В ноябре 1982 года скончался Брежнев. Вадик Панев на смерть генсека отреагировал весьма своеобразно:

— Сука старая, даже уйти по-человечески — и то не захотел. И ментам всем поднасрал — в их праздник лапти сплёл, — и мне в тарелку накакал.

— Тебе-то каким образом? — удивился Аркадий.

— Так у меня день рождения, хотел ребят позвать, Поляничко пригласить, так сказать, в неформальной обстановке пообщаться. А теперь в Союзе траур, какое уж тут веселье. Я же и так в моральных разложенцах числюсь, а тут еще, спаси Создатель, пришьют антисоветчину какую-нибудь…

— А ты позови Поляничко на поминки по генсеку. Накроем стол, как положено, а когда он уйдет, мы тебя поздравим. Собраться можно у меня — ну вроде как на нейтральной территории.

— Аркаша, я тебя прошу, ты в войска больше ни ногой и даже по Кабулу в каске ходи — такую голову беречь надо.

Поляничко «на поминки» прийти согласился сразу, но строго-настрого велел Панаеву, чтобы, кроме него, в квартире Маркова никаких гостей не было. С собой Виктор Петрович принес бутылку водки «Столичная лимонная», украшенную множеством медалей. Такую Аркаше видеть не доводилось.

— Любимая водка Леонида Ильича, — пояснил советник. — Год берег, думал, на день рождения Леонида Ильича выпить, а теперь вот приходится за помин души.

Побыл он в квартире Маркова недолго, с сожалением сцедил в стакан остатки «лимонной», поднялся, стоя выпил, произнес неторопливо: «Думаю, с сегодняшнего дня и в нашей стране, и здесь многое поменяется. Сегодня был пленум ЦК, генеральным секретарем избран Андропов, — непроизвольно сморщился Поляничко. — Так что давай, Вадим Сергеевич, пока сухой закон не объявили, зови своих гостей, отмечайте день рождения, только по-тихому, голосить да песни орать не вздумайте, — и, видя изумленное лицо Панаева, невесело усмехнулся: — Эх, ты, конспиратор хренов, нашёл кого обманывать. Ты еще только рот открыл, а я уже понял, что задумал. Да и не ты, я думаю, это придумал — тебе бы и в голову не пришло, наверняка Марков надоумил. Ну да ладно, я не в претензии. Помянуть Леонида Ильича действительно надо было. Он заслужил. Вы это еще поймете».

Конечно, посидеть по-тихому, как велел главный советник, не удалось. И шумели, и песни орали. Под конец уже плохо управляемый Володька Янчук рвался на улицу, убеждая всех «тихо-тихо пострелять».

— Никто и не докумекает, что мы Вадьку отмечаем. Залп в честь безвременно ушедшего генерального секретаря — дело святое. Если на патруль нарвемся, так и скажем.

***

О том, что творится в Союзе, он узнавал понаслышке. Рассказывали какие-то страшилки, что в рабочее время патрули ходят по кинотеатрам, по магазинам, проверяют у людей документы, выявляя, кто работу прогуливает. Сообщали, что Андропов начал беспощадную войну со взятками и иными проявлениями коррупции, одним словом, «новая метла» завинчивает гайки.

Не обошлось без изменений и во дворце Амина. Юрий Павлович Максимов, чуть ли не в один день получивший Героя Советского Союза и звание генерала армии, отбыл в Москву. На место командующего 40-й армии прибыл генерал-полковник Борис Громов. Поляничко срочно вызвали в столицу, поговаривали, что он уже в Кабул не вернется, но через месяц Виктор Петрович снова появился в своем кабинете.

Предвидя возможные изменения, Бабрак запил уже совсем по-черному, Поляничко все чаще и чаще приходилось важные решения оговаривать с председателем ХАДа (аналог советского КГБ. — прим. автора) Мохаммадом Наджибуллой, тем более, что Андропов явно благоволил этому, ещё вчера малоизвестному, чиновнику.

***

Но самые тревожные новости приходили из родного Ташкента. Из газет Аркадий знал, что в Узбекистан направлена целая бригада следователей Генеральной прокуратуры СССР, которые расследуют злоупотребления высшей республиканской номенклатуры. Это дело получило два названия: кто предпочитал говорить «узбекское дело», кто-то называл расследование Москвы «хлопковым делом». В печати то и дело появлялись сообщения об аресте секретарей обкомов и райкомов партии, председателей и директоров крупнейших узбекских колхозов, совхозов, объединений. Был арестован и дважды Герой Соцтруда Ахмаджон Акилов, в «раю» которого когда-то довелось гостить Аркадию.

