Никогда не забуду!
Мы ехали из Христиании в Берген: три года назад – в сухолистиях осени; в дни, когда созревали плоды многолетних стремлений…
Уже с Христиании раздавались холмы, поднимаясь в горбы: громоздились они; ощетинились свыше лесами; семья многохолмий возвысилась в мир многогорбий, в котором, ощерясь ущельем, садились горбы на холмы; многорослым объемом приподнятых гор пообставились промути дальних прозоров; и – стойкими высями высились в воздухе гранные массы; –
– уже в Христиании мысль облетала, обвеясь; и – свеяв мне под ноги жизнь сухомыслия, высились смыслы в мирах многообразий; я из ущелия плоти прошел: в непомерный объем раздававшихся истин до – дальних прозоров о судьбах моих; –
– и возвысились цели, подъятые к небу (гигантом!) в столетиях времени; вот –
– Кто-то Древний, подняв из-за мира моих превозвышенных мыслей –
– свой Лик –
– поглядел в мое сердце; и в нем отразился, как в озере, с кручи; я видел Его отраженье во мне; и к себе самому припадая, коснулся я Лика; –
– но в ряби сердечных волнений сияющий Лик раздробился во мне миллионами блесков… –
– огромная поросль лесов, шелестя сухолистьем, открыла красневшую недоросль мхов и суровых безлистий; уже облетали лесами все твердые толщи склоненных приклонов; стояли сплошные гиганты каменьями времени; и далекий зубец, –
– как сияющий клык! –
– пробелел над отвесом; и – скрылся; другой; и – повсюду над твердыми толщами яснились снежные зубы: в лазури; светло и зубчато смеялась окрестность придвинувшись к поезду гранным отвесом; ползли ледники; провисая серебряной массой по смутным уступам: –
– вот тут появилась сестра, постигавшая тайны мистерий; она перейдя из вагона, в котором задумался Штейнер (он ехал в том поезде), говорила о том, что: –
– возвысились цели в столетиях времени; и – поглядела мне в сердце; ее ослепительный взгляд посредине разъятого сердца зажег Мое Солнце; и я, припадая к себе Самому, припадал не к себе Самому; –
– в то мгновенье прошел по вагону кондуктор, оповещая, что мы в высшей точке подъема от Христиании к Бергену; нас защемило ущелье; и – грохотно удушало туннелями; в вылете – в воздухе вислы вагоны, несясь к остановке.
И вот – остановка; и вот, цепенея в незвучиях света, стояли вагоны; сбежали из поезда: к синему озеру; ноги хрустели ледком; из окошка вагона смеялась сестра; мы приподняли рог молодого оленя, здесь сброшенный; грудь обжигало озоном; в груди же стояло:
– «Узнал тебя: „Я!“»
– «Ты – сошел мне из воздуха!»
– «Ты – осветил мне»…
– «Ты – шествие в горы!»
– «Ты – горы!»
– «Сошествие духа во мне»… –
– Но – звонов; поезд тронулся; дальше вагоны бежали по воздуху; в грохотно бившем туннеле давились мы дымами; щелкали стекла вагонов, взлетая; и – падая в вылетах; снежная линия –
– приподнялась; и – прощально глядела нам вслед: и – последний зубец, как воздушный, сияющий клык, там осклабился свыше: за пятнами промути; –
– там прозирались дожди в непрозурной дали; снова: стойкими высями высились в воздухе гранные массы; торчали бесснежные плеши; и малый кусточек уже подбирался на лоб гололобой скалы: подобрался; и линия красных лесов возошла по уступам, облекши миры многогорбий в свою багряницу – над синим фиордом; слетали мы к Бергену; мир многозубий мягчился, круглясь многогорбием; скоро уже побежало нелепие крыш в велелепие гор: –
– так прибыли в Берген три года назад.
И уже солонели ветра.
Где все это?