение взятки в размере трехсот с лишним тысяч рублей — сумма, по тем временам тянувшая на расстрел. Зухра, конечно, все отрицала, но её и слушать не стали. Молодую женщину арестовали вечером, возле детского садика, куда он пришла забирать своего трёхлетнего сынишку. Ей даже не позволили малыша до дому довести.

«Эх, сейчас бы с Валюшей посоветоваться», — вспомнил Аркадий прокурора Валентину Тетерину, но та как в воду канула. И все-таки он раскопал эту историю. Не зря же его когда-то коллеги Бульдогом прозвали. Ни ранение в Афганистане, ни смертельная радиация, полученная на атомном реакторе, репортерскую хватку Бульдога не ослабили.

***

Конечно, и это знает всякий журналист, каждой газете вольно, или даже невольно, приходится обижать людей, марать их репутацию, иногда втаптывая их в грязь, корежа судьбы. Ни одна газета не обходится без этого. Но если журналист встает на чью-то защиту, то нет вернее друга, чем газетчик. И это тоже известно всем, по крайней мере всем тем, кому на помощь приходила газета. И уж коли журналист берется помочь, то он тратит на это куда больше времени, чем на то, чтобы кому-то испортить жизнь. Пришедший на помощь корреспондент, так уж повелось в газетном мире, готов не спать ночами, преодолеть черт знает какие расстояния, чтобы по крупицам собрать необходимые ему для защиты факты. А иногда газетчик не боится и вступить в борьбу с сильными мира сего. И это тоже факт, который никто не посмеет опровергнуть…

***

…Небольшой деревянный особнячок, где размещался квартирный отдел города, загорелся ночью. Дерево и огромное количество бумаг, которым было буквально нашпиговано здание, горели споро. К тому моменту, когда подоспели пожарные, им тут уже делать было нечего, разве что залить пеной догорающие головешки. Документы, а вместе с иными и книгу ордеров, как и положено, списали. В этот период в Ташкенте, в самом центре города, московские строители стали возводить три высотки. На развешанных плакатах горожане могли увидеть, как будут выглядеть «дома будущего». Каждый вожделенно вздыхал — вот бы в одном из этих чудо-домов квартиру получить. Ну кто-то мечтал, а кто-то энергично действовал. И Айниса Мухамеджанова таким вот инициативным гражданам могла поспособствовать. Схема была такова.

Желающих получить квартиру в новом доме знакомили с представительной женщиной, всегда одетой в строгий деловой костюм и невероятной белизны блузку. Облик дополняла изумительной кожи папка на золотистой молнии. К зданию горисполкома Мухамеджанова подъезжала на черной «Волге» с правительственными номерами. Пробыв там не меньше часа, возвращалась и приглашала присесть рядом «клиента». Шофер покорно отправлялся покурить. Извлекала из папки ордер с печатью, один из тех, что якобы сгорел во время пожара квартирного отдела. Клиент готов был выложить денежки сразу, но «кристально честная» чиновница, останавливала: «Только когда состоится заседание жилищной комиссии и в этом ордере появятся ваши паспортные данные, только тогда и рассчитаетесь. А сейчас предлагаю поехать на строительство и посмотреть вашу будущую квартиру». Прорабу на стройке и мысль в голову не приходила проверить у солидной женщины «из горисполкома» документы. Он покорно провожал «начальницу» с ее сопровождающим в указанную квартиру. Мухамеджанова советовала будущим новоселам на всякий случай поставить во входную дверь свои замки, назначала встречу через неделю и уезжала. Проехав пару кварталов, расплачивалась с водителем двадцатипятрублевой купюрой и отправлялась по своим делам, которых у мошенницы было хоть отбавляй.

Обман раскрылся, когда дома стали заселяться. Мухамеджанова поняла, что рано или поздно её найдут. Она решила опередить события и написала в прокуратуру письмо, где донесла, что преступный замысел был целиком и полностью разработан начальником квартирного отдела Зухрой Зияевой. Себе Мухамеджанова отвела скромную роль показа квартир будущим жертвам, «покаявшись», что за каждый показ Зияева платила ей десять рублей. Клевете охотно поверили — схлестнулись интересы городского прокурора и мэра города, которые меж собой что-то не поделили. И об этом тоже прознал вездесущий репортер Марков.

