Проклятая рука ну никак не хотела заживать. Ему уже сделали две операции, а толку никакого.

— Знаешь что, Музыкант, — обратился к нему доктор Касаткин тем детским прозвищем, которым его еще в школе дразнили, — тебе надо ехать в Ташкент, в институт травматологии. Пусть тебя академик Адылов посмотрит. Что-то мне не нравится, как себя твои кости ведут, как бы тебе без руки не остаться. Я напишу Адылову подробное сопроводительное письмо…

— Не надо письма, я Шакира Шариповича хорошо знаю. Еще с тех пор когда он занимался разработкой мумиё, как фармакологического препарата. Его в нашей академии наук скорые на расправу деятели чуть ли не шарлатаном провозгласили. Мне тогда за него пришлось серьезно заступаться — через газету. Помню, большой очерк был.

— А знаешь, я сейчас вспомнил эту историю. И очерк твой, кстати сказать, читал и гордился, что у меня такой одноклассник. Так что пусть тебе теперь академик добром за добро ответит. Врач он действительно блестящий. Ну что, будем оформляться? — спросил Николай Николаевич.

***

…Все эти песни про «черный тюльпан», «груз двести» — все эти образы были созданы поэтами, писателями, бардами, журналистами, совсем чуточку — народной молвой. В жизни, как правило, всё гораздо прозаичнее. В первые же дни, как только стали отправлять в Союз запаянные цинковые гробы, простой советский прапорщик, заполняя накладную на отправку груза, поставил порядковый номер «200».

— Чего везем? — спросил его бортинженер.

— Тебе знать не положено, — грубо, не по-уставному, ответил прапор. В Афгане не очень-то соблюдали воинский устав и субординацию. — Твое дело в накладной расписаться: «груз № 200 получил». Вот так и пошло: «груз 200» — значит, гробы. На самом деле все грузы в бездонное брюхо военно-транспортного Ил-76 загружались в закрытых контейнерах, куда входили и танки, и все что угодно, включая гробы. Поэтому те немногие пассажиры, которых пускали на борт военного самолета, ютясь на узеньких дюралевых скамеечках и тыкаясь коленями в эти огромные контейнеры, никогда не могли знать, что там находится внутри.

…Тяжело оторвавшись от земли, Ил-76 начал свой полет — или к месту назначения, или — в вечное бессмертие. Те, кому доводилось летать часто, включая, само собой, экипажи, взлет над Кабулом называли весьма поэтично, хотя и страшно — «три круга ада». Кабул находился в долине, окруженной со всех сторон горами. По аэродинамическим качествам самолет не мог взлетать по прямой, набирая высоту под углом. Приходилось делать четыре круга, этакую спираль, чтобы набрать нужную высоту и взлететь над горами. До трех кругов «Ил» был уязвим для «стингеров», которыми в достаточном количестве располагали моджахеды. Поэтому сбивали советские военные транспортники регулярно. Так что любой рейс из Кабула был сопряжен со смертельным, без преувеличения, риском. Сам самолет выпускал тепловую завесу, под его брюхом «квадратом» поднимались смертники — четыре вертолета, которые также выполняли роль тепловой завесы и потому были во время обстрелов уязвимы еще больше, чем сами самолеты. Снаряды «стингеров», попав в тепловую завесу, разрывались, рассыпаясь на невиданной красоты фейерверк.

Глядя в иллюминатор на этот смертоносный «салют», Аркадий припомнил где-то вычитанное. В самом начале двадцатого века, когда появился пулемет «максим», самые светлые умы — политики, писатели, общественные деятели — были не на шутку встревожены. Они взывали к немедленному прекращению всех войн, поскольку на земле появилось страшное, невиданной разрушительной силы оружие массового истребления, способное уничтожать десятки людей. «Как чисты, но как наивны в своих помыслах и устремлениях были те люди», — подумалось Аркадию.

В самолете раздалась протяжная сирена. Несколько штатских, которых на борт провожал майор из политуправления армии, в страхе заметались по салону. Их никто не предупредил, что сирену пилоты включают, когда самолет благополучно пересекает границу Советского Союза. Теперь уже можно расслабиться, сюда точно ни одна афганская зараза не залетит…

***

Прямо у трапа самолета Аркадия встречала «скорая помощь». Внутри машины, облаченный в белый медицинский халат, поседевший и постаревший, ждал сына отец — это уж Николай Николаевич Касаткин расстарался для друга детства. Включив сирену, «скорая» за какой-нибудь час домчалась от военного аэродрома до республиканского института травматологии.

