К этому времени в дело вмешались другие проблемы. Борис Березовский и министр иностранных дел Чечни Ахмед Закаев обратились в Великобританию с просьбой о предоставлении политического убежища. В сентябре Министерство внутренних дел удовлетворило просьбу Березовского. Прошение Закаева было удовлетворено двумя месяцами позже. Россия добивалась их экстрадиции - Березовского для привлечения к суду за растрату и мошенничество, за что он впоследствии был заочно приговорен к двум срокам лишения свободы, а Закаева - за предполагаемые террористические преступления. В случае с Березовским процедура экстрадиции была прекращена в связи с предоставлением ему статуса беженца. В случае с Закаевым судья постановил, что обвинения были политически мотивированными, а также, что существует риск применения к нему пыток в случае возвращения в Москву.

Британия настаивала на том, что правительство не имеет контроля над судами. Тони Брентон, прибывший в Москву в качестве британского посла год спустя, обнаружил, что при любом разговоре с российскими чиновниками первым делом они поднимали вопрос об экстрадиции двух мужчин. «Я говорил им, - говорит Брентон, - я не могу этого сделать. Тони Блэр не может этого сделать. Вы должны убедить британского судью отправить их обратно».

Это было экономно по отношению к правде.

Причина, по которой они не могли быть выданы, заключалась в том, что британское правительство через Министерство внутренних дел предоставило им убежище. Блэр мог бы заявить, что у него не было выбора, поскольку в случае возвращения в Россию оба человека рисковали подвергнуться преследованию за свои политические взгляды, но это более сложный аргумент, чем просто сказать, что ответственность за это лежит на судах.

Путин на это не купился. С точки зрения Москвы, Закаев был представителем чеченского джихадистского движения, члены которого совершали террористические акты, а Березовский, даже если он сделал не больше, чем другие российские олигархи, использовал сомнительные, если не преступные методы для создания своей бизнес-империи. Предоставив им убежище - в случае с Закаевым вскоре после бойни в Беслане, - британское правительство дало понять, что не доверяет российскому правосудию в том, что оно поступит с ними справедливо. В этом плане британцы были правы. То, что в советское время называлось "телефонным правосудием", стало частью репертуара Путина, как и его советских предшественников. Теперь у него появилось новое название - "басманное правосудие", по имени суда Басманного района Москвы, расположенного к северо-востоку от Лубянки, в который Кремль передавал политически важные дела. Но работало оно точно так же. Судьи выносили заранее определенные властями приговоры.

Разочарование Путина в Блэре было взаимным. В британском правительстве, по словам Шейнвальда, «росло осознание степени угнетения в России, характера и методов Путина. [Блэр почувствовал, что его подвел появившийся Путин, более откровенно жестокий и автократичный, чем тот, на которого он рассчитывал».

В последующие несколько лет эта точка зрения получила широкое распространение в Европе. Герхард Шредер, утверждавший, что неправильно "предъявлять к России чрезмерные требования в отношении темпов внутренних политических реформ", был заменен Ангелой Меркель, выросшей в Восточной Германии и питавшей гораздо меньше иллюзий в отношении России. В Италии энергичного Сильвио Берлускони, с которым у Путина сложились теплые отношения и который отправлял своих дочерей отдыхать с детьми премьер-министра на семейную виллу на Сардинии, сменил церемонно настроенный Романо Проди. Во Франции на смену Жаку Шираку пришел Николя Саркози, импульсивный правый, который был неизвестен в Москве.

Несмотря на произошедшие изменения, отношения России с Европейским союзом продолжали развиваться. Были созданы области сотрудничества, известные как "общие пространства", охватывающие экономические отношения, безопасность и правовые вопросы, внешнюю безопасность, науку, образование и культуру, возобновились разговоры - правда, только разговоры - о смягчении визовых требований. Однако политический климат в Европе был заметно прохладнее, чем в первые годы пребывания Путина у власти.

Для Москвы Британия стала ориентиром, местом, где можно было прощупать намерения и реакцию Америки на российские инициативы, не ставя под угрозу основные отношения с Соединенными Штатами.

Холодок, наступивший после вторжения в Ирак, ощущался повсеместно. Когда в 2004 г. Ричард Дирлав посетил Москву для переговоров с Патрушевым, своим коллегой по ФСБ, он обнаружил, что «ставни опускаются». Контакты Блэра с Путиным стали реже. Шейнвальд говорил о "медленном сгорании". Российские комментаторы писали, что отношения ухудшаются.