То был короткий период, когда горбачевская перестройка позволила советским газетчикам чуть-чуть поострее заточить свои перья. И дело тут было вовсе не в том, что новый глава государства действительно решил навести порядок. Ему куда важнее было доказать, что порядка не было до него.

***

Понимая, какую реакцию в обществе может вызвать такая статья, Сафаров все же дал согласие на публикацию. Была своя причина ненавидеть прокуратуру и у главного редактора «Звезды Востока». За год до этого в семье Рубена Акоповича произошла трагедия. Сафаров, побывавший во Франции, привез сыну невиданные доселе в Союзе сабо. Аркашка их тут же надел и отправился на улицу. К нему подошел сосед, вертлявый и всегда «под кайфом» племянник городского прокурора Рустам.

— Дай-ка мне померять, — потребовал он у Аркашки, указывая на обновку.

— С какой стати? — возмутился паренек. — Это подарок отца.

— Снимай, я тебе сказал, — потребовал как всегда обкуренный анашой Рустам.

Аркаша Сафаров был парнем не робкого десятка и за себя постоять умел. Но шило, которое наркоман всегда держал при себе, вошло Аркаше прямо в сердце. Следствие длилось недолго — преступника обнаружить не удалось, он пропал бесследно. И прокуратура дело прекратила. Разумеется, Рубен Акопович прекрасно понимал, что прокурор племянника попросту спрятал. Но когда он об этом сказал новому первому секретарю ЦК, тот сердито ответил: «Мне не нужно, чтобы главный редактор партийной газеты и главный прокурор города враждовали. Подайте друг другу руки, сядьте в чайхане за плов и забудьте эту историю». Только человек черствый, беспредельно циничный и равнодушный к чужому горю мог посоветовать отцу забыть про смерть сына и с виновником своего горя сесть за один стол.

Накануне выхода статьи в кабинете Маркова раздался звонок «вертушки» — с тех пор, как он стал членом редколлегии, у него установили правительственный телефон.

— Я бы хотел вас видеть. Через час у меня, вас устроит? — говорил по телефону городской прокурор.

— К сожалению, я занят, сегодня к вам подъехать не смогу, разве что завтра, — ответил Аркадий.

— Вы что, не понимаете, кто вас вызывает? — разгневался прокурор.

— Вы не можете меня вызвать к себе без согласования с отделом административных органов ЦК, так как я являюсь членом редколлегии, — спокойно возразил Аркадий.

— Насколько мне известно, вы всего лишь заведующий отделом, — продолжал настаивать прокурор.

— У вас явно неполные данные, сожалею. Позвоните в адмотдел ЦК, так будет проще.

Поняв, что строптивый журналист вызова в прокуратуру не испугался и не уступит, прокурор несколько изменил тактику:

— Завтра в вашей газете выходит статья по делу Зухры Зияевой…

— Простите, что перебиваю, — вклинился в разговор Марков. — Полосы завтрашнего номера партийной газеты являются документами особой секретности. Как вы узнали, какая именно статья будет в завтрашнем номере?

— Это неважно, как я узнал, у прокуратуры свои возможности. Я вам настоятельно советую с этой статьей не торопиться, а еще раз тщательно все проверить. Необоснованная критика в адрес прокуратуры будет расценена как клевета, а это уже уголовным делом попахивает. Надеюсь, вы меня поняли.

— Гораздо лучше, чем вы себе это можете представить, — бесстрашно заявил Аркадий.

Когда он дословно передал свой разговор с городским прокурором Сафарову, тот вздохнул и развел руками: «Совсем страх потерял. Ты, видно, в Афганистане и в Чернобыле такого насмотрелся, что теперь тебе сам черт не страшен. Знаешь, я бы не осмелился так разговаривать с прокурором. Не то что даже не осмелился. А просто выбрал бы более тонкую тактику разговора. А ты ему — напрямую, что думал, то и говорил. Я горжусь тобой, Аркашка, и хочу, чтобы ты это знал».

Статья Аркадия Маркова вызвала в республике эффект разорвавшейся бомбы. Впервые газета открыто встала на защиту конкретного человека, обвиняя в неправомочных действиях прокуратуру. Статью в рамочках вывешивали в городском транспорте — вагонах метро, трамваев, в автобусах и троллейбусах. Письма в редакцию повалили тысячами. Люди благодарили газету, что она встала на защиту невинно пострадавшей женщины. На прием к журналисту Маркову записывались сотни жителей республики, надеявшиеся найти у него защиту от прокурорского или милицейского беспредела.