Директор института, тот самый академик Адылов, за которого в свое время вступился журналист Марков, посмотрел привезенные из военного госпиталя рентгеновские снимки и лишь нахмурился.

— Нужно делать операцию, чем быстрее, тем лучшее. Завтра. Я сам соперирую, — решил Шакир Шарипович.

Машина времени

(Оглядываясь на будущее)

Он включил свет, лампочка вспыхнула и тут же погасла. Но не свет погас, а он — ослеп. В один миг, ослеп. «Амбуланс», так здесь, в Израиле, называется скорая помощь, доставил его в больницу. Позже, уже после операции, он пытался выяснить, что произошло. Анатолий Серов, врач-офтальмолог, добрейшей души человек, терпеливо объяснял:

— У нас клиника, а не исследовательский институт. Мы не выясняли причину, мы ее устраняли. Случай редкий, тяжелый. Может быть, твоя ослабленная иммунка ударила по глазам, вот сетчатка и отслоилась разом.

— Почти десять лет прошло после Чернобыля. Неужто до сих пор аукается? — размышлял Аркадий.

Операция длилась несколько часов. Когда Аркадий начал воспринимать, по звукам и ощущениям, окружающую его действительность, он услышал спокойный и такой родной голос Арины:

— Я тебе бульон принесла. Попей.

— Откуда ты здесь?

— Стреляли, — явно усмехнулась Арина.

После тяжелого наркоза соображал он туго, юмора не понял:

— Стреляли?

— Ну фильм, «Белое солнце пустыни», помнишь? «Ты как здесь оказался?» «Стреляли».

— А в меня стреляли?

— Пей бульон, — раздался незнакомый голос, молодой, с хрипотцой.

Аркадий протянул руку, неуверенно спросил:

— Славик?..

Потом, будто все еще не веря, уточнил:

— Так вы что, из Америки прилетели? Как вы узнали?

— Все-таки журналист въелся во все твое существо — не успел еще в себя толком прийти, а уже вопросы задаешь, — беззлобно попеняла ему Арина. — Узнали от Славки Полунина, а ему кто-то из ваших общих друзей сказал, то ли Валя Никулин, то ли Миша Козаков. Вот мы сразу и прилетели.

Он был еще настолько слаб, что эта встреча, эти родные голоса истощили его окончательно, он погрузился в сон, а когда проснулся, испугался, что Арина, сын Славка — все это ему только приснилось. Боясь, что ему никто не ответит, Аркадий слабым голосом позвал:

— Арина.

И тут же отворилась дверь палаты, и она вошла, будто только и ждала, когда он ее позовет.

Повязку сняли только через три месяца. Сын смог побыть в Израиле всего две недели, ему нужно было возвращаться, так что Аркадий Славика так и не увидел. Арина пробыла с ним все три месяца. И только когда он уже начал различать отдельные предметы, сказала, что ей тоже пора возвращаться. Она не спрашивала, полетит ли он вместе с ней в Америку, да ему, впрочем, после операции летать самолетами пока было нельзя. Аркадий понимал, что нужно объясниться, но не находил слов. Он опять остался один в своей комнате. Бесконечно близкая, единственно родная и безнадежно далекая женщина уехала. Он так и не сказал ей важных слов. Не смог. Не смог потому, что так и не разобрался сам в себе.

***

После операции в институте ортопедии рука наконец начала заживать, хотя академик Адылов полагал, что двигательные функции в полном объеме вернутся не раньше, чем через год. О том, чтобы вернуться в Афганистан, не могло быть и речи. В «Известиях», как только это поняли, сразу потеряли интерес к своему бывшему собкору. В Москве делать было нечего, он вернулся в Ташкент.

Пока он улаживал свои дела, в «Звезде Востока» произошли серьезные перемены. Ушел на пенсию Николай Федорович Тимофеев, главным редактором стал Сафаров. Узнав об этом, Аркашка ринулся в редакцию.

— А я всё жду, когда ты объявишься, — не скрывал своей радости Рубен Акопович. — Хоть одна родная душа рядом будет. Гипс еще долго носить придется?

— Да это уже облегченный вариант, лангетка, — небрежно ответил Аркадий. — Я привык, почти не мешает, даже на машинке приспособился одной рукой печатать.

— Ну и хорошо, — одобрил Сафаров и тут же спросил: — Отдел репортажа примешь?

