Если бы к первоначальному пункту сознанья провел бы я линию, – видел бы я, что –

– все действия будущей биографии варятся: в накипи; время здесь варится; варятся – образы будущих произведений моих; производитель их – варится; пузыри! –

– «буль-буль-буль» –

– закипает в котле мирового пространства толстейшими книгами Леонид Ледяной – «Хлоп!» –

– плюнул…

– «буль-буль» –

– пузыречками все изошло: здесь – статья, там – статья –

– «хлоп-хлоп-хлоп!» –

– перелопались в мировое пространство; –

– «буль-буль» – надувается воздухом мировоззрения Гёте член «Gothe-Gesellschaft» бежит по поверхности кипени: –

– «хлоп» –

– «буль-буль-буль» –

– надувается «Петербург»: Аполлон Аполлонович Аблеухов катается шариком в нем –

– «Хлоп» –

– «и нет – Петербурга»: сидит Аполлон Аполлонович – в Петропавловской крепости –

– «буль» –

– «Скорпион», «Мусагет» «Альциона», «Шиповник», «Гриф», – хлоп-хлоп хлоп! – перелопались в мировое пространство: –

– и бисерным шариком вместе со мною летающим шариком, носится через годы – Бальмонт; и за ним: Балтрушайтис, Иванов –

– и прочие путники биографии брыжжутся миголетами; –

– критики, литературные силы Москвы, артистический мир, вкусы, навыки, все что во мне проступило; и все, что во мне проступить бы могло – еще –

– брыжжутся пеной пузыриков в миге сознания.

. . . . .

– «Вспомни!»

– Я – старый: –

– Бальмонт,

– Балтрушайтис, –

– «Весы»

– «Скорпион»…

. . . . .

Накренилась стена: затрещала; «влизни» – старые, белоусые гребни лизали окошко каюты; расхлопались двери – направо, налево; качалась потухшая лампа; графинчик с водою подскакивал; захохотавший коричневый чемоданчик подпрыгнул из сетки и с грохотом полетел, описавши дугу.

. . . . .

Толстоносый, седеющий швед в полосатом жилете, учванился на меня подбородком; потребовал кофе; уже наполнялась «каюта-компания» –

– утро! –

– взволнованным говором: русским, английским, норвежским, немецким:

– «Передайте мне сыру?»

– «Когда мы приедем?»

– «Сначала заедем в Ставанген»…

– «В Ставанген?»

– «Ну-да!»

– «Почему же в Ставанген?»

– «О мы прижимаемся к берегу: мы идем под прикрытием»…

– «От мин?»

– «Миновала опасная зона»…

– «Теперь мы доехали»

. . . . .

Швед в полосатом жилете заметил:

– «Война – это зло, meine Herren!»

– «Giwiss»

Отворилась наружная дверь, внося хриплые просвистни ветра; красавцы курьеры в британских пальто (офицеры, спешившие с порученьем из Лондона) оборвали немецкую речь двух евреев со шведом: послышалось: Уэс и Оллрайт, обращенные к седоволосому серу и – меж собою:

– «О чорт!»

– «Навязали негодные автомобильные шины»…

– «Полковник принять на отрез отказался, телеграфировал в Петроград»…

– «Что ж вы думаете: из Петрограда – приказ: автомобильные шины принять»…

– «А история с Ледоколом?..»

Я слушал, качаясь направо, налево, графинчик с водою подпрыгивал; ноги мои поднимались; под ложечкой странно пустело: –

– И это дано: в первом миге сознания!

. . . . .

Все – только накипи: – извести – на пузырчатой пене кипений: сюртук «Ледяного», британского цвета пальто, полосатый жилет шведа справа; и – стены каюты-компании, и бушующий мир, волочащий «Гакона Седьмого»; –

– мутневшие пятна младенческой жизни, твердея, сливались в туман, обступавший меня; подхожу – его щупаю детскою ручкою; стены; на стенах – обои: орнаменты мысли моей: –

– проследите историю орнаментального – творчества; постепенное усложнение линий орнамента от простейших фигур (треугольников, ромбов, квадратов) к округлинам встретит вас здесь появляется в более поздних орнаментах преобладанье спиралей; пересечение – образует листочки, розетки: цветы прорастают; сложнится пышнейший растительный мир; и из розочек появляются рожи смеющихся фавнов; из мира орнамента вылезет фавн, точно листик, повиснувши хвостиком на стеблях распростертой гирлянды, и – далее фавн уже скачет средь мира плодов и цветов; –

– и из орнамента проступает картинка; паслины, растительность перелетающий крылорук; –

– постепенно прочертятся виды природы, которую знаем мы все! –

– Тут геолог откроет законы сложенья ландшафта; художник законы сложенья ландшафта сведет вновь к орнаменту; происхожденье костяка человека выводят из длинной градации усложняемых костяков; происхожденье животного мира в другом объясненьи слагается из узорчатых линий: –