Ровно через неделю после публикации статьи к нему в редакцию пришли счастливые Камил и Зухра.

— Завтра иду восстанавливаться в должности, — сказала Зухра, — а сейчас идем ужинать в ресторан.

***

Утром его вызвал к себе Сафаров. В кабинете главного находился начальник управления уголовного розыска МВД республики Владимир Дмитриевич Шиманский. Когда-то, в младые годы, Аркашка, как тогда говорили, встречался с Нэлькой Шиманской. Нэлька собиралась замуж за каждого парня, кто приближался к ней ближе, чем на метр. Аркашка исключением не был. Пару раз он побывал у нее дома, большого восторга у родителей девушки визит журналиста не вызвал.

— Позвольте узнать, молодой человек, где вы были вчера вечером? — язвительно осведомился полковник, едва они поздоровались.

— А я что, должен теперь докладывать о том, как провожу свое свободное время? — набычился Марков.

— Все намного серьезнее, Аркадий Александрович, — покачал головой Шиманский. — Ну хорошо, не хотите отвечать, я сам вам скажу. Вы с вашим другом доктором Рахимовым и его супругой Зияевой были в кооперативном кафе «Болгария», которое вам так нравится. Вы заказали фаршированного сазана, холодец по-домашнему, селедочку и курицу с черносливом. Из спиртного — две бутылки водки «Посольская». Я ничего не путаю?

— Неплохо, — одобрил Рубен Акопович, пытаясь, видимо, разрядить напряженную обстановку.

— А теперь скажите, только честно, куда вы делись? — продолжал настаивать Шиманский.

…За их столом, уже через полчаса после того, как они пришли, стало шумно и многолюдно. Подходили друзья, просто знакомые, поздравляли Зухру со счастливым освобождением, провозглашали тосты. Какой-то малый все время изливался перед Марковым по поводу его беспримерной смелости, то и дело увлекая его покурить на улицу. На улице, по крайней мере, было не шумно и не душно, так что он соглашался. Когда мужики уже забыли, по какому поводу здесь собрались, Зухра попросила Аркашку посадить ее на такси. Он проводил жену друга, но возвращаться к столу передумал. Решив, что надо прихватить чего-нибудь домой, чтобы пару дней не связываться с готовкой, отправился к директору, через пятнадцать минут ему принесли увесистый пакет, и, чтобы не идти обратно в зал, Аркашка вышел через служебный ход, оказался на параллельной улице, и уже вскоре частник мчал его домой.

Вот это все он и рассказал Шиманскому. Владимир Дмитриевич вскочил, широкими шагами зашагал по кабинету, возбужденно восклицая: «Ну честное слово, в рубашке родился, просто в рубашке родился…»

Потом успокоился и рассказал историю, достойную пера ну разве что Юлиана Семенова, но никак рангом не меньше. Тот малый, что изливался в своих симпатиях к Маркову, не случайно таскал его на улицу «покурить». Во время одного из таких вот перекуров должна была завязаться драка. Подоспевший наряд милиции, на основании того, что дерущиеся находятся в нетрезвом состоянии, отправил бы их не в райотдел милиции, а в вытрезвитель. В вытрезвителе каждого клиента, в соответствии с инструкцией, раздевают и отправляют в душ. Из пиджака Маркова должна была выпасть крупная сумма денег — десять тысяч рублей в банковских упаковках. Остальное было бы, как говорится, делом техники. Но тут что-то пошло не по задуманному сценарию. Марков перестал выходить на улицу, провокаторы решили драку затеять в зале, но журналиста и там обнаружить не удалось. Пометавшись вокруг здания кафе, они поняли, что «объект» упустили.

— Так кто же затеял эту провокацию? — спросил Аркадий Шиманского.

— Ну, вероятно, кто-то из тех, кому очень не понравилась ваша статья, — вполне серьезно ответил Владимир Дмитриевич. — Я бы, Рубен Акопович, на вашем месте отправил куда-нибудь в командировку товарища Маркова, недельки хотя бы на две, лучше на месяц, пока мы тут со всем этим не разберемся.

Аркадий пошел проводить полковника до лифта. Когда они остались вдвоем, Шиманский заметил с усмешкой:

— Хорошо, что моя Нэлька за тебя замуж не вышла.

— Это почему же? — слегка обиделся Аркашка.

— Да на хрена мне зять с такими проблемами? — буркнул полковник и вошел в лифт.