В конце 1983 года Марков прочитал в газетах траурное сообщение о смерти Шарафа Рашидовича Рашидова. А вскоре в Кабул прилетел его сын Володя.

Марков настоял, чтобы Рашидов на время командировки поселился в его квартире, хотя Володя и возражал.

— Я же о тебе беспокоюсь, — убеждал он друга детства. — Ты теперь журналист-международник, собственный корреспондент «Известий» за рубежом. Не стоит тебе так явно афишировать дружбу со мной. Ты пойми, я уже не подполковник КГБ, а всего лишь начальник скромного стройуправления. Вот приехал заключать договор о строительстве жилых домов в новом микрорайоне.

— Я должности на дружбу не меняю, — упрямо возразил Аркадий. — А кому надо, тем и так все известно, тебе ли об этом не знать.

Когда заговорили о внезапной смерти Шарафа Рашидовича, Володя помрачнел:

— Знаешь, сейчас стали поговаривать, что отца, дескать, специально устранили, чтобы не арестовывать члена Политбюро. Но это ерунда, уж ты мне поверь. Понимаешь, Андропов не случайно отправил бригаду генпрокуратуры именно в Узбекистан. Заметь, не в Закавказские республики, не на Украину или в Молдавию, а именно к нам. Это он таким образом сводил с отцом счеты, не простил ему, что Леонид Ильич часто папу братом называл и в сложных случаях всегда с ним советовался. К тому же отец успел откровенно высказаться. Он заявил Андропову прямо: «Вы начали расследовать уголовное дело, которому хотите придать всесоюзное значение. И на это дело напялили узбекский халат». Теперь, после того как папа умер, кое-кто поговаривает, что, дескать, Рашидов скончался от страха перед предстоящим арестом. Я так не думаю. Просто люди Андропова целенаправленно доводили его до инфаркта. Мне кажется, он не за себя боялся. Он не перенес того позора, которым измарали весь Узбекистан. Если для кого-то понятие родной земли было свято, так это для него, можешь мне поверить. Ну да хватит об этом, — решительно сказал он. — Как у тебя-то дела? Что-то раньше я твои статьи и в «Известиях», и в «Звезде Востока» чуть не каждый день читал, а теперь пару раз в месяц — и привет. Зажимают что ли?

— Никто меня не зажимает, — неохотно ответил Аркадий, и, тут же изменив тон, горячо, а с кем, если не с другом детства быть откровенным, продолжил: — Понимаешь, когда я ехал сюда, мне свет застило сознание, что я, наконец, чудом прорвался в загрансеть, буду заниматься международной журналистикой. Я же не представлял масштабов того, что здесь происходит. И мне приходится только врать. Ни одного слова правды об Афганистане пока еще в наших газетах сказано не было. Афганцы нас ненавидят. Все до единого. Ну кроме руководства страны: эти-то понимают, что их благополучная жизнь зависит только от Советского Союза. Не будет нас, американцы вздернут их на первом же столбе. Если свои не опередят. Понимаешь, сажусь за пишущую машинку и каждое слово из себя выдавливаю. Думал, отзовут, но ни хрена. Желающих совать голову в это пекло не находится. В армии бардак, дисциплины никакой. Пьют, наркоту употребляют, мародерничают. Я долго думал, отчего так. Потом понял. В Отечественную воевали за свою родину, за свою землю. А здесь за кого? Солдаты уже открыто говорят, что их сюда бросают как пушечное мясо. А это вранье про бесконечные ученья, уже курам на смех. Ну придумали бы что-нибудь более правдоподобное. Знаешь, Володя, я тебе как на духу скажу. Погибать, конечно, не хочется, а вот легкое ранение я бы пережил. Лишь бы домой отправили, ну хоть на время. А то прошусь, прошусь, и никакого толку…

— Смотри, дуралей, еще накаркаешь — тьфу-тьфу-тьфу, — Рашидов трижды сплюнул через плечо.

Плюй, не плюй, а накаркал сам себе Аркадий. Не сразу, правда, но накаркал.

