Это начало заключительного этапа жизни Гонгоры, точка наивысшего творческого напряжения, которое обессмертит его имя: Гонгора приступает к написанию двух больших поэм — «Сказания о Полифеме и Галатее» (1613)[18] и «Поэмы Уединений» (1614).
Разочарование от соприкосновения со столичной жизнью, потрясение от несправедливого правосудия, крушение иллюзий и усталость — лишь поводы, толчки для создания эпохальных произведений, на которые подвигнул поэта «поворот» испанского времени.
Андрес де Альманса-и-Мендоса распространяет в Мадриде «Сказание о Полифеме и Галатее» и первую часть «Поэмы Уединений», новаторскую сложность и стилистическую изысканность которых страстно осуждает его товарищ — литературный критик Педро де Валенсия.
«Сказание о Полифеме и Галатее» больше, чем какие-либо другие опыты Гонгоры, являло растерянному читателю свою естественную неестественность. Даже от ученых мужей это произведение требовало определенных познаний и немалых усилий. С избытком наделённое приемами изощрённого стиля, «Сказание» изобиловало тёмными местами, трудно поддававшимися расшифровке, — в то же время её октавы светились неповторимыми, поразительно свежими красками.
Убранством скудным стынут над скалой
стволы, их кронам, схожим с дикой шкурой,
безветрием обязана и мглой
пещера больше, чем скале понурой, —
слепое ложе и приют гнилой
для жуткой ночи, а приметой хмурой —
птиц полунощных безобразный сброд,
чьи клики скорбны и тяжёл полёт.
Таков провал, который в толще чёрной
разъят земли томительным зевком,
где Полифем, гроза округи горной,
глухой чертог обрящет, тёмный дом
и для овечьих стад загон просторный:
все кряжи скрыты мрачные кругом
их массами слепящими, которым
призывом дикий свист, валун затвором.
Содержание поэмы — любовь нимфы Галатеи к Акиду, вызвавшая ревность и гнев Полифема, который убивает соперника, — история, рассказанная многими авторами, и прежде всего Овидием, однако перо Гонгоры придало сюжету редкостную яркость и завершённость.
«Сшибка» двух лагерей придала ещё большую сенсационность поэмам Гонгоры, окружило его имя ореолом славы и терновым венцом хулы.
Едкой сатирой защищал Гонгора своё главное детище в сонете «Хулителям „Поэмы Уединений“»:
Темна, забыв суровых правил свод
(по мнению бранчливого кретина),
к Дворцу по улицам Мадрида чинно,
на свет родившись, Соледад плывёт.
В Латинский храм войти ей не дал тот,
кто греческие смотрит сны, скотина,
кто, псальму жалкую гнуся картинно,
божественно — вовеки не споёт.
Она плывёт сквозь море человечье.
Там ей хвалы поют, постигнув суть,
здесь — чужестранкой нарекли в злоречьи.
Желая скудным знанием блеснуть,
чужая злость перхает, точно свечи,
к Виктории ей освещая путь.
В чём же заключалась новизна этой поэмы? «Когда сравнивают „Поэму“ Гонгоры со всей предыдущей испанской поэзией, — пишет Антонио Каррейра, — новации настолько бросаются в глаза, что, вне произведений самого поэта, не находится никаких прецедентов. В то же время о Гонгоре можно сказать, как о Малере[19], который средствами прошлого созидал будущее»[20].
Новаторским было использование возвышенной, эпической сильвы[21] для лирического повествования, использование самых высоких формальных средств для воспевания простого сельского мира, природы, самых обычных вещей и занятий.
Новизна была и в образе пилигрима, странного юноши, городского аристократа, инертного, бездействующего в среде простолюдинов, случайно попавшего в буколические обстоятельства и остающегося в тени, — толпа несёт его куда ей заблагорассудится, а он — лишь сторонний наблюдатель чужой жизни, и образ его так же не завершён, как и вся поэма. Не узнавалось ни географическое местоположение, ни историческое время поэмы. Конечно, угадывались симпатии автора к простой жизни и его неприятие ханжеского придворного мира, искусственной жизни высшего общества, что нравилось одним и раздражало других. Но так трудно было пробиться к смыслам сквозь причудливую оболочку, — даже не из-за новодельных слов, а из-за витиеватого синтаксиса, с ног на голову поставленных инверсий и рифм, подчас удалённых одна от другой на десяток строк.
И, однако, этот звук будоражил, а свет слепил.