— 412й, обороты максимал! Тангаж 20, набор, — скомандовал Буянов. — Паашли!

Ручку управления отклонил на себя, и самолёт резко пошёл вверх. От большой перегрузки меня вдавило в кресло. Краем глаза смотрел на приборы и не терял Буянова из виду.

— Выводим. Скорость 500, обороты 87, — сказал Буянов, когда мы заняли нужную высоту и смогли оглядеть последствия боевого применения.

Белое облако пыли, словно огромный шар. В центре вспышка, а что внутри происходит — не понятно. Пару раз я видел последствия применения объёмно-детонирующих авиационных бомб. Ничего живого в радиусе распыления этого аэрозоля, который расходится по поверхности, не остаётся. Взрыв поглощает всё. Думаю, что количество убитых моджахедов сегодня будет очень большим. Страшные последствия от применения этого оружия.

Белый цвет сменился на чёрный, будто произошёл ещё один взрыв. Теперь уже было уничтожено какое-то из зданий.

— Торос, я 907й. Работу закончил. Прошу результаты? — запросили наши коллеги авианаводчика.

— 907й, работу наблюдал. Доложу попозже, но попали хорошо!

Приятно было слышать тот самый голос, который наводил нас на цель глубокой ночью полгода назад. Парень выжил и, похоже, ещё в строю.

— Торос, 907й, понял. До связи. 401й?

— Ответил, 401й.

— 401й, мы работу закончили. Скорость 500 установили, 2100 заняли.

— 907й, понял вас. Снижаемся.

Буянов дал мне команду на перестроение. Парой спикировали вниз, чтобы идти в более в сомкнутом строю с Су-25ми.

Непросто держаться на такой скорости за дозвуковыми самолётами. Постоянно хочется ускориться, добавить обороты, а нельзя ломать строй.

Вокруг была какая-то пугающая безмятежность. Яркое солнце, от которого не спасал светофильтр, голубое небо, действующее успокаивающе, и острые горные вершины, готовые в любой момент «проткнуть» фюзеляж самолёта. Именно такие вершины и таят в себе главную опасность.

Пара пулемётов ДШК или расчётов ПЗРК на расположенных рядом друг с другом вершинах и нам практически будет невозможно уйти от попадания.

И вот край глаза выхватил среди каменных скал небольшую вспышку и белый дым.

— Пуск справа! Справа! — крикнул я в эфир, и дёрнул ручку на себя, выполняя при этом отстрел ловушек.

— 907й, вверх, вверх.

— Ловушки… зараза!

«Борт 3–4, пожар левого двигателя», — прозвучала в эфире так называемая РИТА или речевой информатор, дающий понять лётчику, что у него отказало.

В эфире началось что-то непонятное. Буянов дал команду убрать с вершины пулемёты. Какие ещё пулемёты?

Выполнив переворот, я высмотрел на вершинах стреляющих духов, которые четко метились в штурмовики.

— Работаю по восточному склону, — сказал я и начал пикировать на цель.

Ручку управления отклонил от себя, держа в прицеле небольшое серое пятно. Пулемётные очереди сыпались в сторону уходящих в набор высоты штурмовиков.

— Пуск! Сзади! — кричал в эфир Буянов, проносясь надо мной. Духи основательно решили отработать по Су-25 м.

Волнительно, когда над тобой так проносится истребитель, а где-то сзади стартанула ещё одна ракета.

— Ушла! Ушла! — крикнул один из «грачей».

Всё вокруг вращается, стреляет, в ушах постоянные крики, что кто-то пустил, а кто-то ушёл.

Цель уже передо мной, колпачок кнопки РС открыт. Ещё немного и… пуск. Выхожу в правую сторону с разворотом на петле. Меня сильно придавило к креслу, а маска буквально приросла к лицу. Не отлепить!

Парней оставлять одних нельзя. У них очень незавидное положение — прикрыться нечем, двигатель у одного подбит, боекомплекта нет.

— Эмм… высветилась сигнализация, — легко и непринуждённо сказал 907й.

— Наблюдаю. Дымишь, — ответил ему напарник.

Я вновь вышел сзади штурмовиков и осмотрел их. У одного и, правда, тянулся черный дым из правого двигателя. Машина шла ровно, но глянув на указатель скорости, я понял, что быстрее 400 км/ч он не полетит.

— 908й, я 907й, что с ловушками?

— Не работают. Кнопку жму, программу ставлю, а ни фига не срабатывают!

И снова белый дымок справа. Вспышка и очередной пуск! Справа склоны, слева Су-25е. Можно уйти вверх и спастись, но 907й не уйдёт, да и прикрыться нечем ему.

Ручка чуть на себя, обороты чуть убрал, и резко переложил самолёт в левую сторону. Начал выполнять «бочку». Большую «бочку»! Отстреливаемые при этом ловушки, окружали вокруг «грачей». Парочка даже приняли на себя ракеты. А у меня перед глазами были ошарашенные лица пилотов «грачей», смотрящих на меня снизу.

— Ого!

— Тихо! Тихо!

— Отставить 412й!