***

Страна беспрестанно смотрела по телевизору «Лебединое озеро». Бессмертный балет Петра Ильича Чайковского теперь не слух и взор услаждал, а был оповещением к поминкам по очередному генсеку. Когда новый, все же моложе предшественников и внушающий надежды, что трансляция «Лебединого озера» временно откладывается, сверкая чернильным пятном на обширной лысине, призывал сограждан «нАчать» и «углУбить», собкору Маркову наконец предоставили отпуск.

Внешторговские чеки и инвалютные рубли он должен был получить в Москве, афганские деньги — «афгани», здесь их попросту называли «афоньки», принес в мешках кассир. В соответствии с курсом, по ведомости, набралось миллионов десять. Никогда в жизни Аркашке не приходилось видеть таких рваных, потрепанных и даже полуистлевших денег, от которых исходил едкий запах плесени. На большинстве из купюр отсутствовали номера, но кассир заверил, что это ерунда, в духанах примут и так. Считал и пересчитывал он эти миллионы час, никак не меньше. Они с Панаевым уже успели бутылку водки «на посошок» приговорить, а кассир все мусолил купюры. Потом вздохнул облегченно:

— Здесь ровно восемь миллионов, можешь не пересчитывать.

— Почему восемь, в ведомости десять двести, — спросил Марков.

— А бакшиш? — невозмутимо проронил кассир.

— Я из тебя сейчас бакшиш сделаю, — заорал Вадим. — Совсем обнаглел. Ну, возьми, двести тысяч, хрен с тобой — пятьсот, но не два же с лишним миллиона.

Кассир плакал натуральными слезами, хватался за сердце, валялся у Аркадия в ногах, уверяя, что у него большая семья, жены, дети, мать-старушка и что меньше двух миллионов ему взять ну никак нельзя. В итоге Аркашку все эти стенания утомили, и он сквалыгу, у которого слезы высохли мгновенно, прогнал. Полученных «афонек» ему вполне хватало на то, чтобы загрузить несколько огромных сумок подарками.

***

Сделав всего на сутки пересадку в Ташкенте, он вынужден был полететь в Москву — там ждали его отчет в международном отделе ЦК КПССС и на редколлегии «Известий». Номер полулюкс ему выделили в гостинице «Москва», куда приехали и Арина со Славиком.

Накануне отчета в ЦК его пригласил в гости Бовин. Супруга Александра Евгеньевича Лена Петровна (она особо подчеркнула, что её имя не Елена, а именно Лена) встретила их радушно. Бовин же предупредил, чтобы на разносолы гости не рассчитывали, так как сегодня четверг. И пояснил, что в молодые годы они с Леной дружили с молодоженами Любимовыми. У Бовиных была крохотная, но отдельная комнатушка, поэтому собирались у них. Как-то стихийно сложилось, что встречались по четвергам. Будущий знаменитый режиссер приносил бутылку «московской» водки, Лена жарила котлеты, по две на нос, и отваривала дешевую на ростовских рынках картошку, которую можно было не считать. На большее денег не хватало. Шли годы, оба, и Александр Бовин, и Юрий Любимов, стали знаменитостями, зарабатывали изрядно, но, встречаясь, хотя теперь уже и нечасто, на стол ставили только водку, котлеты и картошку — ничего другого, так было заведено раз и навсегда. Арина с Аркашей благоговейно выслушали эту историю. Им было абсолютно все равно, что будет на столе, — побывать в одной компании, за одним столом с Бовиным и Любимовым было для них тем более лестно, что Александр Евгеньевич сообщил: «Сегодня на наших с Юрием Петровичем четвергах впервые присутствуют посторонние».

Естественно, что расспрашивали его о работе в Афганистане. Когда журналист умолк, в комнате воцарилось тягостное молчание.

— Знаешь, старик, я тебя своим честным словом заверяю, что ни одного слова, тобой здесь произнесенного, за порог этой комнаты не просочится. Но я тебя заклинаю: и в международном отделе на Старой площади, и у нас на редколлегии умерь свою откровенность. Да даже не умерь, а попросту засунь ее себе сам знаешь куда. Я даже не представляю, что они с тобой могут сделать, если услышат хоть сотую долю того, что ты здесь нам высказал.

