В своих публичных комментариях Путин провел тонкую грань между противодействием военным действиям против Ирака и выражением сочувствия озабоченности Америки. По его словам, речь Буша была "очень эмоциональной". Это понятно - Америкой движет "уязвленная гордость после 11 сентября и необходимость самоутверждения", - но это не повод для составления "черных списков" так называемых государств-изгоев. Москва поддержала меры по принуждению Саддама к допуску инспекторов ООН для проверки наличия у Ирака оружия массового поражения. Однако применение силы должно быть крайним средством и только с одобрения Совета Безопасности ООН.

В течение последующих 12 месяцев Путин повторял эти слова во все более откровенных выражениях. В апреле 2002 г. он предупредил, что любые односторонние действия будут "контрпродуктивными"; в январе 2003 г. - что они будут "противоречивыми"; в феврале - что они будут "большой ошибкой". Если бы Америка действовала самостоятельно, результатом стал бы "возможный распад Ирака с непредсказуемыми последствиями для всех его соседей, радикализация исламского мира и новая волна террористических актов". Он обвинил коллег Буша, но не самого президента, во лжи относительно предполагаемых связей Ирака с "Аль-Каидой". По словам Путина, "те из нас, кто работал в КГБ, были детьми по сравнению с [американскими] политиками". Настало время "меньше эмоциональных заявлений и больше здравого смысла". Ничто в уставе ООН не санкционирует смену режима.

Советский Союз, напомнил Путин, в свое время пытался экспортировать свою версию социализма. Если сейчас другие начнут пытаться экспортировать "капиталистическую демократию, то мир вступит на очень опасный, скользкий путь".

В марте 2003 года США и их союзники - Австралия, Великобритания и, что символично, Польша - "коалиция желающих", как назвал ее Буш, вторглись в Ирак.

"Кто-то пострелял, кто-то пограбил, а теперь кто-то должен за это расплачиваться", - едко прокомментировал Путин.

И США, и Россия избегали прямой критики друг друга. Москва направила свои самые острые колкости на главного европейского союзника Буша - Великобританию. Вашингтон осудил западноевропейские страны, выступившие против вторжения. "Наказать Францию, игнорировать Германию и простить Россию!" - якобы заявила Кондолиза Райс, и Конгресс послушно подчинился, объявив, что отныне картофель фри будет называться "картофель свободы".

Чувство насмешки у Путина было развито несколько лучше. В конце апреля на пресс-конференции в Москве, где рядом с ним стоял премьер-министр Тони Блэр, он с сарказмом спросил: "Это оружие [массового поражения] до сих пор не найдено. Так где же Саддам? ... Неужели он прячется где-то в бункере, сидит на ящиках, набитых им, и готовится взорвать все вокруг?" Это был неловкий момент. Блэр мог только удвоить то, что начинало казаться сплошной ложью. «Одно можно сказать с уверенностью, - вызывающе сказал он. У Саддама действительно было оружие массового поражения... Это установленный факт. Я уверен, что доказательства найдутся». В действительности же, по мере накопления доказательств, они свидетельствовали совсем о другом - о том, что и Блэр, и Буш оправдывали вторжение, отбирая вишневые разведданные и игнорируя все, что могло поставить под сомнение уже выбранный ими курс.

Отношения между США и Россией сохранились. Путин сказал после этого, что то, что их объединяло, "оказалось сильнее, чем различия". Но был и важный побочный ущерб.

В нескольких случаях незадолго до вторжения Буш заверял Путина, что не хочет войны. Проблема заключалась не столько в том, что это было неправдой. У самого Путина отношения с правдой зачастую были нестабильными. Бывший посол США Джим Коллинз выразился наиболее благожелательно, сказав, что Путин лжет, "только если его ставят в положение, когда он чувствует, что не может сказать вам правду", имея в виду, что Путин, как и большинство людей, является прагматичным, а не навязчивым лжецом. Путина беспокоило то, что Буш, похоже, намеренно ввел его в заблуждение, когда в этом не было никакой необходимости. Он не позволил этому изменить их отношения, но это вызвало вопросы о намерениях Буша.