– происхождение первое – истина биографической жизни;

– происхожденье второе – картина схожденья души ритмолетами: в тело! –

– Кто помнит в себе содержание памяти первого мига, тот в выгибах, ритмолетах, цветах и розетках орнамента внятно читает жизнь сил, проницающих нас; те орнаменты-пузыри

закисающей жизни; строение органов – ракушки, и накипы: –

– стены, в которых поздней я увижу себя, отложенье обойных орнаментов; –

– мальчиком часто вперяюсь в обои: цветы, завитки, лепестки для меня оживают; курятся ночью кипучими струями образов; становясь ритмо-пляской; и я прохожу сквозь обои в мир сна; я меняю обличия, ширюсь во все, что ни есть: –

– меня учат впоследствии: стены – суть правила:

– «Делай то-то и то-то!»

– «Не делай того-то!»

– «Гуляй!..»

– «Не летай!»

– «Сказки-вредны!»

– «Все бабочки – гусеницы»…

– «Происхождение их бабочек из цветов есть фантазия.»

– «Шар, по которому ходим – земля!»

– «Небо – пусто…»

и я повторяю ту ложь: –

– «Делай то-то и то-то…»

– «Не делай того-то!»

– «Мы все червяки…»

– «Небо – пусто…»

И вот начинаю я жить в «объяснениях биографической» жизни:

– в восьмидесятом году я родился; до этого года сочился в родителях; в девятьсотом году в микроскопе увидел я то, чем я был до рождения: клеточку; ныне же в сопровожденье шпионов, плыву я и Россию, для доказательства верности слову, которого я не давал, но которое, не спросясь у меня, за меня дали Грею; тащусь я в Россию подставить мою оболочку под действия пушки;… и этот брюнет (вероятно агент); –

– тут я, охваченный злобой, вскочил.

– «Ха-ха-ха!» – разразился я смехом, глядя на брюнета; «брюнет» удивленно взглянул на меня; –

– вот «я» вас! –

– И «каюта-компании», стол, за которым сидели: седеющий швед, два еврея, курьеры и «брюнет», или – агент, летавшая лампа, в прищуренном взоре моем, разложились на линии, покрываясь узорами перьев, мигающих в пересеченных ресницах: и – крылорук колесящий слепительно вместо красавцев курьеров, паслинился в воздухе; швед оказался смеющейся рожею фавна внутри побежавшей розетки; образовался орнамент растительных линий, переходящих друг в друга; листочки, розетки, пальметты развоплотились в спирали; спирали же стали линейным полетом кипящим со мною –

– шпионы, курьеры и шведы летали, блистали, хлестали рыдающим гудом: направо, налево; и шлепались в нос и в бока парохода «Гакона Седьмого», дробясь белобисерной пеной; ходили взволнованно мощными массами.

. . . . .

Там – под винтом, уходя в глубину, бирюзела чистейшая пена; на нос парохода спускалося все бирюзовое; и – появились вдали лоболобые камни; придвинулись: четкою тенью чернели продолблины; я обозначились красные кровли домишек:

– «Ставанген!»

. . . . .

Где «я»?

Ощущаю толчки: пробуждения, припоминанья о старом, –

– толчки моей жизни –

– от них осыпается все, чему учат –

– приходят не спроста; иную зависимость чую в событиях я; не умею я складывать буквы событий в слова: поражает еще начертание знаков: тот швед, подпирающий руки в бока, – буква «эф»; наблюдаю иными глазами его; связь меж буквами ускользает: слова не прочитаны; и оттого я бесцельно взираю: но «в бездне бесцельности – цельность забвения»; смыслы эстетики зрения – бесцельность – осмыслится будущим.

А пока я живу очень смутною мыслью, что в личности, выводимой из прошлого, отлагается что-то, рождая вторую действительность: биографию биографии; память о факте, которого не было, – крепнет; я жду его годы и вот –

– наступает: тогда –

– проясняется прошлое, не прояснимое прошлым событие «фактов», влетающих в жизнь, точно взрывы во мне; беспричинный, мгновенный разрыв объясняет прошедшее; и причина приходит поздней ее действий, которые – рок; стены жизни качаются; мина, вонзаясь ударом, дырявит сознание; неожиданный «миг», посещающий, угашает сознание; если кануть душой в содержание беспричинного мига, то – объясненья его и отстают от него: ты –

– «Родился естественным образом!»

– «Не летаешь»…

– «Умрешь»! –

– Я никогда не рождался, летаю в космической сфере: –

– сперва нападали страннейшие «миги» во сне на меня: я, проснувшись, все силился вспомнить мелькнувшее; в памяти находил только память, а содержания не было: были полеты; полетов боялся; впоследствии схватывал я погасающий след мимолета и различал кое-что: напряжение памяти переносило меня через бреши сознания: где угасало сознание –

– за исключением пункта летящего в перемоганьях беспамятства; пункт – напряжение воли к вниманию: вспомнить.