Посол Брентон попытался придать этому хорошее выражение. «Они делали то, что нам не нравилось, - сказал он, - но в сущности это были проблемы страны, которая все еще нащупывала свои позиции после краха коммунизма... Ожидалось, что мы пройдем через это, и Россия станет нормальным членом международного сообщества».

Оглядываясь назад, можно сказать, что это наивно. Но в то время это мнение было широко распространено на Западе. Внешне отношения были корректными. Когда Блэр посетил Москву в июне 2005 года, Путин принял его в Ново-Огарево, а не в Кремле, что было воспринято как позитивный жест, и, судя по всему, он с удовольствием показал Блэру территорию. В июле, во время саммита G8 в Глениглсе, когда исламистские террористы убили более 50 человек в результате взрывов в Лондоне, британцы нашли Путина "великодушным и благосклонным и всем тем, что вы ожидаете от лидера". Три месяца спустя, когда он снова посетил Великобританию для участия в саммите Россия-ЕС, российские журналисты с благодарностью отметили, что Блэр пригласил Путина к себе домой, где они беседовали "в комнате, загроможденной детскими игрушками".

Но наряду с этими поверхностными любезностями Путин испытывал глубокое нетерпение по поводу лицемерия Великобритании.

Богатые россияне с сомнительным прошлым получили вид на жительство и вложили свои состояния в Великобританию. Противники Путина получали убежище. Блэр, похоже, не хотел понимать, что он не может быть одновременно и с Россией, и против нее. Разочарование российского лидера проявилось в очередной раз, когда его привели в COBRA - защищенную комнату для брифингов под зданием кабинета министров, где проводятся кризисные совещания, - чтобы заслушать брифинг о британской тактике борьбы с терроризмом в связи с терактами в Лондоне. Он слушал некоторое время, а затем тихо сказал: «Знаете, как мы поступаем с исламскими террористами? Мы их убиваем».

Даже в Министерстве иностранных дел, где невозмутимый оптимизм выполнял роль дипломатического эквивалента жесткой верхней губы, росло понимание того, что не все в порядке. На официальных переговорах на Даунинг-стрит, когда зашла речь о Березовском и Закаеве, министр иностранных дел Джек Стро прямо сказал Путину: «Я хотел бы избавиться от этих людей. Они наносят ущерб нашим отношениям».

Дальше все пошло по накатанной.

Разговор зашел об иностранной, в частности британской, поддержке российских НПО - тема, не дававшая покоя Путину с момента "революции роз" в Грузии, в которой заметную роль сыграли финансируемые американцами НПО. Не все НПО ориентированы на то, чтобы отстаивать реальные интересы людей, - ворчал Путин весной 2004 года. Для некоторых из них приоритетом является получение финансирования от влиятельных зарубежных фондов, [и] они не могут укусить руку, которая их кормит.

В следующем году в одном из московских скверов ФСБ обнаружила необычную "мертвую букву". Замаскированный под небольшой камень возле кустов, он содержал устройство, способное принимать и сохранять электронные сообщения со специально оборудованных мобильных телефонов, имевшихся у российских информаторов. Их контролеры, четыре сотрудника МИ-6, находившиеся под дипломатическим прикрытием в посольстве Великобритании, получали сообщения в электронном виде на карманный компьютер, когда проходили мимо.

В течение нескольких месяцев эта история держалась в секрете. Затем, словно вытащив кролика из шляпы, в январе 2006 года она была обнародована с большой помпой в специальной программе на государственном телеканале "Россия 1".

Шпионаж, однако, был не единственным обвинением. Россияне утверждали, что дипломаты также предоставляли незаконное финансирование российским правозащитным организациям, и британское правительство решительно отвергло это обвинение. Обвинение было призвано оправдать законопроект, вводящий новые ограничения на деятельность НПО, который был принят Госдумой неделей ранее. Время было выбрано такое, что некоторые россияне заподозрили, что вся история была сфабрикована и никакого камня не существовало, ни поддельного, ни какого-либо другого. Это было не так. Руководитель аппарата Блэра Джонатан Пауэлл позже признал, что камень, сделанный из серого пластика, был вполне реальным, и что МИ-6 попалась со спущенными штанами.