Была и другая проблема. Когда Путин предупреждал, что совместная борьба с терроризмом - ключевой элемент отношений между Россией и США, где они считают себя не просто партнерами, а союзниками, - оказывается под угрозой из-за американской односторонности, он думал не только об Ираке. В Москве всегда таилось подозрение, что Запад имеет скрытые мотивы в конфликте в Чечне. Даже когда Путин заявлял, что США - друг, а НАТО - не противник, он время от времени делал замечания, которые создавали совсем другое впечатление. 'Мечта наших геополитических врагов, - сказал он в ноябре 2000 года на совещании российских генералов, - чтобы Россия увязла в кровавом межнациональном конфликте. Так считали многие силовики, и об этом постоянно шептали Путину на ухо такие люди, как Сечин и Патрушев. Если Запад искренне стремится к совместной борьбе с терроризмом, спрашивал он, то почему он не поддерживает Россию в Чечне, "на фронте, где мы воюем одни"? Почему Америка и Великобритания предоставили политическое убежище министрам в повстанческом правительстве Масхадова? Почему спецслужбы Запада поддерживали негласные контакты с лидерами чеченского джихада как внутри Чечни, так и в Дубае, якобы для того, чтобы быть в курсе событий? Почему даже после взрывов смертников и захвата заложников в театре на Дубровке на Западе все еще находились люди, которые призывали к переговорам с террористами? Россия не разговаривает с террористами, она их уничтожает", - заявил Путин.

Эти подозрения и порожденное ими разочарование выплеснулись наружу после убийства детей в Беслане. Выступая по телевидению в ночь после штурма школы, Путин возложил вину не только на собственные неудачи России, но и на агрессивные силы Запада, которые пытаются использовать их в своих целях:

Некоторые люди хотели бы вырвать у нас сочный кусок. Им помогают другие. Помогают, мотивируя это тем, что Россия, как одна из крупнейших ядерных держав мира, все еще представляет для кого-то определенную угрозу. Значит, эту угрозу надо устранить. Терроризм, естественно, является лишь инструментом для достижения этих целей.

Для тех, кто внимательно слушал, что говорил Путин, это не было полной неожиданностью. Для большинства же это стало шоком. Западные дипломаты и журналисты вдруг обратили на это внимание.

Через несколько дней на встрече с западными учеными Путина попросили объяснить, что он имел в виду. По его словам, это «повторение менталитета времен холодной войны". Он не обвинял западные правительства или их лидеров в поддержке терроризма. Я не говорил, что это политика. Но... есть люди, которые хотят, чтобы мы были сосредоточены на внутренних проблемах, и они дергают за ниточки здесь, чтобы мы не поднимали голову на международном уровне». В последующие недели он неоднократно возвращался к этой мысли. «Слишком многие люди на Западе до сих пор... смотрят на Россию так же, как раньше смотрели на Советский Союз, - как на дикого, страшного, необузданного зверя... [Это] как лев, попавший в ловушку, а шакалы бегают вокруг и лают, может быть, от страха, а может быть, от радости... Они должны избавиться от мысли, что международных террористов можно использовать против их предполагаемых геополитических противников».

На Западе мало кто понимал, откуда все это взялось.

Многие полагали, что Путин эмоционально реагирует на кровавую бойню в Беслане, подобно тому, как он сам интерпретировал вторжение в Ирак как эмоциональную реакцию на 11 сентября, и что этот момент пройдет.

Это было неверное прочтение.

Оглядываясь на четыре года своего первого президентского срока, с 2000 по 2004 год, Путин с некоторым основанием считает, что после террористических актов он пошел на хитрость, чтобы помочь США. Россия сделала все, о чем просил Буш, и даже больше: поделилась разведданными, предоставила американцам право пролета над территорией США и призвала союзников предоставить свои базы. Но что она получила взамен? Соглашение SORT и Совет Россия-НАТО вряд ли были большими уступками США. Как и членство России в Группе восьми ведущих индустриальных стран, которое было предоставлено в 2002 году. Россия и так участвовала в заседаниях "восьмерки". Изменилось лишь то, что она стала членом G8 по праву. Это не очень существенная разница. Тем временем Америка настаивала на расторжении Договора по ПРО, а не на его модификации, как предлагали россияне; несмотря на возражения России, продолжала реализацию планов по созданию национальной программы противоракетной обороны; расширение НАТО шло полным ходом и вскоре должно было достичь границ России; обеспокоенность России по поводу вторжения Америки в Ирак, которую разделяли многие союзники Америки, была с треском отвергнута.

Что бы ни говорил Путин о том, что сближение с Западом отвечает "национальным интересам России", трудно утверждать, что любое из этих событий пошло на пользу России.

Американские официальные лица смотрели на это по-другому. Они сосредоточились на отставании России в вопросах прав человека и демократии. Выстраивание Путиным "вертикали власти" привело к тому, что к 2004 году Россия стала более авторитарной страной, чем четыре года назад. Но мало кто из россиян считал, что это не касается Америки. Даже либералы, осуждающие путинский режим, укоряли его за излишнюю критику со стороны иностранных государств. Путин говорил от имени широких слоев российского общества, когда, комментируя американскую критику российских выборов, сказал: «Мы тоже не очень рады всему, что происходит в США. Вы считаете, что избирательная система США идеальна?» Если Америка пытается диктовать другим, как им себя вести, обращаясь с ними, по его словам, как с новобранцами в казармах однополярного мира, то "как бы эту диктатуру ни упаковывали в красивую обертку из псевдодемократических фраз", никто не захочет ее принять.