Что вспомнить?

Впоследствии – вспомнилось;

– «Это уж было»…

– «Я здесь пролетал»…

– «Но – в обратном порядке».

Воспоминанье летанья сознанья в обратном порядке в мирах бессознания переживалось, как если бы то летание было б влетаньем; а это летание – «в миге!» – переживалось, как вылет: –

– переживания нападающих «мигов», «драконы», которые гонятся; просыпаясь, рассказывал я, отвечали мне:

– «Сказки».

Но я научился сознательно действовать в сказках, подсматривать действия моего сознаванья в «драконах»: и ростом сознания я объясняю открытие памяти, что «драконы» фантазии – «птеродактили» правды.

Еще – до рожденья боролся я с ними. Так «миги» кошмаров во мне просверлили старинные действия «Я» в до-телесной стране; это вскрылось в усилиях мысли, –

– которая –

древо; из «древа» я делал челнок; и уплывал по морям бушевавших безмыслий; кто в жизни своей не вступал на пути медитаций, тот – будь он философ! – подобен мечтателю, созерцавшему море со скал каменистого берега; кто «медитировал», тот – моряк, пересекший моря… –

– открывания медитаций: полет есть вхожденье души и разбухавшее ростами тело; полет медитации – вылет из тела: а «миги» кошмаров, – дрожанье эфирного тела, еще не совсем прикрепленного к телу обычному; с ростом эфирное тело теряет способность к движенью; в медитации пробуждаем движения; –

– Катастрофой во мне отдаются движенья эфирного тела, полет «вверх пятами» – они; овладевши движением, вижу: полет есть сознательный вылет, в «восторг»: –

– упадающий со скалы в бездну моря переживает испуги; моряк, распустив паруса, отделяется с песней от берега –

– вылеты, влеты, восторги, паденья, испуги – в мгновениях столкновения двух биографий моих –

– Закон тождества в миге «Я – я» затаил два момента: полет и паденье; рождение в тело и выход из тела – рожденье и смерть – суть единство и нет ни рожденья, ни смерти; подобен мой миг разбиванию мира во мне; ощущение ужаса переходит в уверенности «Я» – бессмертно! –

– бессмертие есть осязаемый, факт: медитации.

. . . . .

На пароходе «Гаконе» – совершился чудовищный взрыв; летали от действия мысли моей проскрипевшие стены «каюты-компании», стол, за которым сидели

– седеющий швед,

– два еврея,

– курьеры,

– брюнет, –

– закурились в прищуренном взоре моем, разлагаясь на пляску летающих линий, кипящих в моей медитации, залетали рыдающим гудом: направо, налево; «буль-буль» – кипятился во мне мой пространственный облик: «хлоп» – лопнул, – «Буль-буль». Кипятился «шпион»: лопнул «хлоп»! –

– все восторги, все ужасы, сёры, Ллойд-Джорджи, шпионы, – осадки моих всекипящих сознаний; свершились они в глубине моей личности; выпали – после во сне, когда личность под действием Слова во мне разлетелась на части: –

– мальчишки меня подбирали на улице!

. . . . .

Пусть объясненья события Слова во мне – в отдаленнейшем будущем; ныне читаю лишь буквы события Слова: рассыпанный шрифт (иль осколки моей оболочки) вокруг осаждаются; сыщики гонятся, следуя через Берн, Лондон; – «сёр» – «я» второй на себя самого восстающий, привыкший к комфорту:

«Не делай того-то!»

Когда то я в Бергене – храбро взорвал свои стены, и вышел – наружу; мой «дом» потащился за мною, как рок, воплощаясь три года: роями несчастий, болезнью, расстройством, манией, войною: –

– война началась после взрыва во мне. Катастрофа Европы и взрыв моей личности – тоже событие; можно сказать: «Я» – вина; и – обратно: меня породила война; я – прообраз; во мне – нечто странное. Храмой, человека!

Я, может быть, первый в нашей эпохе действительно подошел к… жизни в «Я»:

Удивительно ли, что мое появленье в Швейцарии, Франции, Англии, как причины войны, порождало тревогу и ужас? Они – смутно чуяли…

И – совершенно обратно: в Швейцарии, Франции, Англии «Я» ощутило войною себя: мое «Я» – порожденье войны; до войны никакого «Я» не было.

Нет: «Я» и «мир» – пересеклись во мне.

Соединение с космосом совершилось во мне; мысли мира спустились – до плеч; лишь до плеч «Я» – свой собственный с плеч поднимается купол небесный.

Я собственный череп, сняв с плеч, поднимаю, как скипетр, рукою моею.