Путин назвал этот эпизод мелкими разборками между спецслужбами, озорно добавив, что дипломаты не будут высланы, поскольку в случае их замены их преемники могут оказаться более умелыми. Что вызывает сожаление, так это тайное финансирование неправительственных организаций. Эти деньги имеют неприятный запах", - заявил он. Мы не хотим, чтобы [наши НПО] управлялись кукловодами из-за рубежа... Государства не могут использовать НПО в качестве инструмента внешней политики на чужой территории.

Как и в случае с принятием Думой новых жестких ограничений на деятельность СМИ после теракта на Дубровке, Путин смягчил законодательство об НКО, сыграв ставшую уже привычной роль "доброго царя, упрекающего плохих бояр", но новые законы остались достаточно расплывчатыми, чтобы дать властям широкую свободу действий.

Через несколько дней прокуратура объявила о возбуждении уголовного дела в отношении офиса Британского Совета в Санкт-Петербурге по факту "незаконной коммерческой деятельности", под которой, как выяснилось, подразумевается организация занятий по английскому языку. Обвинение было оставлено в подвешенном состоянии, как приглушенная угроза, которая могла быть приведена в действие в любой момент, когда этого потребует политическая ситуация. В июле 2006 г., когда Россия должна была принимать "Большую восьмерку" в Санкт-Петербурге, Тони Блэр заявил, что планирует присутствовать на открытии нового офиса Совета на Невском проспекте. Ему ответили, что это невозможно: пожарная служба отказалась сертифицировать здание. В таком случае, сказал Блэр, он проведет церемонию открытия на тротуаре. Столкнувшись со скандалом накануне саммита, русские отступили. Но расследование "незаконного преподавания языков" продолжалось. Трудности Британского Совета на этом не закончились.

Не было и посла Брентона.

За несколько дней до встречи G8 он выступил на так называемом "альтернативном саммите" в Москве, организованном лидерами нескольких небольших оппозиционных партий и правозащитных групп для обсуждения политических свобод. Кремлевское молодежное движение "Наши", что означает "наши" и призвано подчеркнуть разницу между русским (наши) и нерусским или иностранным (ненаши), немедленно потребовало от него извинений за участие в "фашистском" мероприятии.

Идеолог "Наших" Владислав Сурков, талантливый и неконформный молодой человек, наполовину чеченец, наполовину русский, писал рок-песни и романы, а также разрабатывал макиавеллистские политические стратегии. Его официальная должность - первый заместитель руководителя Администрации Президента РФ. Он создал "Наши" для того, чтобы в случае попытки "оранжевой революции" в России выступить в качестве ударной силы, поддерживающей Путина.

Когда извинений не последовало, члены "Наших", размахивая транспарантами и скандируя требования об отзыве Брентона, пикетировали британское посольство, расположенное в роскошном купеческом доме XIX века на берегу Москвы-реки, напротив Кремля. Казалось, что это было сделано прямо по сценарию маоистских "Красных гвардейцев" 40 годами ранее, хотя и с гораздо меньшей жестокостью - своего рода "Культурная революция в стиле лайт".

Преследование продолжалось с перерывами в течение полутора лет. После того как один из молодых людей, поклявшийся сделать Брентона своим "личным делом", подрался с охранником посольства, министр иностранных дел России Сергей Лавров вызвал лидеров движения и напомнил им об обязательствах России по Венской конвенции. Это мало что изменило. Милиция получила приказ не вмешиваться.

Кампания против Британского совета и преследование британского посла были санкционированы Путиным. Но Британия была суррогатной целью. Кремль гораздо больше беспокоили инициативы США по продвижению демократии и поддержка правозащитных групп через финансируемые Конгрессом организации, такие как Национальный фонд в поддержку демократии.

Путин еще не был готов к прямой конфронтации с Вашингтоном, и, возможно, надеялся, что ему не придется этого делать. Вместо этого он воспользовался китайской пословицей: "Указывая на шелковицу, проклинаешь саранчу". Неудачи Британского совета, как надеялись в Кремле, могут заставить американцев задуматься.

Сам Брентон тоже был лошадью преследования.

Американские чиновники, такие как Дэн Фрид, помощник госсекретаря по делам Европы и Евразии, присутствовавший на том же "альтернативном саммите", не испытали того гнева, который обрушился на их британского коллегу. Когда Александра Вершбоу, американского посла в Москве на протяжении большей части первого срока Путина, вызвали в МИД на разборку после участия в оппозиционной конференции по свободе прессы, он сообщил: «Я здесь, чтобы защищать американские ценности». Он тоже был избавлен от тех преследований, которые пришлось пережить Брентону.