Внешне отношения оставались корректными. Но были и тревожные подводные течения. Путин продолжал называть Буша "очень порядочным и последовательным человеком", но не забывал о его попытках диссимулировать цели Америки в Ираке. По его мнению, администрация Буша, несмотря на все свои красивые слова, стремится сохранить Россию и готова пойти практически на все, чтобы добиться этого. Так ли это на самом деле и в какой степени - почти неважно. Важно было восприятие, а восприятие целей друг друга у лидеров начинало расходиться. А на исходе года возник новый конфликт, гораздо более близкий к России, который усилил бы сомнения Путина в намерениях Америки и добавил бы еще одно измерение к матрице пересечения целей, которая толкала их друг к другу.

Для России отношения с ближним зарубежьем - странами Балтии и СНГ - были основой ее внешней политики. Правда, так казалось не всегда. Большую часть времени Москва была зациклена на отношениях с США и Евросоюзом. Но Ближнее зарубежье имело фундаментальное значение не только потому, что эти страны были соседями России, но и потому, что на протяжении столетий большинство из них входило в состав Российской империи, а затем и Советского Союза. Как и Горбачев, Путин рассматривал распад СССР как трагедию, которую невозможно исправить. За несколько недель до своего избрания президентом в марте 2000 года он сказал: «У того, кто не сожалеет о разрушении Советского Союза, нет сердца, у того, кто хочет видеть его воссоздание в прежнем виде, нет мозгов».

Но именно в силу накопленной истории, когда, по признанию самого Путина, Советский Союз "держался на колючей проволоке", отношения Кремля с ближним зарубежьем были до умопомрачения сложными и трудноуправляемыми. Как братья и сестры в неблагополучной семье, внезапно освободившиеся от жестокого родителя, они были обречены продолжать жить рядом друг с другом в условиях унаследованных от прошлого обид и несправедливости, соперничества и ненависти.

По тем или иным вопросам практически все чувствовали себя несправедливо обойденными.

Путин ворчал, что Россия взяла на себя весь внешний долг Советского Союза, в том числе и его партнеров по СНГ, и спустя более чем десять лет до сих пор расплачивается по нему. Поставки газа, нефти и электроэнергии соседям России по льготным ценам, которые раздражали его еще со времен работы заместителем мэра Санкт-Петербурга, стали еще одним больным местом, грозящим испортить отношения с Белоруссией, Украиной и Грузией.

Президент Беларуси Александр Лукашенко, грузный, боевой, популист, бывший руководитель колхоза, чье авторитарное правление оттолкнуло от него большинство соседей, обладал способностью проникать под кожу Путина, на что хозяин Кремля не находил адекватного ответа. Ключевым моментом в отношениях было то, что Россия нуждалась в Беларуси как в буфере на своем западном фланге. Когда Путин потребовал от Минска погасить 200 млн. долл. газовых долгов, белорусский лидер ответил, что вклад его страны в обеспечение безопасности России составляет 900 млн. долл. в год. 'Поэтому нет смысла пилить нас за 200 млн. долларов газа... Кто кому должен?' Они спорили о том, кто виноват в отсутствии прогресса в создании союза России и Белоруссии, каждый обвинял другого в том, что тот не может определиться. Лукашенко, сказал Путин в раздражении, похоже, не понимал, что надо "отделять мясо от мух", то есть вникать в суть вопроса и не отравлять его мелочами. Но роль Беларуси как пророссийского славянского государства на границе с Восточной Европой была слишком важна для Путина, чтобы подвергать ее риску, поэтому ему оставалось только терпеть придирки Лукашенко.

Украина, наиболее значимая из всех соседей России, как в силу своих размеров - в 2000 году ее население составляло около 50 млн. человек, - так и в силу общей истории, в первый срок Путина создавала меньше проблем. Киев задолжал Москве за газ два миллиарда долларов - в десять раз больше, чем Белоруссия. Но с Леонидом Кучмой, бывшим коммунистическим аппаратчиком, ставшим в 1994 году вторым президентом Украины, Путину было легче иметь дело, чем с Лукашенко. В октябре 2000 г. он согласился отсрочить выплату долгов Украины на десять лет по выгодной процентной ставке, после чего был достигнут прогресс по двум другим ключевым вопросам - продлению срока аренды российской военно-морской базы в Севастополе и делимитации сухопутной и морской границ.