С портрета Гонгоры, написанного Диего Веласкесом в 1622 году[22], на нас обращён живой, чуть надменный взгляд. Если долго смотреть на портрет, становится неясным — суровость или доброта, презрение или застенчивость залегли в уголках рта. Портрет, при всём своеобразии, мог бы служить прототипом испанца, какими кажутся жители Пиренейского полуострова неиспанцам, черпающим ассоциации из произведений живописи и литературы.

В 1622 году поэту шестьдесят один. Лопе де Вега на год младше. Шекспир и Галилей — на три. Злосчастный для Гонгоры год: убит его друг — поэт граф де Вильямедиана, всё лето сильно болят глаза, он разбит известием о смерти покровителей — Родриго Кальдерона и графа де Лермы, испытывает нужду. Всерьёз подумывает о возвращении в родную Кордову из Мадрида (здесь он — королевский капеллан при дворе Филиппа IV).

Загадочное излучение исходит от этого портрета, написанного Веласкесом за пять лет до смерти поэта. «Чудесная, капризная голова великого мыслителя и несносного человека, — сочетание, встречающееся столь часто, когда мы имеем дело с выдающимися поэтами!» — обмолвился об этой работе Хосе Ортега-и-Гассет. Всё в аскетическом лице Гонгоры выражает зоркость, твёрдость, сарказм. Загадочность облика, отнесённая Ортегой-и-Гассетом на счет необычной манеры письма Веласкеса и заставившая даже усомниться в принадлежности портрета его кисти («Веласкес написал его в совершенно несвойственной ему манере»), — не была ли вызвана у художника необходимостью с помощью особой, необычной манеры прорваться в необычный мир человека «поворотного времени»? Пристальный взгляд обращён то ли в прошлое, то ли в будущее, то ли на внешний реальный мир, то ли в себя, в мир иллюзий.

Определенную связь между живописным образом поэта и его творчеством нашёл Дамасо Алонсо: «Голова Гонгоры была поистине впечатляющей: лысина в обрамлении всё ещё чёрных волос, гладкий лоб, тонкий, чуть свисающий, с горбинкой нос, удлинённое лицо, нахмуренные брови, две резкие вертикальные складки над усами и одна горизонтальная на подбородке, прибавить к этому родинку на правом виске. Он смотрит на нас искоса. Всё в нём указывает на интеллект, проницательность, силу, пунктуальность, некое отстранение. Эти качества, относимые к его облику, к его ментальности, можно отнести и к его поэзии в целом...»[23]

Не без влияния уникальных поэтических экспериментов жизнь поэта всё больше становилась жизнью отшельника. Не без влияния жизненных коллизий, враждебных амбициям Гонгоры, его поэзия всё больше герметизировалась, накапливала потенцию смысловой магмы, которая с наибольшей мощью изверглась в «Поэме Уединений» — вершинном тексте, этом сплаве его жизненного и творческого опытов, наиболее полно представляющем Автора.

Загадочный взгляд, «портрет в портрете», облик души Гонгоры, единственного поэта, запечатлённого Веласкесом, который вряд ли в то время испытывал какое-либо расположение к автору, — не есть ли взгляд пилигрима из «Поэмы Уединений»:

Так начинается Посвящение герцогу Бехарскому, предваряющее «Поэму Уединений». В нём автор осознанно определяет поэму как совокупность реальных шагов /стоп и вымышленных стоп стихотворных, и — в их взаимовлиянии — как откровение, напечатлённое Музой в уединении поэта. (Гонгора писал поэму в пригороде Кордовы — Уэрте де дон Маркос.) Предельно ёмкая формула из трёх элементов (жизнь + творчество = откровение) позволяет, по подсказке поэта, рассматривать произведение, созданное в критическую пору жизни, как некую идеальную сумму жизни и творчества, их совокупный продукт, квинтэссенцию этики и эстетики поэта.