Александр Евгеньевич беспокоился напрасно. Аркадий Александрович Марков, собственный корреспондент двух крупнейших советских газет в Демократической Республике Афганистан, и Аркаша Марков, благоговейно переступивший когда-то порог многотиражной газеты «Геолог», были двумя разными людьми.

***

Отпуск пролетел как мгновение, он даже не со всеми друзьями, с кем планировал, успел повидаться. Арина после Москвы прилетала к нему в Ташкент, огорчалась, что мужа почти не видит, но, верная своему непоколебимому спокойствию, внешне этого никак не проявляла.

За несколько дней до отъезда Аркадия в Кабул они ужинали в ресторане недавно построенного в центре Ташкента Дома кино. К их столу подошел Малик Каюмович. Сердечно поздоровался, сказал, что внимательно читает все репортажи Маркова, и тут же предложил написать сценарий фильма.

— Завтра загляни на студию, попьем в моей чайхане чайку, подробности обсудим, — предложил Каюмов.

— Арина, помнишь, в день нашего знакомства ты интересовалась раскопками могилы Тимура и я тебе рассказывал про оператора, который снимал эти раскопки 21 июня 1941 года. Так вот, это и был тот самый Малик Каюмович Каюмов, который сейчас к нам подходил.

На следующий день они договорились, что Марков напишет две заявки — на сценарий о жизни заставы на советско-афганской границе и заявку сценария непосредственно о каком-то «подразделении воинов-интернационалистов». Аркадий очень наделся, что второй сценарий либо не утвердят вовсе, либо будут утверждать еще очень долго. А работа над фильмом о пограничниках сулила ему возможность хоть изредка приезжать на студию «Узбекфильм». Во всяком случае, Малик Каюмович заверил его, что это вполне реально.

Но вовсе не о новом сценарии думал он по пути в Кабул, пристроившись между двумя контейнерами в брюхе военно-транспортного самолета.

— Аркадий, из этой страны надо уезжать. Нам всем, и тебе в первую очередь, — огорошила его Арина, когда он её провожал в ташкентском аэропорту.

— Куда уезжать, зачем и почему мне — в первую очередь? — опешил он от неожиданности.

— Куда угодно, в Израиль, в Америку, хоть на Берег собачьей кости, только отсюда. И тебе, пока ты еще окончательно не превратился…

— В кого, в кого я не превратился? — взбесился он, уже догадываясь, что его безропотная и такая покорная жена может понимать то, о чем он сам думать боялся и трусливо гнал мысли, мешавшие ему спокойно спать.

— Аркаша, ты посмотри, в кого ты превращаешь себя? — продолжала добивать его жена. — Ты же перестал людям в глаза смотреть. Так ведут себя те, кому постоянно стыдно.

— Ты хочешь сказать, что я сволочь? — спросил он глухо.

Арина ласково погладила его по щеке, как ребенка:

— Нет, мой дорогой, ты не сволочь, и я очень надеюсь, что сволочью никогда не станешь. Но ведь ОНИ, они постоянно тебя подталкивают к краю этой пропасти. Вот эти, которые со Старой площади, они и есть настоящая сволочь. Я просто боюсь, что это заразно. Потому что ты уже начал писать в своих репортажах: «выполняя свой интернациональный долг». Вся эта страна проникнута враньем. Нам врут, что мы счастливые, самые веселые, самые сытые во всем мире. И запрещают самим посмотреть, как живут люди в других странах. Чем же это для нас закончится?..

— Да что я там делать буду, за границей? Я же могу писать только на русском языке и думать тоже, только на русском.

— Серёжа Довлатов тоже не хотел с Ленкой в Америку ехать, — возразила Арина. — А теперь! Его книги издаются там и на русском языке, и на английском. Его наконец весь мир узнал. А кем он был здесь?..

***

Конечно, каждому газетчику время от времени приходится писать что-то, о чем потом поскорее хочется забыть, размышлял он. Но в этом проклятом Афганистане творится такое, о чем даже думать не хочется. А он пишет, изворачивается самым бесстыдным образом и льет на газетные страницы всю эту смердящую грязь, это вранье, которые сам же и заворачивает в блестящую обертку. Но грязь блеском обертки спрятать еще можно, а вот запах — точно нет. И если сегодня этот запах почуяла Арина, то завтра будет смердеть на всю страну. А может, уже смердит… Но уехать, как предлагает жена? Нет, категорически нет. К этому он не готов.