Сделал я так один переворот вокруг Су-25х. И второй, и третий. Только когда закончились у меня ловушки, а Буянов отработал по позиции ПЗРК, я закончил выполнять свои трюки. Выровняв самолёт, я смог ощутить весь адреналин. Сердце вот-вот должно было выскочить, а кислорода, поступающего из маски не хватало, чтобы продышаться.

— Выхожу вперед, 412й, — сказал комэска, и показался слева от меня.

В его голосе звучало определённое недовольство. Придётся выслушать от Гавриловича после посадки.

Аэродром же продолжал работать по-своему. Тут в пору и команду технической помощи подогнать Су-25 м, и пожарных машин нагнать. Да только ничего такого не было. Сели штурмовики незаметно и быстро освободили по одной из рулёжек в сторону своих ангаров.

Несмотря на ужасную жару, вылезать из кабины я не торопился. В голове прокрутил весь свой опасный манёвр, который, возможно был лишним в тот момент. Ведь рядом скалы, склоны и напороться на них было очень легко. Вновь повезло мне! Так бы мне с Ольгой попёрло, а то постоянно всё через…

— Жопа, Сергеич? — спросил техник Дубок, вынимая меня из кабины своими мощными ручищами.

— Жарко. Даже в полёте жарко.

— Смотрю, пострелять пришлось? И «асошки» все потратил, верно?

— Ага. А ещё пару килограмм скинул и чуть штаны не загадил, — улыбнулся я, расстёгивая крепление планшета и подвесную систему.

Сзади я уже слышал томное дыхание Буянова, готового меня разорвать.

— Родин, ты… — начал он тыкать в меня пальцем, но слов сразу не нашёл. — Какого хрена ты творишь, Серёжа? Вошёл бы в гору, а потом собирай тебя по всему ущелью!

— Товарищ подполковник, там ситуация…

— Кастрация, твою мать! Я сказал тебе отставить, а ты продолжил крутить. В себя поверил, мальчик?

Мда, ожидал я нагоняй, но не такой эмоциональный. Буянов продолжал меня полоскать всеми, что у него есть в арсенале, выражениями. Гаврилович был уже красный и мокрый от пота, но процесс воспитания не прерывал. А потом просто замолчал и закурил.

— Вы всё сказали? — спросил я у комэски, когда пауза затянулась на пару минут.

— Нет ещё, — ответил он, затушив сигарету, которую только начал курить. — Бесстрашный ты человек, Родин. Будто не первый раз живёшь и у тебя ещё в запасе несколько жизней.

Хороший намёк со стороны Буянова на моё путешествие во времени. Может действительно, мне ещё пару жизней небесная канцелярия выпишет потом?

— Иван Гаврилович, я риски осознавал. Наверное.

— Вот именно, что «наверное». С другой стороны, ребят ты выручил, опытные машины сохранил. Буду просить для тебя орден «Красного Знамени», а испытатели со своей стороны словечко замолвят.

— Какие испытатели? — удивился я.

— Ну, ты разве не понял, что мы сегодня прикрывали работу специальной группы испытательного центра во Владимирске? Эти самолёты ещё не стоят в войсках, а бомбы, которые они бросали, нигде ранее не применялись.

Покопавшись в закромах памяти, я вспомнил о так называемой операции «Ромб». В условиях строжайшей секретности, в Афганистане проходили испытания в боевой обстановке Су-25е и самолёты вертикального взлёта и посадки Як-38е. Летали на этих машинах, само собой, испытатели, а прикрытие осуществляли простые лётчики из частей, базирующихся в Афгане.

Итоги операции были противоречивые. С одной стороны, Як-38е показали малую эффективность и были не совсем готовы к высокогорью. С другой, Су-25е были испытаны по полной программе и позже стали главной силой в этой войне. Большей славы заслуживали, пожалуй, только вертолётчики. Но они всегда вне конкуренции.

— Ладно, пошли в штаб. Командир просил нас рассказать, что и как было, — сказал Буянов, проходя мимо меня.

Проходя мимо стоянки Су-17х, навстречу нам из высотного домика вышла Ольга. Вид у неё был взволнованный. Волосы нашего начмеда развивались на ветру, и она постоянно поправляла свой халат.

— Иван Гаврилович, как ваше состояние? — спросила Ольга у Буянова.

— Всё хорошо. На здоровье не жалуюсь, — ответил комэска, заметив, что Ольга явно не по его душу. — Родин, я отойду… по нужде. Догоняй.

— Понял, — ответил я, и перевёл свой взгляд на Олю.

— Ты как, Серёжа? — спросила она, сложив руки на груди.

— Без замечаний, — сказал я, подойдя чуть ближе к девушке. — Как я понял, не моим здоровьем ты хотела поинтересоваться?

— Вы, товарищ Родин, слишком плохого мнения обо мне, — картинно подняла она нос вверх и мило улыбнулась. — Нам с вами нужно поговорить наедине и в менее людном месте.

— Предлагаете продолжить вечерний сеанс в смотровой? — подмигнул я ей.

