Ставанген!

Прибрежье зеленых горбов, и – промойные трещины в очертни старых боков, округленно слетающих к струям, – купаться в сквозной живолет переблесков и в лепеты разговорчивой влаги – прибрежье летело, неся на горбе просинь сосен и яркие запахи смол оголенных стволов.

Распахнулся фиорд, принимая сырейшие прелести моря, заторами мертвых плотов и затонами бревен; вот прочертень красной кормы парохода, взревевшего в запахи соли и смеси ветров; пароход, задрожавши, шел в море, чтоб, может быть, в море наткнуться на мину; стояли норвежцы, кивая ушастыми шапками; фыркал дымок раскуряемых трубок; и я, и товарищ махнули платками:

– «Го, го!»

– «Добрый путь!»

– «Не наткнитесь на мину!»

Уже потянуло испорченной рыбой.

Ставанген!

. . . . .

Внимали мы веющим лепетам вод, засмотрелись во все бирюзовое, что крепчало лазурями; крепло – окрепло; и – стало: сиятельной синькой; сказали друг другу о том, чего нет: о провеявшей Нэлли, юнеющей личиком цвета сквозных анемонов; качались в разрезах фиорда, прошедшего к Бергену: –

– в громком, настойчивом говоре всех пассажиров приятно взволнованных тем, что прошли без несчастий в спокойные воды фиорда; повсюду на палубе высились складени желтых кардонок; и веяли дамы разлетами синих и палевых шалей на нас; два высоких шотландца приблизились, фыркнули трубками; и без единого слова глядели, сжимая зубами гласившие трубки:

– «Ага!»

– «Это – он!»

– «Он – опять появился».

– «Олл-райт»…

– «В Хапаранде мы скажем жандармам».

– «В Торнео»…

Качались на лепетах тихо озыбленных вод, оставляя крутою кормою ярчайшие полосы; и – огибали облуплины каменистых подножий; в лазуревом утре пошли острова, островки, обрастая гребнистой щетиной, и – вея смолою за ними уже раскроилась земля где-то издали: красными кровлями –

– Бергена, мне сошедшаго свыше три года назад!..

. . . . .

– «Ты – сошел мне из воздуха!»

– «Ты – осветил мне»…

– «Ты – шествие в горы!»

– «Сошествие Духа во мне!»

– «Ты – огромные горы Фавора»…

– «Ты – Горы!»

. . . . .

Здесь «миг», разрывающий все, раздавался как солнечный мир, осветляющий все; и – отсюда слетело огромное что-то в меня во мне жило, любило меня; и – раскинулись кущи, где я пребывал сорок восемь часов и откуда прошел я, дивяся и радуясь миссии, мне предначертанной, – в тайные вечери; благословил Копенгаген меня; мы торжественным шествием проходили Берлин: в мои ночи – в саду Гефсиманском –

– (близ Лейпцига, на могиле у Ницше, откуда принес я три листика) –

– после: –

– упала колючая участь, терзая тело многострадными днями тяжелого Дорнаха; этот венец я надел в дни паденья Варшавы и Бреста; приподнял свой крест; и – безропотно ныне несу его Родине; там, водрузивши, отдам мое тело приставленным воинам; посередине арбатской квартиры повисну, уставившись глаз остеклелою впадиной – в темени; и упаду, как во гроб, – на Садовую: знал, на что еду!

. . . . .

– «Ты – Горы: огромные горы Фавора – Сошествие Духа во мне!.. Осветил, опустился из воздуха: Берген!»

. . . . .

Качались на лепетах тихо озыбленных вод, оставляя крутою кормой парохода ярчайшие полосы, и – огибая облуплины каменистых подножий, разрезали живолет переблесков; прошли острова, островки; уж раскроины почв, набегая, распались на красные кровли; лес мечт, накрененные трубы какая-то пакля канатов; и – домики, домики, домики отовсюду стояли квадратами, как… подбородки норвежцев, глядевших на нас из толпы проходимцев и шкиперов.

Вот – переброшен канат; перекинуты сходни; и – сходим, толкая друг друга: тюками, кардонками и боками глухих чемоданов – в горластую молвь всех наречий (английского, русского, шведско-норвежского, датского!), в пересыпь из матросов всех стран, соглядатаев, спекулянтов, воров, коммерсантов, агентов.

. . . . .

Брели сиротливо по гавани.

Стройку ганзейских купцов уничтожил пожар; вот – общественный сад; вот знакомые башенки; запахи: соли, ветров и чешуи! Ярко-желтый жилет прокричал в сини неба; глядели квадраты глухих подбородков; прошел – Генрик Ибсен, надвинув на лоб старомодную шляпу; напружились шеи, слезилися глазки; приплюснутый нос натыкался на нас.

Сдавши наши узлы на хранение, мы заслонялись по улицам Бергена; нос натыкался на нас:

– «Не желаете?»

– «Что желаете».

Нос проходил, фыркнув трубкою –

– «Я», в багрянице, в терновом венце проносил на плечах кипарисовый крест с парохода «Гакона» – вдоль гавани: –

– в город!