— В каком смысле?

— В прямом. А кому еще заведовать отделом репортажа, как не тебе? Да я, собственно, и не предлагаю — настаиваю.

Через несколько дней Сафаров сказал на планерке нарочито будничным тоном:

— Вчера на бюро ЦК партии заслушивался кадровый вопрос. Товарищ Марков Аркадий Александрович утвержден членом редакционной коллегии и заведующим отделом репортажа.

— Рука одна, а должностей две захапал, — желчно высказался давний Аркашкин недруг — заведующий отделом пропаганды Забровский.

— Полагаю, что Аркадий Александрович и одной рукой сможет сделать намного больше, чем некоторые обеими руками, — отреагировал Сафаров.

На следующий день, как велел главный редактор, он явился в сектор учета кадров ЦК, заполнил так называемую объективку.

— Что ж ты главного не написал? — попенял ему заведующий сектором, просмотрев анкету.

— Чего я не написал?

— Номер партбилета.

— Так у меня его нет, — признался Аркадий.

— Ну, уважаемый, когда идешь в ЦК партии, партбилет при себе должен быть.

— Нет, вы не поняли, у меня его вообще нет.

Завсектором поднялся, запер дверь изнутри, открыл шкаф, где стоял маленький холодильник, достал оттуда бутылку водки. Когда они выпили, потребовал:

— Рассказывай как на духу. Куда дел партбилет? Потерял, украли, жена в стиральной машинке постирала…

— Да никуда я его не девал. Я не член партии.

Если бы заведующему сектором учета партийных кадров сказали, что с Марса прилетел инопланетянин и будет работать на номенклатурной должности на земле, функционер ЦК удивился бы куда меньше.

— А как же мы тебя утвердили на бюро и заведующим отделом и даже членом редакционной коллегии? — растерянно спросил он.

— Ну это, наверное, вопрос скорее к членам бюро, чем ко мне, — беспечно отреагировал Аркадий.

Услышав от Маркова этот рассказ, Рубен Акопович не был столь беспечен — это же он выдвигал своего любимчика на ответственную должность, с него, стало быть, и спрос.

— Мне даже мысль в голову не могла прийти, что ты, столько лет проработав в партийной газете, не вступил в партию. Ладно, будем думать.

На следующий день вызвал к себе Маркова и сказал:

— Я тут кое с кем посоветовался, и вот что мы решили. Ты будешь в нашей редакции являть собой принцип нерушимого блока беспартийных и коммунистов.

— Вы это серьезно, Рубен Акопович?

— Я — серьезно, и тебе по этому поводу где попало шутить не советую. — жестко заявил Сафаров.

***

Как добыть информацию, сделать репортаж, взять интервью, он знал прекрасно. Но как организовать работу отдела, понятия не имел. Выручало то, что в отделе работали опытные зубастые репортеры, которых подгонять было не нужно, они сами хорошо знали, что делать.

Как-то воскресным утром ему позвонил Сафаров:

— Аркашка, ты же живешь возле Алайского базара?

— Ну да.

— Давай-ка скоренько беги туда. Вчера для вручения республике ордена приехал новый секретарь ЦК КПСС Ельцин. Сегодня утром сбежал из резиденции и отправился на Алайский. Так что дуй туда.

— Без охраны сбежал? — уточнил Аркадий.

— Ну он-то думает, что без охраны, — ответил шеф.

В центре рынка была небольшая площадь с фонтаном. Воды в фонтане отродясь не было. На бордюре стоял высоченный человек и зычным голосом вещал: «Товарищи, я секретарь ЦК КПСС Борис Ельцин. Подходите, рассказывайте, какие у вас проблемы, как цены на рынке…»

«Ну точно, как в анекдоте про Хрущева», — ухмыльнулся Аркашка. Хрущев отправился в каком-то городишке на рынок. Местным торговцам приказали, чтобы они в этот день цены снизили. Подходит еврей к продавцу коровы и спрашивает, почем корова. «Три рубля», — отвечает продавец. Еврей идет дальше, продавец вслед кричит: почему, мол, корову не покупаешь, ведь дешево. «Я лучше еще три рубля добавлю и курочку куплю», — отвечает еврей. Так и этот Ельцин — спрашивает у людей, довольны ли они ценами на базаре.