— Есть другое место. Намного удобнее, — сказала она и наклонила мою голову к себе. — Модуль напротив санитарного пропускника, второе окно слева, после полуночи, — прошептала она мне на ухо.

При последних словах, она легонько поцеловала меня в щеку и заспешила на «высотку», не оборачиваясь. Кажется, вечер перестает быть томным! А главное, ничто ведь не помешает, поскольку ночью обещают нелётную погоду.

В штабе, как и всегда в последние дни царил хаос. Люди бегали из кабинета в кабинет, со всех сторон строчили какие-то бумаги машинистки, а начальство только и успевало отдавать указания и обустраивать прибывших на аэродром.

У класса постановки задач стоял практически весь лётный состав.

— Командир занят? — спросил Буянов у Гнётова, но тот показал характерным жестом, что сейчас лучше соблюдать тишину.

Из класса, дверь в который была слегка приоткрыта, доносился недовольный голос командира.

— Савелич, ребя, никаких показух. Ты с какого афганского дуба рухнул? — возмущался Томин.

— Валерий Алексеевич, мне уже подсказали из штаба ВВС нашей армии, что прибудет много кто сюда. Нужно показать… — рассказывал замполит Гусько.

— Таак! Ещё раз, ребя, я тебе сказал, пошли они ко всем шайтанам, чертям или ещё дальше. Я своих людей не на показательные вылеты сюда привёл. Можешь им так в политотдел и передать.

— Есть, товарищ командир.

— Заводи сюда всех.

Гусько выглянул в коридор и пригласил всех войти.

— Располагайтесь, — сказал командир, а сам закурил и подошёл к карте. — Хватит уже играть в молчанку и скрывать от вас то… да вы и не бараны. Сами уже всё поняли.

Дверь в кабинет открылась и на пороге показалась небольшая делегация в чистой полевой форме. Сразу видно, что эти ребята не видели службы в условиях Афганистана, а приехали на время.

— Валерий Алексеевич, мы из политотдела штаба округа и нам… — начал говорить высокий подполковник со свисающим пузом.

— У меня идёт совещание. Я ставлю задачу лётному составу. Подождите за дверью или у моего кабинета, — ответил Томин и указал на дверь.

— Командир, это те, о ком я вам говорил, — тихо сказал Гусько, встав со своего места.

— Постановщики, значит? Тем более, подождите.

Гости не собирались сдаваться. Холёный подполковник и вовсе сел за стол.

— Товарищ полковник, у нас указание генерал-майора…

— Да хоть генералиссимуса! Никто мне не может запретить ставить задачу. У людей режим работы, а также предполётный и после полётный режимы. Времени у меня, потом не будет, а для вас найдётся.

— Товарищ полковник, мне кажется, вы не понимаете…

И это было последней каплей для Томина. То, как он в это мгновение сорвался с места, было похоже на прыжок тигра за добычей. Подойдя вплотную к подполковнику, Томин спокойно нагнулся к нему и едва слышно начал говорить. Услышать могли только они вдвоем и сидящие рядом. Я в том числе.

— Оторвал свою задницу и покинул помещение. Командир и старший авиационный начальник на аэродроме я. Извольте подчиняться, товарищ подполковник, — прорычал Томин, и это подействовало на пришедших офицеров.

Не прошло и нескольких секунд, как делегация, всё же, вышла из кабинета.

Странные ребята, если честно. Но больше всего интересует, чего начальство хочет от Томина? Чему он так противится?

— Вернемся к нашему делу, — сказал Валерий Алексеевич и снова встал у карты. — Завтра будет постановка на проведение большой операции в северных провинциях. Мы — основная ударная сила, поэтому слушайте внимательно, что говорят старшие начальники.

Томин показал на карте, где будут происходить основные действия, но в частности не вдавался. О них, видимо, узнаем завтра.

— Так, ну и о хорошем. Капитан Гаврюк, ко мне, — вызвал Валеру командир.

Когда мой командир звена вышел на середину класса, Томин развернул листок, и вытащил из нагрудного кармана небольшую красную коробочку.

— Указом президиума Верховного Совета СССР за храбрость, мужество и самоотверженность, проявленные при исполнении интернационального долга, наградить капитана Гаврюка орденом Красного Знамени.

Заслуженную порцию аплодисментов получил Валера. Сразу же пошли призывы отметить это событие.

— Не торопитесь. Есть ещё один повод. Лейтенант Родин, ко мне.

Неожиданно! А я чем заслужил внимание командира к себе. Подойдя ближе, я уже заметил в руках Томина белую коробочку с удостоверением.

— За умелые, инициативные действия в бою, способствовавшие выполнению боевой задачи, наградить лейтенанта Родина медалью «За боевые заслуги».

Томин прикрепил мне на грудь мою награду, на которой изображены символ наступления — шашка, и символ защиты Отечества — винтовка. Колодка медали необычной расцветки — пятиугольная пластинка, лента серая, шёлковая муаровая с двумя продольными золотистыми полосками по краям.

— Поздравляю! Для лейтенанта очень бодро ты начал службу. Так держать!

Здравствуйте уважаемые читатели. Продолжения будут выходить раз в 3 дня. Хорошего вам выходного!