В сопровождении целой толпы горожан Ельцин стал обходить базарные ряды. Зашел в хлебный магазин, да даже не магазин, а так — палатка, где в этот час было пусто, ранний утренний хлеб уже раскупили. Ельцин осмотрел пустующие полки, спросил:

— Это что там у вас, рис?

— Рис, — ответил продавец.

— А где манная крупа, гречка где? Вы что, детей одним рисом кормите?

Продавец молчал. За сорок лет, что он здесь работал, в магазин ни гречки, ни манки не привозили ни разу. Походив по базару еще с полчаса, Ельцин вернулся в резиденцию. На следующий день собрал всё республиканское руководство. Все ждали, что новый секретарь ЦК КПСС сейчас «произнесет программную речь, поставит перед Узбекистаном новые задачи». Но Ельцин свою гневную речь обрушил на… хлебную палатку. Несчастного продавца он клеймил такими словами, как саботажник, расхититель, и требовал гнать его поганой метлой из советской торговли.

***

…В 1943 году Мумин Аширов, потерявший на фронте руку, вернулся в родной Ташкент. Инвалиду-фронтовику выделили кое-какие стройматериалы и поручили построить на Алайском базаре хлебную палатку. Он собрал друзей, и палатку за несколько дней они соорудили. С тех пор и торговал здесь хлебом директор, продавец, грузчик и даже бухгалтер в одном лице — инвалид Отечественной войны Мумин Аширов. На хлебозаводе его хорошо знали и уважали. Три раза в день в магазинчик на базаре привозили свежий горячий хлеб. Никому из покупателей, что годами, а некоторые уже и десятилетиями, ходили сюда практически ежедневно, и в голову не приходило покупать в этом магазине что-нибудь кроме хлеба.

О разгоревшемся на республиканском совещании скандале Сафаров рассказал Маркову.

— Ты сам-то зашел потом в этот магазин? — спросил он Аркадия.

— А чего мне туда заходить, если я там постоянно хлеб покупаю. Я этого Мумина-ака уже много лет знаю. Фронтовик, руку на войне потерял, золотой дядька.

— Ну вот, а секретарь ЦК товарищ Ельцин требует, чтобы этого дядьку с треском выгнали, потому что у него в магазине нет ни манки, ни гречки.

— Так он же не госснаб, не госплан и не министерство торговли, он простой директор хлебной платки, — возмутился Аркадий. — А хлеб у него, кстати, всегда свежий. За что же его гнать?

— Ты это Ельцину скажи, — иронично посоветовал Сафаров.

— Рубен Акопович, Ельцины приходят и уходят, а хлебушек надо кушать каждый день.

— Крамольные вещи говорите, товарищ Марков.

— Никакой крамолы, Рубен Акопович. Тем более что Михаил Сергеевич нас с утра до ночи убеждает, что теперь свобода слова, плюрализм. Вот я в порядке плюрализма напишу очерк про фронтовика Аширова, а вы его, поддерживая свободу слова, опубликуете.

Сафаров не испугался, и очерк был в «Звезде Востока» напечатан. После такого панегирика снимать заведующего магазином с работы было как-то неловко. Единственный, кто не знал, какие вокруг него разгорались страсти, был сам Мумин Аширов. Он так толком и не понял, кто таков был тот высокий здоровенный русский, который почему-то в его магазине искал гречку.

***

В ночь на 26 апреля 1986 года Марков дежурил. Дежурство выдалось муторным. Горбачев разразился очередной программной речью, с множеством цитат из Ленина. Москва готовила речь к публикации во всех партийных газетах, так что приходилось ждать, пока застучит телетайп, передавая из столицы облагороженные редакторами ТАСС мудрые мысли генсека. Аркадий уже вычитал и подписал первую полосу, когда телетайп застрекотал снова. На ленте с пометками «Спецсообщение» и «молния» значилось: на электростанции в поселке Чернобыль, в ста километрах от Киева, в 5 часов 25 минут, произошел сильнейший пожар. Пометка «спецсообщение» означала, что эта информация не для печати.

«Ну надо же какое совпадение! — поразился Аркадий. — Ровно двадцать лет назад, 26 апреля 1966 года, в 5 часов 25 минут, то есть, день в день, час в час, минута в минуту, произошло ташкентское землетрясение. А смотаюсь-ка я на этот пожар, — решил он. — А то совсем бюрократом заделался. Уже забыл, когда куда-то ездил. То гипс проклятый, то должность эта…» Сафаров отпустил его неохотно, взяв слово, что Марков уедет максимум на три дня.